Утром я проснулся в пустом доме и решил, что ещё сплю. Давно я не был дома один! Мать с Ленкой всегда дома, разве что отойдут в магазин или в поликлинику… Что ж, наверное, это к лучшему: мать, если бы была дома, наверное, не отпустила бы меня: «Ты простужен, сиди дома или иди в школу»… В школу и пойду, раз отец запер от меня сарай!

Я быстро оделся, записки, конечно, не оставил (а что я напишу?), побежал в школу и, пока наши были на уроках, попросил у трудовика брусок, две дощечки и молоток с гвоздями. А что мне было делать: соваться в сарай я уже боялся. Трудовик, конечно, поворчал и, конечно, спросил, что я буду мастерить. Я хотел соврать, что сломал ножку стола, но вовремя сообразил, что тогда мне дадут слишком маленький брусок, а крестяра-то был выше моего роста. Пришлось врать про целую сломанную скамейку.

– Не сделаешь один! – не поверил трудовик. – Погоди, освобожусь – помогу.

– Я хочу сам! – говорю. – Отец не будет ругаться, что сломал – будет ругаться, если совру, да ещё позову вас в сообщники.

Тогда трудовик заставил меня нарисовать эскиз сломанной скамейки, помог сделать чертёж, и всё это с перерывами на уроки, когда мне приходилось сидеть в уголке и ждать, а все спрашивали, чего я не на уроках… В конце концов трудовик выдал что требуется, когда на улице уже темнело.

Я летел с этими досками на кладбище как ужаленный и надеялся, что поможет. Не хотел работать дома: там мать с Ленкой – что я скажу? А когда явится отец, я вообще не хочу попадаться ему на глаза.

Кладбище вечером – тихое место, где хорошо думается и совсем не чистятся дороги, ни днём ни ночью! Я брёл, увязая по колено в снегу, к маленькой сторожке у самого входа. Сейчас мы с Петровичем быстренько всё сколотим!

Машина стояла на месте, заметённая снегом, крыльцо сторожки я тоже не сразу разглядел, пока не споткнулся о него и не полетел носом в дверь, роняя доски. Похоже, Петрович не очень-то любит чистить снег.

– Кто там? – За дверью послышались шаркающие шаги, и, прежде чем я успел встать и крикнуть, он открыл дверь. Дверь тоже замело, сторож приоткрыл всего на ладонь, высунул нос, сказал «А это ты! Помоги» – и мы стали расчищать снег дверью, чтобы она открылась: я дёргал, он толкал…

– Отец на работе занят… – Я дёргал дверь, ногой отгребая снег, она потихоньку подавалась, но очень-очень медленно. – Я принёс материал, давайте вместе сколотим и забудем уже.

– Это хорошо. – Сторож вроде толкал, а лицо было таким отрешённо-мечтательным, как будто он ещё не проснулся. Да сейчас часов пять, причём вечера!

– Петрович, я вас что, разбудил?

Дверь наконец подалась, и сторож вывалился ко мне, еле удержавшись за дверную ручку. В рубахе и трениках, по-домашнему, он тут же спохватился и цапнул с невидимой вешалки телогрейку:

– Ещё чего! Давай работать! Сделаем уже – и на пенсию с чистой совестью. – Он вернулся в дом за инструментами, они, видно, лежали где-то близко: я моргнуть не успел, как он вынырнул с ящиком. Пристроил брусок на заснеженное крыльцо и стал обрабатывать. – Шкури доски, чего стоишь! Где это занозистое взял…

– У трудовика. Отец сарай запирает. – Я расчистил ногой пятачок на ступеньке и пристроился шкурить дощечку. Ужасно хотелось рассказать Петровичу про ножи, про отца, но я отчего-то стеснялся. Может, боялся, что не поверит, или просто было неловко за отца. Мне казалось, я должен сам справляться, это же мой отец. Но только что-то не выходит у меня.

– На пенсию меня выпроваживают, – поделился Петрович. – А я и рад: в город поеду, к брату, он давно звал. Только как на пенсию, когда беспорядок такой, а? Вот сейчас сделаем, установим – и с чистой совестью…

– Разве могилу кто-нибудь навещает? – Я уже знал ответ.

