Настроение было классное: солнышко, белая дорога, выглаженная автомобилями, аж блестит, весёлые снежинки, летящие в стекло коляски и рассыпающиеся при встрече радостным фейерверком. Даже чёрные деревья на обочине как будто махали нам, растопырив ветки-пальцы. И ещё новенькая деревянная клюшка – подарок тёти Гали. Настоящая, ЭФСИ, не самоделка какая-нибудь, как у наших пацанов, вот все обзавидуются! Самоделка у меня, конечно, тоже есть, мы с отцом три дня на неё потратили, добиваясь правильного изгиба, длины… Но по сравнению с той, что я держал в руках… Подарю свою самоделку соседскому Вальке, пусть радуется! Только надо палку укоротить.

Вообще я не очень люблю ездить к тёте Гале. Она живёт далеко в городе, это пятьдесят километров от нас. Летом ещё ничего, а зимой на мотоцикле я немножко замерзаю. И ещё она заставляет много есть и всё время спрашивает, когда мы привезём Ленку. Не понимает, что ли, что Ленка маленькая, только из детской коляски вылезла – так что ж, сразу менять её на коляску мотоцикла? И вообще это моё место.

Клюшка приятно лежала в руке, на коленях у меня был целый мешок со сладостями (запоздалый подарок к Новому году мне и Ленке) и душистый грузинский чай.

Я натянул брезент до самых глаз в надежде услышать этот волшебный запах странной заморской травы, от которой становится удивительно легко и спокойно, хочется печенья и книжку про таинственный остров в десятый раз перечитать. Очень уютный запах. Мне кажется, я всё-таки уловил его среди шоколада и старого полушубка.

– Заметает! – крикнул мне отец. Он сидел, смешно подавшись вперёд, как всадник в кино. – Доехать бы!

Снежинки летели хлопьями и залепляли стекло коляски и лицо. Я смахнул, но ненадолго: тут же новые закрыли мне весь обзор. Ясно, чего отец боится в такой снегопад: дорогу заметёт – не проедем. Я воображал, будто мы полярники в кино, едем по бескрайнему Северу, где ничего вокруг не видно, кроме бесконечной белой пурги. Только ездовых собак не хватает.

Лес на обочине сменился белым полем. Где-то там, за метелью, должны быть маленькие незнакомые дома. Мне отчего-то странно думать, что там живут люди. Вообще странно, что кто-то может жить не в нашей деревне, в смысле не только в ней, а даже там, за пустующим полем есть жизнь, о которой я не знаю, потому что меня там нет. Я понимаю путешественников из книжек, когда они открывают новые земли: наверное, всякий раз удивляются – как это вообще здесь тоже есть люди!

Мне нравится представлять, что там, за полем, в маленьком домике, за выскобленным столом у окошка сидит такой же, как я. Ну, не совсем такой же, но пусть он тоже будет в пятом классе, пусть у него будут такие же уши, над которыми все смеются, пока не получат в нос, и пусть он смотрит в метель и представляет, как по невидимой за пургой дороге мимо едет мотоцикл, где сидит такой же, как он… Я очень радуюсь, когда об этом думаю. Ведь это запросто! Ведь это может быть так! Ведь всюду люди, и это так же непонятно, как и здорово!

– Пап! А вот если бы мы так ехали-ехали…

– …совершили бы кругосветное путешествие!

– Не! В море бы въехали и утонули. Река-то замёрзла… Я не это хотел спросить. Вот если бы ты мог поехать куда угодно, вообще куда бы захотел, ты бы что выбрал?

– Домой! Чаю три стакана, бутербродов полбатона – и на печку с книжечкой!

Из-за шума мотоцикла и пурги мы кричали, а не разговаривали. Отцовское «Чаю три стакана!» прозвучало торжественно, как первомайский лозунг. От чаю я бы тоже не отказался, тем более что он лежал у меня на коленях. А всё равно…

– Скучно!

– Нормально, Колька! Все хотят домой!

Иногда я не могу его понять.

– А я бы сначала доехал до моря, потом сел бы на корабль и поплыл в Африку!

– Погреться?

– Ты смеёшься!

– Нет, я мёрзну. А что там в Африке?

– Жираф. И ананасы. Они правда такие же красивые, как в книжках рисуют? Вот обезьяну я в кино видел – совсем не то: страшна, с серой кожей и не улыбается.

Отец засмеялся и включил фару. Молоко дороги и пурги стало чуть желтоватым.

