Утром, когда мать пришла будить меня в школу, я еле продрал глаза. Надо было вставать и бежать, а я пошевелиться толком не мог, будто был сделан из теста. Если вчера я умирал от холода, то сегодня я весь горел и, кажется, расплавился уже и прилип к кровати.

Матери было некогда стоять у меня над душой, она убежала, в надежде, что я не маленький и встану как-нибудь сам. А я не мог. Я слышал, как она топает по дому, собирая на работу отца, как, шумно звеня посудой, кормит Ленку, как забегает ко мне, покрикивая «Не встал ещё?!». Когда отец хлопнул дверью, я подумал: «А как же он на работу-то поедет?» – и опять уснул. Последнее, что я слышал, это «Врача, что ли, вызвать?», кивнул, хотя мать кричала из соседней комнаты, и отрубился.

Галина Ивановна, наш врач, действительно приходила, с ней Оксанка – вредная медсестра. Мать, похоже, потихоньку нашептала им, что со мной случилось, поэтому обе обошлись без своих обычных нотаций «а не будешь ходить раздетым на мороз» и так далее.

Странно, но когда они ушли (мать с Ленкой тоже, в аптеку), мне сразу стало легче. Я прямо чувствовал себя симулянтом. Выпил оставленный матерью чай с малиной, завернулся в одеяло и даже пытался почитать, но буквы плыли перед глазами и уходили куда-то вверх. На дощатом потолке сидел мой верный паук Юп, он правда чуть рыжеватый и мохнатый, если приглядеться. Мать его, конечно, не любит, но смирилась. Зато Ленка обожает и всё время пытается накормить чем-нибудь, чего пауки не едят. Не знаю, как она забирается на такую верхотуру – наверное, ставит на кровать табуретку или что повыше, потому что стоя на кровати она не достаёт. Давно хочу её застукать, и никак не получается. Приходится потом ворчать, объяснять – но это же Ленка! Моя сестра – с другой планеты, ей объяснять бесполезно. Поэтому я молча выгребаю из паутины конфеты и мелкие кусочки хлеба. Юп не сердится, потому что потом я ловлю ему мух.

Я помахал ему, он шевельнулся в ответ: для паука это уже много, целая приветственная речь.

– Сегодня сам охотишься, – говорю. – Я тут немножко заболел. Все в школе, а я валяюсь, это хорошо. Но потом все пойдут за школу на каток играть в хоккей…

В ногах за кроватью у меня красовалась новенькая клюшка, она так и блестела на солнышке! Обидно, когда у тебя новенькая клюшка, а ты заболел как дурак. Я размечтался, как выйду с ней на лёд. У всех самоделки, только у меня будет настоящая! Витька, конечно, сразу начнёт отбирать. Я дам ему пару раз отбить шайбу, друг всё-таки, но и хватит с него. Она же новая, мне самому не терпится попробовать её в деле!

– На льду Николай Сапрыкин, Советский Союз! – Я привстал, схватил свою новую клюшку и наподдал тапочке у кровати, чтобы улетела в высокий порожек. – Гол!

– Чего разорался? – В дом вошёл Витёк. Лёгок на помине! Я запрыгал сидя на кровати, чтобы пружины раскачались как следует, и завопил:

– Витёк прогуливает! Ура!

– Да не прогуливаю я! Первые две физры, а у меня освобождение. Думал поспать как человек. Лежу смотрю в окно: наши на лыжах идут, а тебя нет. Решил зайти… Ух ты, настоящая! – Он отобрал у меня клюшку и стал гонять по комнате оставшуюся тапочку, сбивая нитяные половички: – Виктор Чураков вырывается вперёд, обходит защиту, го-ол!

«Гол!» заорали мы вместе. Я был так рад ему, что даже клюшки было не жалко. После вчерашнего жуткого дня мне не терпелось с кем-то поделиться. Тапочка улетела за порог в коридор, присоединившись к первой, Витёк победно взмахнул руками – и конечно задел клюшкой книжную полку. На меня рухнул Пушкин всей своей тяжестью, но я не обиделся. Витёк с размаху сел на мою кровать и стал раскачивать пружины:

– Говори: чего валяешься?