– Что ты! Если бы навещали, тут бы уже вся деревня стояла на ушах: «Петрович за могилами не следит, кресты подменяет!» А так, от случайных зрителей: был крест, есть крест, всё нормально. Этот же Толяха всех своих перебил… Ты знаешь?

Я покачал головой – в надежде, что сторож расскажет что-то новое. Может, это и чушь, но мне это казалось важным.

– Всю родню перебил и в доме поджёг вместе с собой. С катушек съехал, не иначе. А ведь нормальный дядька был, столярничал, охоту уважал…

– Охоту? – Я вспомнил зайцев.

– Что ты! Пустой никогда не приходил – не знаю, где в нашем лесу столько зверя бы нашлось: мой отец мог днями пропадать – и явиться с одной уточкой. А этот как ёлка обвешанный шкурами возвращался. Говорят, секрет у него какой-то был.

– Что за секрет?

– Не знаю. Только не стоит такие могилы без креста оставлять, а то мало ли!

– Что «мало ли»?

Петрович отмахнулся и молча продолжил обрабатывать брусок. Я ещё пытался разговорить его про Толяху, про ночи на кладбище, но Петрович только отмахивался и отшучивался. Вдвоём мы быстро сделали крест (олифить не буду, так сойдёт), потом долго кипятили здоровенную кастрюлю воды на печке и, проливая кипяток под ноги, долго несли кастрюлю, лопаты, крест.

* * *

С чёрного камня на меня угрюмо смотрел Анатолий Степанов (А.С., как отец!), бородатый и жуткий, особенно если знаешь, кто такой. Я видел каждую черту на плохой древней фотографии и думал: как странно, я уже воспринимаю его как живого.

Из снега торчал обломок того креста. Петрович сказал «Ух!» – и мы вылили на него кастрюлю кипятка. Вокруг тут же образовалась весёлая весенняя лунка, обнажив чернозём, глубоко. Петрович воткнул лопату, надавил, велел мне помогать… какой же он был длинный – этот старый крест! Мы откапывали, наверное, полчаса, уже хотели идти за новой порцией кипятка, но обошлось. А когда достали обломок, длиной в руку, поднялся ветер.

– Сейчас, сейчас… – Петрович буркнул это себе под нос, как будто разговаривает не со мной. Я, конечно, переспросил: «Чего сейчас?», но он отмахнулся: – Давай новый ставить.

Новый он предусмотрительно заточил колышком. В мёрзлую, чуть подогретую кипятком землю он входил хорошо, но, казалось, Петровичу этого было мало. Он виснул на кресте, давил, велел мне тоже повиснуть. Земля хорошо промёрзла, крест ушёл на пару ладоней, а дальше не хотел. Петрович велел мне держать, а сам стал стучать сверху кувалдой, я всё время боялся, что мне достанется по голове.

А ветер шумел. Он дул в спину так, что я тюкался носом в несчастный крест. Как-то отдельно от ветра зашумели над головой лапы сосен, совсем рядом заскрипел огромный ствол, раскачиваясь, будто сейчас рухнет.

– Сейчас… – бубнил сторож, колотя кувалдой. Я уже не спрашивал, чего там «сейчас», больше всего мне хотелось побыстрее убраться отсюда. Ствол затрещал, на этот раз недвусмысленно, я вцепился в крест и подумал: как глупо будет погибнуть здесь. Ветер усиливался и щипал затылок, дерево трещало в самое ухо, я ждал, что вот сейчас оно меня накроет прямо тут и похоронит сразу в этой могиле…

Варежки пришлось снять, и пальцы, касаясь холодных гвоздей на кресте, тут же закоченели. Откуда их столько, этих гвоздей, вроде немного и вбивали… Пальцы окоченели совсем, а Петрович стучал и стучал своей кувалдой под свист ветра.

А потом кладбище замолчало. Раз – и тишина. Петрович больше не стучал, не скрипело дерево, и даже пальцы чудом перестали мёрзнуть.