– Вот пурга так пурга! Доедем, а, Колька?

Я, конечно, понимал, что если шоссе занесёт снегом быстрее, чем мы будем дома, мы просто застрянем. А всё равно не верилось, что это возможно: всю жизнь езжу с отцом к тёте Гале, летом и зимой, и даже грязнющей осенью, когда не проехать, и ни разу не застревали! Было даже немного интересно, как это вообще – застрять! Но я помалкивал, не дурак: отец и так на нервах, если я ещё добавлю… И чего нервничать! Красиво, тепло, новая клюшка и грузинский чай с конфетами! Как можно быть таким нервным, когда у тебя грузинский чай с конфетами!

* * *

На дорогу бросилась огромная чёрная тень, отец затормозил, развернулся и всё равно чуть не полетел через руль. Я испугаться не успел, как в нос мне ударил жёсткий борт коляски и странно хрустнул шлем. Я стащил его, и тут же на брезент капнула огромная красная капля, разлилась замысловатым пятном. Вторая и третья дополнили его, и вот уже в гамаке брезента плескалась маленькая лужица. Я зашарил в карманах, пытаясь найти платок.

– Что, жить надоело?! – Отец тоже снял шлем – наверное, чтобы громче орать.

Из пурги выступили три фигуры: одна встала перед мотоциклом, две другие по бокам. Синие ватники, странно грязные в этой белоснежной чистоте, поднятые воротники и ушанки, закрывающие половину лица. Наверное, где-то там были глаза, но я их не видел даже у того, который встал около меня.

– Я говорю: жить надоело?! – орал отец. – Ты понимаешь, что пурга, ни черта не видно, я мог тебя переехать и не заметить – куда под колёса-то?! – Он орал оглушительно, я понимал, что не на меня, а всё равно неуютно. Хочу домой.

– Я не хочу в тюрьму из-за одного идиота – понимаешь, нет?!

– Слезай. – Это сказал тот, что стоял возле отца. У него был старый и очень странный голос. Как будто его держат за горло.

– Что?

– Не понял? Слезай, тебе говорят!

Я даже испугаться не успел, как тот, что стоял рядом со мной, взял меня за шкирку, другой рукой под коленки и вывалил на дорогу. На пол коляски бесшумно соскользнул мешок с конфетами и звонко брякнулась жестянка с чаем. Клюшку я как держал, так и продолжал держать уже лёжа на заснеженной дороге.

Стало неожиданно легко: ах да, разбитый нос, ему-то хорошо в холоде. Я зачерпнул рукавицей снега и умылся…

– Да вы что?! – взвыл отец, а когда я поднял голову, на мотоцикле уже никого не было.

В следующую секунду мотоцикл оседлали двое, у меня перед носом мелькнул грязный сапог третьего (он забрался в коляску), мотоцикл взревел…

– КУДА?! – Отец. Он был со мной. Он лежал на дороге, просто я его не видел из-за мотоцикла. А мотоцикл уехал.

Впереди в дорожной пурге ещё блестели задние фонари нашего мотоцикла. Отец орал ему вслед странное «Куда?!», как будто это важно, и только тогда я сообразил: нас ограбили! Я думал, такое только в кино бывает: бандит тормозит машину, выбрасывает водителя, садится и угоняет…

– Пап, надо милицию позвать!

Отец повернулся ко мне. Из носа у него тоже капало, но он, казалось, не замечал. Бровь была словно рассечена чем-то острым, лицо красное…

– Цел?

Я кивнул:

– Только нос разбил. Нам теперь надо в милицию.

Отец рассеянно посмотрел вслед угнанному мотоциклу. Огоньков уже не было видно, только пурга впереди.

– Где ж ты милицию-то тут видишь, а? Домой доберёмся – скажем участковому. Или от Светланы в городскую позвоним.

Я сидел на заснеженной дороге, тёр снегом разбитый нос:

– Как? Как мы туда доберёмся?

– Да не бойся, тут недалеко. А может, кто и подбросит. Глаза боятся – ноги идут. Вставай, замёрзнешь! – Он перешёл на левую сторону, чтобы идти навстречу движению, и махнул мне.

Я наконец-то встал – ничего, ногу не подвернул, нос для ходьбы не нужен, и подбежал к нему. Он дождался, развернулся и пошёл вперёд угрюмой серой горой. Я, конечно, ужасно расстроился, но у меня осталась хотя бы клюшка!

