Лес и вправду быстро кончился, и как-то незаметно, по-партизански, стихла метель. Как будто про неё забыли, она и стихла. А я забыл уже всё на свете, кроме своих окоченевших пальцев на ногах. Уже стемнело, я шёл за чёрной тенью отцовской спины и думал, что когда солдаты в кино доходят до штаба и падают, это не кино – в смысле так и правда бывает. Дойду до дома – и упаду. Нет, до бани дойду! Мать собиралась топить с утра, чтобы искупать Ленку, думаю, там не остыло ещё. Да мне жарко и не надо. На меня сейчас только дыхни, и я отогреюсь. Так бывает, когда сильно замёрз: от комнатной температуры пальцы ломит, и кажется она кипятком.

Дойду до бани – и упаду. Буду лежать на горячем дощатом полу и просто дышать нормальным тёплым воздухом, пусть пальцы ломит, я потерплю, но зато отогреюсь.

Мороз вцепился в лицо сквозь шарф и не отпускал. Шарф, без того колючий и почему-то мокрый, кололся ещё больше и даже, кажется, натирал кожу. Приду с мозолью на физиономии в школу, Витька будет смеяться, скажет: «Тебя что, по асфальту тащили?!», а Стёпка такой: «Нет, он просто уснул на труде и включил станок». Темно, холодно, и всё вокруг синее, даже деревья вдоль дороги. Школа казалась такой далёкой, такой нереальной, мне не верилось, что я когда-нибудь там окажусь. Пусть смеются! Лишь бы были.

Клюшка из тёплого обработанного, гладенького дерева оказалась неожиданно ледяной, она холодила даже сквозь рукавицы. Я перекладывал её из руки в руку, но согреться уже не надеялся – так, только чтобы не замёрзнуть ещё сильнее. Лицо саднило. Я просунул рукавицу под шарф и кое-как натянул на лицо высокий воротник свитера. На секунду стало теплее и легче, а потом – хуже: от моего дыхания воротник тут же промок, и теперь холод нападал с новой силой – на мокрое-то!

Лес и дорога, бесконечный лес и дорога. Эти на нашем мотоцикле небось уже приехали в тепло, сидят и смеются над нами. Или наоборот – вообще не вспоминают, у кого они там угнали мотоцикл: если они бандиты, то они часто делают что-то похожее, они привыкли не вспоминать, не думать. От этой мысли было особенно обидно и щипало в глазах. Нельзя реветь, ещё больше замёрзнешь, а так хотелось! Ух, я бы этих бандитов самих бы выгнал на мороз – голышом, можно даже на мотоцикле, не жалко. Обязательно на мотоцикле, чтобы ещё ветерком обдувало! Чтобы ехали-ехали по морозу, и сосульки вырастали на волосах и бороде, если она есть. А если нет – в дороге отрастёт и всё равно покроется сосульками. А когда все накатаются, чтобы кто-нибудь голую ногу о глушитель обжёг, а лучше все по очереди, чтобы поняли!.. Я представлял себе эту картину, было смешно, но от этого почему-то ещё больше хотелось плакать.

Отцовская спина впереди маячила чёрной горой, переваливаясь с боку на бок, как медведь в мультфильмах. Чтобы отвлечься, я стал потихоньку считать его шаги: раз-два, раз-два.

– Ты как? – В лицо теперь не дуло, и отцу стало легче болтать. А я стучал зубами, глотал слёзы и болтать не очень-то хотел.

– Замёрз.

– Сейчас срежем через кладбище, а там до дома рукой подать. – Он свернул на обочину, лихо съехал на спине вниз по склону. Встал на ноги и приготовился ловить меня. – Ну?

Я как представил, что опять садиться в мокрый злой снег, как он набьётся под полушубок, в валенки, а уж в отцовские огромные рукавицы… Не хочу, я не выдержу! Я чувствовал, что если сяду, то обратно не разогнусь, сломаюсь пополам, как сосулька: раз – и всё!

– Не спи – замёрзнешь!