– Готово! Замёрз?

Я покачал головой: всё, чего я хотел, это поскорее убраться отсюда, и, кажется, Петрович, тоже. – Идём. Поможешь лопаты занести да беги домой. Твои небось с ума сходят!

Это точно! Мать с Ленкой давно дома, а я ушёл, не сказав куда. Да и что бы я ей сказал?

От Петровича я не шёл – летел! Уже стемнело, и я боялся заблудиться: ночью на кладбище все могилы одинаковые. Но сторожка находится почти у самого входа, так что в деревню я вышел быстро.

* * *

Домой я бежал как ужаленный и выдумывал на ходу, что соврать. Где был – у Мишки или у Витька? А если они заходили, пока меня не было? Про Петровича матери говорить нельзя, а отца ещё нету, так что правду не скажешь. В школе? Хорошая мысль и почти правда: я ведь был сегодня в школе у трудовика… Так и скажу. Я влетел в дом с воплем «Я пришёл!» – навстречу мне с рёвом выскочила Ленка и вцепилась в ногу, потому что выше не доставала.

– Ты чего, инопланетное создание? – Я поднял её на руки, огляделся. В доме не горел свет. Вообще не горел: кое-какой свет уличных фонарей проникал в окна, я видел пустую кухню и полумрак большой комнаты.

– Мам, Ленка темноты испугалась! Что, опять авария? – Со светом у нас бывают перебои, я не удивился. Странно, что Ленка не привыкла и ревёт, она не боится темноты обычно…

– Мам? – Ленка замолчала и прислушалась вместе со мной. На кухне капала вода из рукомойника, тихо бубнило радио.

– Мам? – Тишина. Я щёлкнул выключателем, и в прихожей загорелся свет. Значит, нет никакой аварии? А чего мать с Ленкой в темноте сидят, и где вообще мать?

Я сковырнул валенки, прошёл в кухню, комнаты, везде зажигая свет. Матери не было. Должно быть, отошла ненадолго и задержалась дотемна. А Ленка до выключателей не достаёт, вот и осталась в темноте. Я опустил свою инопланетную сестру на пол, она тут же уселась за свой столик и с деловым видом принялась рисовать. В темноте не порисуешь, вот она и ревела.

После кладбища мне стало как-то легче на душе, но не настолько, чтобы забыть про доклад. Он стал казаться мне очень важным, как будто что-то интересное и серьёзное происходит у меня под носом, а я, дурак, не замечаю, потому что не знаю чего-то важного… Я даже есть не хотел: плюхнулся на кровать с книжкой, так и сидел до прихода отца.

Фара мотоцикла осветила двор, как раньше. Я прилип к стеклу, в надежде, что они возвращаются вдвоём, может, он её по дороге где-нибудь встретил. Но отец был один. Если не считать очередного зайца. Отец положил тушку на место сумок, рявкнул «Я пришёл!», стал разуваться. Я прикинулся ветошью, но потихоньку наблюдал за ним через полуоткрытую дверь. Не знаю, чего я ждал после кладбища. Все мистические ритуалы – это немножко самообман: вот я налью молочка домовому, пожгу полынь, чтобы жильцы попрятались, попрячу ножи, поколдую как волшебник из книжки – и ничего плохого не случится… Конечно случится, оно всегда случается, но липовому колдуну на какое-то время станет легче: он поверит, что может хоть что-то контролировать.

Отец прошёл на кухню (Чёрт, я там свет не выключил, сейчас он мне задаст!), скрипнул его стул.

– Кормить будут?

Отмалчиваться больше было нельзя. Я отложил книжку, вышел к нему и затараторил:

– Мать куда-то запропастилась, я разогрею что есть… – Полез в холодильник, стал метать на печку все кастрюли подряд.

Отец молча наблюдал. Складка над переносицей как будто разгладилась, и взгляд был не такой, как вчера.

– Всё болеешь?

– Немного. В школу уже хочу, надоело дома торчать.

– Правильно, с друзьями-то, поди, веселее. И эта ваша, как её… Меньше с уроками пристаёт. – Он издал странный звук: как будто его душат, а он смеётся. Он что, в хорошем настроении?