– Ругнись, если хочешь, – говорю. – Я уши заткну.

– Пальцы отморозишь. Да толку-то ругаться! Небось не вернутся, чтобы ответить, даже если докричусь до них.

– Милиция их найдёт!

– Найдёт. Тебе вот чего больше жалко: конфет или мотоцикла?

Вопрос был глупый, но я не стал обижаться:

– Конечно мотоцикла!

– Вот и мне. Новый вряд ли купим.

– Я когда вырасту…

– О, у тебя целая машина будет!

– «Москвич»?

– Может, и «Москвич». А может, и целый ЗИМ.

Я, конечно, знаю, что такое ЗИМ, у отца в журнале видел, но тогда мне подумалось, что его наверняка конструировали зимой или для зимы. Дорогу здорово замело: валенки ещё не увязали в снегу, но всё равно идти было тяжеловато. Вот сейчас бы до дому на ЗИМе по зиме! И чаю с конфетами, которых тоже жалко.

Я догнал отца, чтобы идти с ним рядом, но он оттеснил меня за спину:

– В лицо дует, спрячься.

Пришлось подчиниться. Снег весело хрустел у нас под валенками, я шёл и гадал: через сколько часов дорогу заметёт так, что мы не пролезем по сугробам и застрянем? И в какой точке пути мы будем в этот момент? Хотя это, конечно, глупость: человек не машина, он везде пролезет. К тому же я отлично знаю этот маршрут, я выучил его наизусть из отцовского мотоцикла: за полем будет опять перелесок, за ним кладбище, за кладбищем – уже поворот на нашу деревню. Недалеко, если на мотоцикле. Правда, пешком я здесь не ходил.

Весёлые снежинки всё равно летели в лицо, как-то огибая отцовскую спину, глаза приходилось прикрывать. Я видел впереди только чёрное пятно отцовского тулупа и пятно поменьше над ним – шапка. Хотелось спросить, сколько километров до дома, и вообще хотелось домой. Но я помалкивал, чтобы его не расстраивать. Если мы идём со скоростью пять километров в час… Нет, всё-таки три, мы не быстро шли. Но сколько всего осталось? Во сколько часов пешего пути превратились несколько минут на мотоцикле?

Где-то впереди трещали ветки, но деревьев было ещё не видно в этой пурге. Но если ветки трещат – значит, лес уже недалеко.

– Сильно испугался?

– Нет, – говорю. По правде, я просто не успел: слишком быстро всё произошло.

– И я нет. Сколько ж вокруг козлов, а, Колька? Ничего, они своё получат. Идём.

– А сколько нам километров идти? – я всё-таки спросил.

– Десять, может чуть больше. Да не бойся, засветло дойдём. А может, и подберёт кто, чем чёрт не шутит. Знаешь, не повезло в одном – повезёт в другом. Например, с попуткой повезёт на нашей безлюдной трассе. Веселей! – Он крякнул, как будто пытался засмеяться, но не получилось.

Ветер лупил в лицо, я поднял воротник, натянул шарф на нос, как маленький. Ерунда, кто нас тут увидит!

– Пап, а кто это был? Бандиты?

– Похоже! Видел, как они одеты? Эти ватники…

– У них что, и форма своя есть?

Отец засмеялся:

– Эту форму носят в тюрьме, Коль.

– Так они что, сбежали?!

Вот тогда я наконец испугался и разозлился. Ничего себе: какие-то беглые преступники отбирают у нас мотоцикл – а отцу хоть бы хны! Да кто они такие вообще, чтобы так поступать?! Хотелось как в первом классе орать: «Да пусть только покажутся, только попадутся, да я им!..» – но это было глупо.

Холодный ветер прилетел прямо в рот, я закашлялся, почувствовал спазм в носу, и на белую дорогу опять капнула кровь из носа.

– Это они тебя так?

– О коляску ударился.

Отец взял меня за подбородок и долго рассматривал мой нос. А я – его лицо. Фингал наливался знатный, синий, нос был будто свёрнут набок. Я подумал, что если он в таком виде будет ловить попутку, то шансов нет. Кто ж посадит такого красавца?! Решит, что из тюрьмы сбежал.

Отец снял с меня шарф, и холод тут же вцепился в шею и почему-то в спину.