– Я не валяюсь, я болею. На меня, если хочешь знать, вчера бандиты напали.

– Чего?!

– Того! Отца спроси вечером, если не веришь. – И я выложил ему всё, что было вчера. Ну, кроме креста, конечно.

Витёк слушал открыв рот, всё-таки он настоящий друг, даже ни разу не перебил. Хотя я на его месте перебивал на каждом слове и переспрашивал по сто раз. Бандитов мы видим только в кино – как тут не переспросить?

– …Сторож на кладбище нас подобрал и отвёз домой, иначе бы насмерть замёрзли. – Я показал ему пальцы с шелушащейся красноватой кожей. Галина Ивановна сказала, что видала и похуже, но выглядело всё равно впечатляюще.

– Вы правда ночью через кладбище шли?

– Сперва шли, потом ехали. Петрович сплетничал о покойниках. – Мне вдруг стало жутко смешно от этой ситуации, и я захохотал как ненормальный.

– Погоди, о чём сплетничал-то?

Я пересказал незавершённый рассказ сторожа о странном мужике, который убийца, но говорил, что его семья пропала в лесу, а оказалось, не там… С моих слов выходила полная ерунда, отец же не дал Петровичу досказать, наверное боялся, что я не усну, ха-ха! Но Витёк проникся:

– Точно, это Толяха! Меня им бабка в детстве пугала: «Не будешь спать – Толяха придёт»…

Я опять загоготал, но Витёк неожиданно обиделся:

– Я тоже думал – ерунда, а потом порасспрашивал. Он на самом деле существовал. И не так давно: мать помнит и бабка. Он какой-то кружок вроде вёл, где вырезают по дереву. Ну как кружок – просто все приходили к нему по вечерам, что-то там мастерили, вырезали. Школы не было толком, все собирались у нас и учились. Бабка русский вела, этот, значит, у себя дома мальчишек обучал всякому ремеслу… Так вот, однажды выкорчевал этот Толяха пенёк где-то у леса. Понадобился ему для поделок, табуретку, что ли, делать надумал. А под пеньком – скелет, все ребята из деревни бегали на него смотреть.

– Военный?

– Вряд ли, если дерево сверху успело вырасти да его успели спилить… И вот после этого скелета стал тот Толяха сам не свой. Ни с кем не разговаривал, про ребят забыл, злющий стал какой-то. А однажды, прямо средь бела дня, занимаются все у нас дома. Мать смотрит в окно, а там этот Толяха свой же дом поджигает.

– Зачем?

– А спроси! Она даже не поняла сперва, что происходит: ну, ходит мужик, поливает чем-то домик – может, от вредителя, мало ли! А потом раз: домик вспыхивает, а мужик ныряет внутрь и запирается.

– Иди ты!

– В классе, конечно, тарарам, кого училка удержала, остались, остальные – помогать тушить… В общем, сгорел этот Толяха, и не один. С ним его семья, якобы пропавшая в лесу на днях, и почтальон.

– Он-то откуда?

– Я думаю, он своих убил, а потом испугался и решил уничтожить следы. А почтальон просто зашёл не вовремя – ненужный свидетель. И самое интересное: бабка говорит, что это не он сам сделал.

– А кто тогда?

– Смеяться не будешь?

– Что ж тут смешного!

– Бабка говорит, что после скелета в Толяху что-то вселилось. Душа не душа, что-то плохое, что принадлежало скелету при жизни. Она даже говорила, как это называется: подселенец, лярва, лихоманка…

– Лихоманкой мать Ленку зовёт, когда та кашу есть не хочет! – говорю. – Я не буду смеяться, но это глупо. Скажи лучше, что со скелетом сделали.

– Вроде куда-то увезли, перезахоронили… Да что тебе скелет! Пустой не страшен. Страшно, когда люди меняются!

– Устное народное творчество. У кого бабайка, а у нас Толяха: мёртвый мужик с душой скелета!

– Да ну тебя!