Тогда я стал спускаться стоя, потихоньку переставляя ноги мелкими шажочками: раз-два, раз-два… Снег подо мной провалился, я зачерпнул полный валенок, попробовал опереться на клюшку, подвернул ногу. Лодыжку резанула свежая, неморозная боль, в лицо опять вцепился снег, и я скатился к валенкам отца.

– Говорил, съезжай на заднице! Цел?

Я был не цел – я был убит. Больше всего хотелось, чтобы кто-нибудь выскочил из-за креста на старом кладбище, прицелился в меня деревяшкой и крикнул «пиф-паф!». Тогда можно с чистой совестью не вставать, остаться здесь и умереть как герой, благо кладбище совсем рядом. Но разве отец даст?!

Я сел, попытался встать – и в лодыжку вцепилась такая боль, что стало ясно: не мороз. Я взвыл, плюхнулся обратно и сделал то, что давно хотел: задрал штанину, снял носок и валенок и стал потирать замёрзшую ушибленную ногу. Сразу стало легче, хотя и больнее, но легче, это трудно объяснить, но в тот момент меня проще было пристрелить из деревяшки, чем заставить прекратить.

– Эй, ты, не дури! – Отец подскочил, вцепился в мою ногу сам и стал рассматривать-ощупывать, как будто он тут врач и что-то в этом понимает… – Вывихнул, поздравляю. За что мне это?! – он добавил ещё несколько слов, подходящих к случаю, потом попытался вправить мне вывих, но я так орал, больше с перепугу, чем от боли, что он оставил меня в покое. Ну как оставил: велел обуваться и хромать за ним, пока мы не околели тут вдвоём.

Смешно, но нога почти согрелась, но когда я влез обратно в мокрый валенок, полный снега, мороз радостно вцепился снова своими жуткими зубами. Встал. Могу. Шагнул. Больно, но можно. Если наступать на внутреннюю сторону стопы, то можно вполне сносно идти.

– Вот и молодчина, давай! – поддержал отец и пошёл вперёд к низкому заборчику кладбища.

Заборчик он перешагнул, а мне с моей ногой пришлось перелезать. Территория почти не освещалась, но до нас ещё дотягивались фонари с дороги. Сейчас мы его пройдём насквозь, оно небольшое, потом ещё немножечко – и мы дома. Это я говорил себе, уже не веря, что когда-нибудь окажусь дома.

В темноте поблёскивали чёрные камни памятников, серые кресты торчали над сугробами-могилами. Отец находил какие-то проходы между ними, но они были нерасчищены, мы продирались по колено в сугробах. Небольшое-то небольшое, а застрять тут можно до утра с этими сугробами. Мне казалось, у меня уже полные штаны снега. Болело всё: лицо, пальцы, обе ноги. Я шёл опираясь на клюшку, как старый дед, и думал: «Не упасть бы».

Отец шёл впереди, взрывая сугробы, протаптывая мне дорожку и тихо ругаясь.

– Ты как?

– Жив.

– Не страшно тебе? Ночь, кладбище?

Смешно, но если бы он не сказал, я бы вообще об этом не подумал. Меня слишком занимал холод и моя больная нога, чтобы думать о чём-то ещё, даже что это ночь на кладбище… Чушь это всё! Мои ноги!

– Страшно, что ноги отморозить могу. А кладбище не страшно.

– Вот и молодец, вот и смельчак. Сейчас ещё маленький километр, может полтора, и всё кончится.

Я подумал, что для меня всё может кончиться гораздо раньше. Мне хотелось упасть в снег и орать, так я замёрз, а потом никогда не вставать. Партизан геройски погиб в сугробе. Ещё я подумал, что отец хорохорится, чтобы не терять свой родительский авторитет, шутит, подбадривает, а сам чувствует себя не лучше. Мне было плохо видно его лицо, но я различал, какое оно бледное в этой темноте. Он шёл как экскаватор, взрывая снег, чтобы у меня был колея, а я и по ней-то еле хромал и даже не пикнул, когда опять споткнулся. Чтобы не наступать на вывихнутую ногу ещё раз, я отклонился в другую сторону, опёрся на клюшку, но равновесия не удержал. Под ногу попалась низкая оградка чьей-то могилы, по виску мазнуло что-то тяжёлое, и на маленькую секунду я перестал чувствовать холод.