– Погоди… Сейчас замотаем как следует. – Он нацепил на меня шарф как платок на девчонку, прямо поверх шапки и плотно замотал вокруг шеи, прихватив мой разбитый нос. – Так оно теплее… Идём, – отец подтолкнул меня в спину. – Главное – не потеряться, я носа своего не вижу.

Кажется, это была шутка, я на всякий случай хихикнул.

Шли молча, в такую пургу не очень-то поболтаешь. Было вообще-то холодно, но не так уж, меня больше тревожило, что мы слишком медленно идём. Лес, который был уже слышен по треску веток, и не думал приближаться. Я представлял нас партизанами, у которых важное задание в деревне, и плевать они хотели на какую-то там метель. Я высматривал врагов в белой пелене, а лучше – вражескую машину, которую надо обязательно поймать и, прикинувшись немцами, уговорить нас подвезти. А как по-немецки будет «Подвезите нас, пожалуйста»? «Битте митфагргелейнхат анз»? Или не «анз»? Трудно быть партизаном, когда у тебя трояк по немецкому! А всё-таки холодно…

Руки в рукавицах потихоньку замерзали. Рукавицы у меня большие, отцовские, и в них туда-сюда гулял ветер, словно сам хотел зайти погреться. Я сжимал и разжимал кулаки, и это здорово помогало. Ещё я почти наступал отцу на пятки, прячась от ветра за его спиной. Партизаны так не делают.

– Едет! – крикнул отец, и я от неожиданности чуть в него не врезался. Он встал и замахал рукой, я отошёл, чтобы нечаянно мне не попало, и увидел впереди огоньки фар. Едет! Едет! По нашей безлюдной дороге кто-то едет, вот это удача! Ещё несколько секунд – и станет теплее, несколько минут – и мы будем дома!

Машина остановилась, водитель опустил стекло. Я подскочил к водительской двери, опасаясь, как бы отец не напугал шофёра своей разбитой физиономией, и завопил:

– Митфагргелейнхат! Битте! Пожалуйста!

Старик за рулём ошалело смотрел на меня, потом взглянул на отца, и я понял, что операция провалена. Отец пришёл на выручку: распахнул водительскую дверь, напустив водителю холода, и завопил на всю степь:

– Отец, выручай! Нас сбросили с мотоцикла какие-то урки! До деревни десять километров, я с малым, боюсь, не дойдём! Видал, какая метель!

Старик смотрел на отца открыв рот, явно пытаясь понять, чего от него хотят и чего ждать от этого битого. Отец продолжал:

– Ну, тут десять километров всего, подбрось нас, будь человеком, замёрзнем же! Нас с мотоцикла сбросили…

– Кто? – ошалело спросил старик.

– Да какие-то, бандюки, явно беглые, выскочили прям под колёса, я думал, всё – человека сбил, небо в клеточку…

– Вы сбили человека?!

– Да нет же… – отец терял терпение. – Это они выскочили… Не важно, добрось нас до деревни, будь другом!

– Я в город еду…

Вот говорил я отцу: «Ругнись, если хочешь!» – но он не послушался. Зато сейчас, в самый неподходящий момент, разразился такими ругательствами, что я, конечно, запомнил, но вряд ли сумею записать. И случилось то, что случилось. Старик испуганно дёрнул на себя дверцу и газанул прочь. Я только отскочить успел – и конечно свалился на дорогу. Отец орал вслед уезжающей машине. Мне говорит, глупо ругаться вслед ушедшему автобусу – а сам?

Я сел на снег (дорогу уже здорово замело) и ждал, пока он выругается, заодно сэкономлю силы. Из-за метели отцу было трудно орать, раз или два он прервался, чтобы набрать воздуха.

– Вот что за люди, а?! – обратился он ко мне, и только тогда я встал.

Ноги уже отяжелели, хотя мы прошли всего ничего. Думаю, это от холода. И ещё я успел страшно проголодаться. У тёти Гали только и делал, что ел (иначе из-за стола не выпустит), прошло не больше пары часов, а у меня уже сжимался желудок. Это точно от холода, мы в школе проходили.

– Дурак я, дурак! – крикнул отец ветру. – Надо было не болтать, а молча садиться и ехать с ним в город. Там бы и заявление написали в милицию, и уехать оттуда было бы проще: машин-то побольше, чем в нашей дыре. Дурак у тебя отец, Колька!

Наверное, надо было поспорить, но я не знал, что сказать. Отец и не слушал:

– Чего теперь-то, поезд ушёл. Идём.