Тут вернулись из аптеки мать с Ленкой, Витёк вспомнил, что ему ещё на уроки, и быстро убежал. Мать оценила бардак, который мы успели устроить, дала мне горькую микстуру и сказала, что я симулянт, но температуру всё-таки померила и осталась недовольна:

– Больной, а скачешь – марш в постель!

Как будто я был не в постели.

* * *

Я надеялся, Витёк зайдёт после уроков, захватит Мишку, чтобы вместе поиграть в морской бой, скучно было ужасно. Мать запретила мне выходить, даже к телевизору в большой комнате, а читать отчего-то не хотелось. Но вместо Витька и Мишки припёрлась Верховцева, староста. Я её увидел в окно – с моей кровати весь двор видно – и очень захотел заболеть сильнее. Она жутко противная, эта Верховцева, ей до всего и до всех есть дело. В прошлом году, в мае, когда мы с Мишкой и Витьком сбежали в кругосветное путешествие на плоту по реке – кто поднял на уши всю деревню и даже милицию в городе? И-ирочка – даже имя звучит противно. Нет, я не маленький, я понимаю, что далеко бы мы не уплыли на нашем плоту: Витёк плохо скрепил доски, и мы пошли ко дну в самом начале пути. Но ей-то, Верховцевой, какое дело?! Такая она во всём. Не удивлюсь, если пришла выяснять, почему я не был в школе. С ней не прогуляешь!

Верховцева шумно обметала валенки на крыльце, я быстро нацепил рубашку поверх майки, влез в треники, натянул одеяло на уши и сделал вид, что сплю.

– Здрасте, теть Кать. Коля дома? – Какой противный голос! Ничего, что Ленка спит?

– Тише, Ирочка, тише! – мать шипела так театрально, что я всё слышал. – У меня младшая спит, а ты проходи потихоньку.

– Я тоже сплю! – буркнул я, и они обе захихикали, ужасно обидно. Я правда почувствовал слабость впервые с утра, это всё из-за этой Верховцевой!

Верховцева вошла, даже не постучалась, и тулуп не сняла, спасибо хоть без валенок. Приоткрыла дверь, поводила любопытным носом туда-сюда, оценила бардак на столе, провела пальцем, проверяя пыль, и всё-таки поставила чистенький свой портфельчик.

– Привет, Сапрыкин.

Притворяться было бесполезно.

– Чего тебе? – спрашиваю.

– Не мне, а тебе. Почему в школе не был?

– Почему надо, тебе знать не надо. Болею я, понятно?

– Что ж тут непонятного. Ладно, я по делу: мы тут распределяли темы внешкольных докладов. Поскольку тебя не было, то класс решил дать тебе «Волшебные существа в устном народном творчестве». Я взяла в библиотеке книги…

– Погоди, – говорю, – какие ещё книги?! Меня вообще кто-нибудь спросил?!

– Так и знала, что будешь упираться. Извини, но «Танки Второй мировой войны» взял твой обожаемый Виктор.

– А Мишка что взял?

– Сам как думаешь? Судостроение – что ещё мог взять Мишка.

Я расстроился. У всех нормальные темы докладов, думаю, даже Верховцева взяла себе что-то приличное – а я? «Класс решил!» Витёк не мог за меня вступиться? Друг называется!

– А себе ты что взяла?

– Бабочек. Хочешь, поменяемся.

– Ещё чего! Давай свои волшебные существа и не мозоль глаза.

Верховцева быстро выложила на стол несколько потрёпанных книг, да ещё объяснила мне как маленькому: «Библиотечные, не порви». Я кашлянул на неё так, что бантики вздрогнули.

– Тут ещё уроки на завтра…

– Завтра я тоже болею. Завтра приходи!

В соседней комнате послышался шум – мы разбудили Ленку, она всегда спрыгивает с кровати так, чтобы дом затрясся. Ленка вбежала в комнату (ей же любопытно, чего мы разорались), уставилась на Верховцеву. Та, вместо того чтобы поздороваться как все люди, начала сюсюкать:

– Ой, какая девочка проснулась! Привет!