* * *

Я открыл глаза и увидел звёздное небо. Высокое, синее. Не успел глянуть, как холод снова накинулся на меня, добавив ещё боль в виске: кажется, я тюкнулся башкой о чей-то могильный камень. Отец сидел у меня в ногах и как-то странно дышал.

Его спина вздрагивала, как будто он едет на мотоцикле по неровной дороге. Рукавицами он вцепился себе в волосы, закрывая лицо. Он что, плачет?!

Потрясённый открытием, я затаил дыхание и прислушался. Отец, мой отец, который всё может и ничего не боится, который может только ругаться и шутить, а третьего состояния у него нет – он плакал. Кажется, тогда мне и стало по-настоящему страшно. Не от ночи, не от кладбища, даже не от холода. Хотя нет, от него. Если отец плачет – значит, мы правда можем замёрзнуть здесь насмерть или что-то вроде…

Я так и таращился на него, боясь пошевелиться: казалось, если он увидит, что я подглядываю – здорово рассердится. Не знаю почему, я молчал и, кажется, даже не дышал. Хотя чего подглядываю – не подглядываю я, просто я здесь… Холод держал меня уже целиком. Я словно вмёрз в эту землю ногами, руками, спиной и носом, хотелось орать и плакать от боли, и плевать, что надо мной звёздное небо.

И я заорал. Вышло не очень, скорее похоже на стон. На эту секунду мне стало чуть легче, но боль в голове и холод тут же накрыли опять, не дав вдохнуть. Я заорал ещё, а потом не мог остановиться. Выл как собака, глядя на звёздное небо, я его возненавидел: чего оно звёздное – ему плевать, что ли?! Мы тут в снегу…

Отец замер, обернулся на меня и таращился в темноте. Разбитая бровь покрылась инеем, и было видно, что он розоватый.

– Ну, Колька, ты чего? – так спросил, как будто сам не ревел секунду назад. Ему, значит, можно?

– А ты чего?!

– Колька, не плачь! Да что ж это делается?! – Он вскочил, пошатнулся (наверное, его тоже не держали ноги), ударился о здоровенный деревянный крест и взвыл.

– Да что ж это такое! – с размаху он дал кресту сдачи, тот пошатнулся, и отца это почему-то разозлило. Он пнул крест ногой, схватил двумя руками, расшатал, выдернул, бросил под ноги с такой злостью, будто это всё из-за него.

– Потерпи, сынок, сейчас согреемся. – Он полез в карман, несколько раз промахнулся, достал спички. Снял зубами рукавицу и деревянными пальцами попытался перехватить. Спички упали, отец ругался под нос и пытался поднять, загребая негнущимися пальцами как ковшом экскаватора.

– Пап, ты чего? Так, наверное, нельзя…

– Не учи учёного! – Отец наконец нашарил уже промокшие спички и пытался открыть коробок. Мокрый мягкий картон не слушался, стенка коробка вдавилась, несколько спичек полетели в снег, отец отшвырнул их валенком, подняв снежный столб. – Не ной, сейчас согреемся. А то и правда помрёшь… – Он кое-как достал спичку, чиркнул.

– Но это же чья-то могила, нехорошо!

– Хочешь, чтобы стала и нашей?

Деревянный крест вспыхнул с одной спички, будто был пропитан горючим. Я даже не заметил, что это чудо, у меня было только две мысли: «мы поступаем плохо» и «сейчас я согреюсь».

Тепло дошло не сразу. Я снял рукавицы, протянул руки и несколько секунд ничего не чувствовал, кроме этой морозной боли. Не скоро, ой как не скоро она сменилась ломотой. Я думал, костёр вспыхнет, раз – и всё, и я начну отогреваться. Всё происходило очень медленно. Я сидел в сугробе, всё ещё промёрзший до костей, и держал перед костром окоченевшие руки. Отец сидел напротив и вертел ладони над огнём, как если бы хотел поджарить. С его заледеневших бровей капало в огонь. Он не смотрел на меня, он смотрел на пламя.