– Рад, что мотоцикл нашёлся?

– А то! Теперь не надо Николая просить, сам катаюсь. Тебе тоже учиться пора, большой уже. Вот снег растает…

Я расставлял тарелки, боясь стукнуть о стол и спугнуть отцовское благодушие. Неужели крест помог? Почему нет-то, в конце концов мы починили сломанное – точнее, сделали заново, мы заткнули эту дыру в могиле этого АС, этого Толяхи, который мне по ночам снится… Он правда снился последние ночи. Жуткий, с бородой, в моём сне он бродил по дому и ворчал: «Ни одного нормального ножа в доме, ни одного!»

Потом мы ужинали втроём. Я помалкивал, чтобы нечаянно не рассердить отца снова, и всё прислушивался, не идёт ли мать. Стемнело-то уже давно, но было ещё не поздно, я надеялся, что она засиделась где-то в гостях, хотя на душе было всё равно неспокойно. После ужина отец сказал «Спасибо» и ушёл в сарай разделывать свою добычу. «Охоту уважал. Был у него секрет».

Я мыл посуду и прислушивался, не стукнула ли калитка. Она застучала, когда настало время детской передачи, и я каждый раз выскакивал в прихожую смотреть, кто идёт. В дом как на собрание прибывали мамы с детьми. Я спрашивал каждую, не видели ли они нашу, те качали головами: «Со вчера не видела. Она должна была зайти с утра – и нет, я думала, забыла, может»; «А чего она в магазин не зашла, я отложила ей чего-то там»; «Не, не видела».

Я разлил чай взрослым на кухне, включил детям «Спокойной ночи» в комнате и даже немножко поболтал с Надькой, а то обидится. Не выдержал и пошёл одеваться. Отец не убьёт, он зайцем занят.

* * *

Холодный воздух после тёплого дома так шибанул в лицо, что я закашлялся и чуть не передумал. Надо всё-таки сказать отцу, что я ушёл, а то точно убьёт. Не хотелось, ой как не хотелось, ещё и не пустит, пожалуй, но всё-таки надо.

Из-за приоткрытой двери сараюхи бил тусклый свет: отец включил одинокую лампочку под потолком и оглушительно лязгал железом. Звук был такой, будто двое дерутся на шпагах с космической скоростью. Я побоялся заходить, встал на пороге. Отец стоял боком ко мне, склонившись над точилом, и действительно обтачивал какую-то плоскую железку. Он делал нож.

Я встал и молча стал ждать, пока он обратит на меня внимание, ну или отнимет железку от камня, а то ещё рука дрогнет, можно пораниться. Железо на камне оглушительно звенело, лязгало, пускало искры, мерзкий звук, как у стоматолога. Будущий нож был длиной сантиметров тридцать. Я стоял, наверное, минуты три и думал, оглохну.

Наконец точило смолкло с глухим воем. Отец отнял нож, уже почти готовый, и смахнул тряпкой железную пыль с лезвия.

– Пап…

– Ну вот, а то ни одного нормального ножа в доме не было… Чего тебе?

– Пойду по соседям пройдусь, мать куда-то запропастилась.

– Да гостит где-нибудь… Иди-иди, мне ещё этого разделать надо, – он кивнул на белое пятно на полу, а я пошёл.

* * *

Улица была освещена как на праздник, наконец-то починили фонарь. Мороз предательски пощипывал: влетит мне от матери, когда увидит, что я больной выскочил – ну да сама виновата, нечего по гостям засиживаться.

Свой обход я начал с бабы Маши, она живёт в соседнем доме, я бегаю к ней за молоком по утрам, кажется, она единственная на две деревни, у кого есть корова – злющая и рыжая. У бабы Маши есть дочь, тётя Таня, она парикмахер, и я её не люблю: нас с отцом, да всех мальчишек в деревне, она оболванивает налысо, чтобы надолго хватило. При этом она пользуется ручной машинкой для стрижки, всегда ненаточенной, от этого больно выдираются волосы. С матерью она обходится деликатнее, и они вроде как дружат. Их сын Валька прибегает к нам на «Спокойной ночи» один, и я его, конечно, не спросил, не у них ли мать.