Ленка что-то пролепетала на своём малышачьем, стащила со стола портфель Верховцевой, ловко открыла пряжку (натренировалась на моём) и стала потрошить. Я завопил «Мам!», зная, чем кончаются Ленкины раскопки (она любит вытряхивать всё и отовсюду, возраст такой), но Верховцева среагировала быстрее:

– Спасибо, Леночка, – и с невозмутимым лицом взяла у моей сестры учебник алгебры, пролистала… – Сегодня ничего нового не было, но на днях контрольная, так что уроки делать придётся.

Вошла мать, неся перед собой поднос с двумя чашками чая и свежими пирогами:

– Перекусите, Ир, ему нельзя перегружаться, ещё в себя не пришёл. Они с отцом намёрзлись вчера – он тебе не рассказывал?

– Мам!

Но мать уже уселась у меня в ногах и начала выкладывать этой дуре о наших вчерашних приключениях.

Я не перебивал, молча жевал пироги и исподтишка показывал Ирке язык. Ленка, оставленная без присмотра, счастливо потрошила портфель старосты, вываливая всё на пол. Верховцева только слушала открыв рот и сочувственно кивала.

Она проторчала до вечера и конечно заставила меня делать уроки. Я ругался, ныл, что болею, замахивался клюшкой (старой, понятное дело, ещё чего – на Верховцеву новую тратить!), но мы сделали всё, что она принесла.

– Завтра ещё приду, – пригрозила на прощание Верховцева, сгребая с пола разбросанные Ленкой тетрадки. Обидно, но, кажется, она ушла довольная.

* * *

Когда уже давно стемнело, моё окно осветила фара мотоцикла: сосед дядя Коля приехал с работы. Он остановился у нашего двора: значит, отец с ним. Они в одном месте работают, чего ж не подвезти. Я встал, принёс наконец из коридора свои зафутболенные тапочки и пошёл встречать. Перешагнул через высокий порожек, вышел в коридор, включил свет. Отец открыл дверь, на меня пахнуло морозным воздухом, в коридор влетел морозный пар. Я закашлялся.

– Ну-ка брысь в кровать! – рявкнул он, замахнувшись на меня чем-то белым и меховым.

От неожиданности я отпрянул, споткнулся о порожек собственной комнаты, да так и растянулся на полу.

– Ну что ты тут по полу валяешься, иди в кровать, кому сказал!

Я торопливо поднимался, соображая про себя, что не так. А не так было всё. Отец со мной никогда так не разговаривает: случилось что?

– Ты чего, пап? Из-за мотоцикла, да? А в милиции был?

– Можно мне разуться спокойно и пожрать?! Был. Сказали «будем искать», как будто будут. – Лицо у него было злющее и какое-то странное. Я таращился, стоя у порога, не решаясь ни выйти, ни остаться. Отец выглядел усталым, но дело не в этом: лицо было каким-то чужим, может быть из-за разбитой брови… Точно, бровь! Вчера эти здорово разбили ему бровь, а теперь на том месте не было и следа. Я шагнул к нему навстречу и уставился в лицо: как такое может быть? Такие раны не заживают за сутки, они и за месяц-то не очень, всё равно остаётся шрам.

Отец перехватил мой взгляд, и на переносице у него собралась нехорошая складка:

– Что?

– Твоя бровь зажила…

– Какая ещё бровь, дай человеку в себя прийти! – Он разулся, прошёл мимо меня на кухню, бросив в прихожей что-то белое. Я проследил взглядом и наконец разглядел: заяц!

В освещённой прихожей, в углу, куда мать сумки сваливает, когда приходит из магазина, лежала белая тушка зайца. У него были удивлённо вытаращенные глаза, как будто он не понимал, куда попал, и пасть, распахнутая в жутком незаячьем оскале, как у хищника. Я, конечно, видел раньше зайцев, но не так близко и не так жутко. Не знал, что у них такие длиннющие зубы и такие огромные тёмно-коричневые глаза.

Ленка тоже увидела. Подбежала с восторженным воплем, но отец её отогнал:

– Отойди, укусит!