Когда пальцы наконец-то заломило, я обрадовался: отогреваюсь. Я стянул валенки и вытянул ноги к костру. Странное было ощущение: мою спину и ноги ещё трясло от холода, а пальцы и лицо – уже нет. Я стал щипать замёрзшие ноги, подставляя костру. Боль от мороза не уходила, она усиливалась и медленно, очень медленно перетекала в ломоту. В ногах забегали крошечные иголочки, много и сразу, я попытался пошевелить пальцами – и взвыл.

– Отморозил? – проснулся отец.

– Не знаю… – Ощущение было такое, что я отморозился весь, не только пальцы. Отец вытянул шею, глянул на меня через огонь:

– Нет, вроде нормальный цвет. Повезло.

Только тогда он стал стаскивать с себя валенки, чтобы сделать то же самое. Я старательно разминал ноги, подвывая от ломоты. Чтобы отвлечься от боли, смотрел по сторонам.

Ничего интересного не было! Оградки все на один фасон: низкие, когда-то выкрашенные в голубой, а сейчас облупившиеся, с рубцами ржавчины. Камни серые и чёрные. У отца за спиной я даже мог разглядеть фотографию на этом камне: какой-то дядька, не молодой, не старый, а так. Фамилию прочесть я уже не смог: буквы, выбитые на камне, так освещались костром, что тени искажали всю надпись. Кресты одинаково серые, только этот, который отец выдернул, он один такой здоровенный и деревянный.

Вообще кому сказать, что тебя отец водил ночью на кладбище, – не поверят же! А меня вот привёл! Сидим жжём костёрчик, прям страшилка для первоклашек. В школе, пожалуй, никому не скажу – не поверят и задразнят, будут рассказывать всякую ерунду про гроб на колёсиках или что там. И ведь совсем не страшно, вот что! Ну, камни вокруг, кресты всякие, могилы под снегом как сугробы, если не знать, что это, то и не поймёшь. Ерунда эти ваши страшилки. Ноги ломит.

Крест горел ровным оранжевым пламенем, без вспышек, кажется, огонь даже не притухал на ветру, хотя сидели мы на открытом месте. Он лежал между нами как обычное бревно, и нас разделяла огненная полоса, из которой струился белый дымок, и тёплый воздух плясал вокруг: красиво! Никогда бы не подумал, что ночью на кладбище бывает красиво. Тот мужик за спиной отца, ну на фотографии на камне, как будто улыбался. В шаге от него, в том месте, где отец вырвал из земли крест, тоже струился тёплый воздух от костра. Я подумал, что мы тут согреваем чужие могилы.

Ломота в пальцах и ногах потихоньку проходила. Я сидел в сугробе и ещё мёрз, а рукам и ногам было уже нормально. Я смотрел на тот дымок и даже зевнул, такой он был уютный. Мне показалось, что он двигается не так, как дым над костром, не в ту сторону, куда ветер, а в мою, точнее в сторону отца. И ещё он был оформленный! Не полоса дыма, а фигура, как облачко. Оно передвигалось резче, чем дым, словно скачет маленький зверёк. Я стал гадать, на что он похож: на маленького человечка, на кузнечика или на огромную мышь… Нет, мышь так не двигается: это передвигалось скачками, как солнечный зайчик: вправо, влево, к нам, назад… На секунду оно зависло прямо над головой отца, и мне показалось, что я даже разглядел черты лица. Ну или морды…

Я клюнул носом и открыл глаза.

– Не засыпай! – прикрикнул отец. Его брови оттаяли, и рана опять закровила, не сильно, а так. – Обувайся, да пойдём, а то и впрямь уснёшь. – Он стал натягивать валенки уже послушными пальцами, красными, как поджаренными, а мне было лень. Я устал. Я ужасно устал: как надо устать, чтобы тянуло в сон ночью на кладбище?! Ну не страшно же! Ну вот совсем… – Колька, не спи! – Отец тряхнул меня за плечо, задел наш костёр, подняв в воздух искры. Одна попала мне в лоб, я распахнул глаза и всё равно не проснулся. Нашарил валенок, с сожалением сунул ногу в горячее от костра, но ещё мокрое нутро. Три шага в таком валенке – и я опять замёрзну.