Свет у них горел, он у всех горел, время детское, я поднялся на крыльцо, споткнулся о веник, вошёл. У бабы Маши с порога попадаешь в огромную кухню на полдома, с огромным столом человек на двенадцать, я только в кино такие видел. Женщины сидели в разных концах этого стола, пили чай, и уже было понятно, что матери тут нет.

– Ты чего, Коль? – спросила тётя Таня вместо «Здрасте».

– Ты же болеешь! – спохватилась баба Маша. – Чего вскочил?

Самое противное в деревне – это то, что все соседи про тебя всё знают.

– Мать куда-то запропастилась.

– Наверное, к Аленьсьевым пошла. Там вроде что-то празднуют.

– Да нет, это у Ивановых!

– А я тебе говорю…

Вот чего мне не хотелось – так это слушать их споры:

– Забегу туда и туда. Спасибодосвидания. – Я смотался быстрее, чем они успели мне ответить.

Следующий дом был Аленьсьевых, это дом Витька. Заодно спрошу про Мишкин фрегат, как он там. Я поднялся на крыльцо и только тогда заметил, что в доме не горит свет. И ещё веник стоит припёртый к двери снаружи: куда это все ушли?

Ивановы жили через две улицы, я по дороге зашёл к Галине Ивановне (может, мать за каким рецептом для меня пошла), дома была только её дочка Татьянка, и она сделала мне втык.

– С ума сошёл – по морозу бегать?! Хочешь рецидив?

Я не знал, что такое рецидив, поэтому молча показал ей язык и ушёл. На два года младше меня, а воображает!

Заглянул к Мишке. Витёк был там же, они ещё делали фрегат, без меня. В другое время я бы остался, а тогда еле отбился от них, побежал к Ивановым. Эти действительно праздновали. Ещё со двора я услышал, как Миансарова сочувствует чёрному коту и дом трясётся под ногами остальных сочувствующих. Если мать там, то чего отец не пошёл? Ну да, заяц. Но он бы знал… Или забыл.

Я вошёл, захлебнулся папиросным дымом, закашлялся и подумал, что если мать здесь, я найду её не сразу. Тут было, наверное, полдеревни: англичанка болтала с физичкой, физруком и продавщицей из магазина, Оксанка-медсестра что-то втолковывала Лёшке Иванову, ещё одному моему однокласснику, мы не очень-то дружим, но в этот момент я его пожалел: почти все учителя в твоём доме – что за наказание!

Я шарил глазами по толпе курящих и танцующих – и не видел матери.

– Коль, ты чего? – Анька, Лёшкина младшая сестра. Она не вредная, но любопытная – жуть!

– Мать куда-то запропастилась.

– Не, не у нас.

* * *

Время приближалось к одиннадцати. Может, она дома давно, а я тут бегаю по морозу. Скорее всего, так и есть, Ленке давно надо спать, мать не будет так задерживаться, чтобы пострадал детский режим. Знает, что без неё не уложим.

В нашем доме было почти темно, если не считать тусклого света телевизора из большой комнаты. Если смотрят телик – значит, Ленку уложили. И значит, мать дома, иначе Ленку не уложить. Наконец-то! Я ворвался в дом, стараясь топать тихо. Навстречу мне из кухни вышел отец:

– Ну и где тебя носило?

– Я ж тебе говорил! Мать пришла?

– Нет…

К нам выскочила Ленка, радостная, что не гонят спать, и что-то затараторила на своём малышачьем.

– Давай уложим и пойдём…

– Нет уж, сиди дома. Я сам схожу. – Он вышел в прихожую и стал обуваться. Я пошёл укладывать Ленку. – Везде был?

Я стал громко из большой комнаты перечислять, где я был. Ленка от этого не укладывалась, хныкала, отец разорался, что я ребёнка нормально уложить не могу без концерта… Ленка уснула под наш скандал. Когда отец ушёл, она уже мирно спала.