Заяц лежал безжизненной тушкой на полу. Его задние лапы были растопырены в разные стороны, как будто он ещё готов бежать.

– Он что, ещё жив?

– А чёрт его знает! Попал в луч фары, да так и бежал перед нами, пока не задавили. Дурные они всё-таки…

Мать вышла в коридор, взяла Ленку на руки и носком тапочки потрогала зайца:

– Что будешь делать?

– Шапку. Кормить будут?

– Убери его. – Мать зазвенела на кухне посудой. – Скоро малыши придут, а у нас тут…

– Да что ж это делается-то! – Отец выскочил в тапочках, подхватив в прихожей тушку зайца, выбежал на улицу, хлопнув дверью посильнее. Мать выглянула ко мне в коридор:

– Вы что, поссориться успели?

Я покачал головой:

– Я думал, вы успели.

Мать засмеялась, но легче мне не стало. К тому же разболелась голова: Галина Ивановна предупреждала, что к вечеру температура поползёт вверх. Я сел на свой высокий порожек между коридором и моей комнатой и таращился на дверь, пока отец не вошёл. Он раздражённо глянул на меня (бровь была совершенно целой) и рявкнул:

– Туда или сюда?!

– Не решил ещё… Ты из-за мотоцикла, да?

– Что? – не понял отец. Он правда не понял или притворяется?

– Злишься на меня.

– Никто на тебя не злится, просто не торчи тут уже, иди или туда, или сюда! – Он говорил это так, будто сейчас на меня набросится. Наверное, всё-таки из-за мотоцикла.

– Не расстраивайся, может, ещё найдут. – Я встал и пошёл к себе. Всё-таки температура поднималась.

Лёг и выключился, и всё равно в полусне слышал, как на кухне переругиваются родители: мать была недовольна принесённым зайцем, отец, кажется, вообще всем был недоволен. Потом захлопала входная дверь: это соседские дети бежали к нам смотреть «Спокойной ночи». Они галдели, смеялись. Я хотел крикнуть соседскому Вальке, чтобы взял мою старую клюшку, но подумал, что его мать может не пустить, решит, что я заразный, хотя это не так. Лучше потом, когда поправлюсь.

…Их матери болтали с моей на кухне, и каждая считала своим долгом высказаться по поводу нашего бедного мотоцикла. Думаю, мать тоже была не в восторге от этих разговоров. Отец громко возился в сарае, стоящем вплотную к дому, прямо у моей стены, и я слышал всё.

Как отец шарил по стенке, перебирая висящие на гвоздях инструменты: у нас нет никакой скотины, и на охоту отец тоже не ходит, я вообще не думаю, что он умеет разделывать туши, а инструмента для этого и подавно нет. Значит, будет импровизировать. Как будто подслушав мои мысли, отец хлопнул дверью, прошёл к дому, скрипя снегом под моим окном, вошёл:

– Дай нож поострее.

Мать молча и торопливо зазвенела столовыми приборами, вынесла в коридор какой-то нож, он отцу не понравился:

– А нормального нет?

– Этот самый острый. Хочешь, сам посмотри.

Они прошли на кухню и долго звенели ножами, отец ворчал, мать оправдывалась, как будто она виновата. Наконец он нашёл что-то подходящее, ещё один проход у меня под окнами к сараю, хлопнула дверь, тишина.

Мне казалось, я услышу, как будут разделывать несчастного зайца, и ещё я почему-то боялся, что он вскочит и закричит. Но в сарае было тихо. Иногда звякало какое-то железо, грохнуло разок жестяное ведро… Лязг железа, шум пилы и даже, кажется, ругательства, но может быть, они мне уже и приснились, потому что я не помню, как уходили дети. Помню, что гадал, что отец там делает так долго, потом вспомнил: есть же ещё крест. Кроме зайца надо сделать крест! Хотел ему крикнуть, чтобы завтра завернул его во что-нибудь, прежде чем нести Петровичу, а то как с такой штуковиной идти через всю деревню. А потом уснул.