– Хоть обувь просушим, ещё чуть-чуть, а?

– Дома обсохнем, не ной. Давай быстрее, мать с ума сходит! Получим оба…

– Кто здесь?! – В глаза мне ударил свет фонарика, я зажмурился и наконец-то проснулся.

Из темноты к нам шёл кто-то с фонарём, невысокий по силуэту, но из-за спины у него недвусмысленно торчала палка ружья. Отец обернулся, несколько секунд вглядывался в силуэт – и узнал:

– Петрович, где ж ты раньше был! Ты не поверишь!..

Сторож вошёл в свет костра, увидел крест, точнее то, что от него осталось, и уставился на отца безумными глазами:

– Сапрыкин, ты чего?! Ты хоть знаешь, что это?! Ну-ка дыхни!

– Да всё нормально, Петрович! Мы замёрзли как собаки, мы сдохнуть могли, малой уже в обмороке был, когда я это поджёг.

Сторож перевёл взгляд на меня, и я на всякий случай сделал умоляющее лицо. Хотя больше всего мне хотелось спать.

– Ты и ребёнка с собой потащил, ты…

– Я коммунист. И я мог околеть насмерть.

– У нас мотоцикл угнали, – пискнул я, но сторож не понял.

– И что теперь – кладбище поджигать?! Если узнает кто, знаешь, что мне будет?!

Похоже, отец и правда был вымотан: сил ругаться у него точно не осталось. Он выдал длинный и совершенно спокойный монолог, где описал наши злоключения последних нескольких часов. Сторож не перебивал, только изумлённо вскидывал брови.

– Я сделаю новый, Петрович, и никто ничего не заметит. Завтра же сделаю! Что там делать: брусок и две доски!

– Чего только не бывает! – буркнул сторож, и стал ногой забрасывать снегом наш костёр. – Завтра придёшь пораньше и уберёшь это всё. Зимой тут мало кто ходит, но знаешь закон подлости: когда не надо…

– Обязательно!

– …И сделаешь новый крест. Идите к воротам, я вас отвезу. Если заведусь в такой мороз.

При слове «идите» мои ступни опять заныли и замёрзли: ну это понятно, я же влез обратно в мокрые валенки. Утешало только то, что последние метры до дома мы всё-таки проедем в машине. У Петровича маленькая зелёная «инвалидка» без верха и прочих излишеств, но до дома она домчит быстро, замёрзнуть не успеем. Хороший мужик Петрович! Я был счастлив, пока хромал до калитки, пока Петрович, ругаясь вслух, заводил машину (после сугроба её промёрзшее сиденье казалось мне уютным диваном.). Я был счастлив, пока трясся на заднем сиденье, смотрел на знакомую дорогу и вполуха слушал, что там болтают взрослые. Хотя всё равно мёрз.

– Напугал ты меня, Сапрыкин! Выхожу на обход – вижу: горит! Что горит, чему там гореть: снег, камни, металл! Чертовщина какая-то! Хватаюсь за лопату, бегу тушить, смотрю: люди! Что такое, откуда здесь, кому в голову пришло жечь костёр на кладбище! Думал, урки какие забрались, бегу за ружьём…

– А это оказались мы.

– Ты тоже хорош: не мог до сторожки дойти – неужели я бы вас не отвёз!

– Правда не мог, Петрович!

Сторож махнул рукой: мол, чего теперь-то.

– Восстановлю крест, завтра же вечером приду с работы и восстановлю!

– Да на эту могилу не ходит никто, кому этот прохиндей нужен! Лишь бы случайные люди не заметили, вот чего я боюсь. Крест-то приметный! Ты – никому! – Петрович обернулся ко мне, и я запоздало кивнул. – Восстановишь крест, я скажу, что старый сгнил и сам отвалился, пришлось менять…

– А почему вы сказали, что там прохиндей лежит? – Вообще-то мне было всё равно, хотелось домой в тепло и спать. Но где-то на грани яви и сна я всё-таки чувствовал себя виноватым в том, что произошло. Нехорошо это – кресты сжигать. А если там и правда прохиндей, то я уже и не очень-то виноват, так ведь?

– Потому что прохиндей! – ответил сторож. – Не бери в голову, ты уже настрадался сегодня. Ноги хоть целы?

– Цвет нормальный, – доложил за меня отец.

А мне вдруг стало жутко обидно, что мне как маленькому чего-то там не рассказывают. Я заныл:

– Ну расскажите, Петрович!

– Да чего рассказывать! Убийца он был и псих.

– Настоящий?

– А шут его знает! Нет, поначалу он нормальный был. На лесоповале работал. С нами, ребятами, много возился, ножички делать учил.

– Какие?

– Больше обычные кухонные, – встрял отец. – Но нам-то, пацанам, зачем кухонные – нам нужны были маленькие, в ножички играть. Он нас учил. Мы уж старались, на ручках всякие вензеля вырезали, я однажды целую картину вырезал: лес, лось…

– А потом какой-то странный стал, – перебил сторож. – Сегодня он занят, завтра дерева нет – это у него-то! А однажды прибегает к моему отцу: беда, говорит, жена с ребятишками ушла в лес с утра и до сих пор нет. Мой, конечно, – собирать всех, искать…

– …И мы, мальчишки, с ними.

– Да… Только бесполезно это всё оказалось.

– Не нашли?

– Нашли. Потом. И не в лесу.

– Всё, спасибо, Петрович, мы приехали! – отец говорил так, будто Петрович не знал, где мы живём, и может проскочить дом. Наверное, в другой ситуации мне бы захотелось услышать продолжение, но не сейчас. Сейчас мне хотелось домой.

– Приехали так приехали…

* * *

После бани (почти совсем остывшей, но мне она показалась летним зноем) жутко захотелось есть, и мы с отцом наперегонки приканчивали вчерашние щи. Холод забылся, как будто я и не мёрз последние несколько часов, забылся даже этот жуткий случай с мотоциклом.

Мать сидела с нами за столом, вязала Ленке очередную кофточку и украдкой разглядывала наши оголодавшие физиономии:

– Разотри его водкой на ночь. И сам.

Отец кивнул.

– Может, горчичники поставить?

– Нет! – Нельзя так ненавидеть собственных детей. Ненавижу горчичники, это больно!

– Тебя не спрашивают, герой. Страшно было?

Вообще-то было. Но я помотал головой – что я, слабак, что ли? Будет что в школе рассказать! Только про сожжённый крест надо помалкивать, а то растрезвонят на всю деревню, а отец хочет сделать новый и поставить потихоньку. Надо ему помочь, чтобы совесть не грызла.

Я прикончил щи и потянулся включить телик, но мать не дала:

– Марш в постель! Хватит с тебя на сегодня впечатлений. Отец придёт тебя растереть, горчичники, так уж и быть, ставить не будем. Хотя надо бы…

Не дожидаясь, пока она решится на горчичники, я быстренько ретировался к себе. Чистить зубы сил уже не было. Я включил ночник, плюхнулся на свою древнюю кровать, конечно взял «Таинственный остров»: он всегда меня утешает и помогает пережить прожитый день. Да что, в конце концов, с нами случилось: подумаешь, мотоцикл, подумаешь, помёрзли чуток, вот у колонистов проблемы – то голод, то обезьяны, то пираты… А вокруг бескрайнее море, далеко не убежишь, вот оно – приключение! Хотя нет, то книжка, а то жизнь. Наверное, это первый раз в жизни, когда приключения на острове показались не такими захватывающими. Я уснул над книжкой.

В полусне слышал, как приходил отец меня растирать, как ворчал, убирал книжку, уронил что-то с полок… Как он ушёл, я уже не слышал.