Мы шли. Вьюга не думала утихать, лес не думал показываться, и, конечно, больше не появлялись на дороге машины. Снега уже было выше щиколотки, я загребал ногами и гадал: машин нет потому, что нет, или потому, что они все застряли? Я слушал, как скрипит снег, стучал зубами, отчаянно шевелил замёрзшими пальцами в рукавицах и про себя считал «раз-два-три-четыре», чтобы пальцы двигались в такт шагам. Иногда отец оборачивался, взглянуть, как я там, он молчал, а я тем более.

Когда я наконец-то увидел лес, прошло, наверное, сто часов и, кажется, начало темнеть. Не снижая скорости, отец вскинул голову и посмотрел на верхушки деревьев, невидимые в этой пурге.

– Ну вот, ещё два раза по столько, да ещё чуть-чуть, и мы дойдём. Ты как?

Я кивнул.

– Замёрз? Ничего, дома печка, чай, мать с ума сходит… Дойдём – отогреемся.

* * *

За моей спиной что-то просвистело, отец завопил и побежал, размахивая руками. Я успел разглядеть только огоньки и мелькнувшее на секунду колесо, оно вынырнуло и тут же пропало в белой пурге. Наверное, машина была белая. Наверное, не заметила нас и проскочила не снижая скорости. И да: точно темнеет!

Отец захватил снега, запульнул туда, где секунду назад мелькнула фара, поскользнулся, сел на дорогу и уставился вслед ушедшей машине. Молча.

– Пап! – Я подскочил к нему. Лицо белое, а мы на морозе. Даже синяк как будто побелел, и брови, и щетина на щеках. – Пап, ты чего? У тебя язва, пап?

У него иногда бывает, что живот болит от язвы, выглядит он не так, как тогда, но я не знал, что думать… А отец хрюкнул и засмеялся по-настоящему.

– Язва! – передразнил он, не переставая хохотать. – Ещё какая язва! Идём. – Он встал на ноги. – Тут и правда околеть недолго.

Я вертелся под ногами, помогая ему подняться, и радовался, что вижу наконец чёрные стволы деревьев: с ними уютнее, а то идёшь как по пустыне, непонятно куда. А деревья – вот они, ориентир…

– Пап, а давай через лес срежем! Там ветер не такой сильный.

– Зато снега по пояс. Не пройдёшь.

– Я дурак! И машин в лесу тоже нет.

– Оба мы хороши. А что машины, толку-то от них! Две мимо проехали, две!..

– А если бы ты мог купить машину, то какую бы выбрал?

– Снегоуборочную.

– Это матери мечта! Ну и моя по воскресеньям. – Дома чистим снег только мы с матерью.

А отец даже не хмыкнул. Шёл молча, а я за ним, стуча зубами и дыша в шарф: на выдохе тепло – на вдохе не очень. Ногам уже было тяжеловато передвигаться, это из-за снега. Мороз потихоньку пробовал на зуб мои ступни и поднимался выше и выше, даже мышцы сводило. Тогда я стал сгибать и разгибать пальцы ног, пока не подвернул ногу. Покачнулся и сам не заметил, как некрасиво уселся прямо на дороге. Партизан ранен. Задание провалено.

Отец так и шёл как робот, я испугался, что он не заметит моего дезертирства, да так и уйдёт в пургу:

– Пап!

– Ты чего? Ты где? – Он стоял в шагах пяти, но ему понадобилось несколько секунд, чтобы разглядеть меня на дороге. Наверное, я уже превращаюсь в сугроб. И темнеет. Быстро как темнеет, снег уже голубой.

Как будто прочитав мои мысли, на дороге разом зажглись фонари, стало уютнее и тоскливее: поздно уже!

– Ты не балуй, вставай! – Отец подошёл и потянул меня за руку. – Надо идти, а то замёрзнешь. – Он достал папиросу, и я сразу подумал об огне!

– Завернём в лес, пап, хоть ненадолго! Разведём костёр, погреемся! Я ног не чувствую! То есть чувствую, как они мёрзнут!

Отец прикурил и молча стал оглядываться. Фонари хорошо освещали трассу и даже захватывали полосу леса. Мне показалось, что я вижу, где он кончается, недалеко от нас, ещё метров сто…

– Нельзя, Коль. Во-первых, не найдём сухого дерева, а найдём – потеряем время. А во-вторых, просто уснём и замёрзнем.

– Будем дежурить, да я не хочу ночевать – я отогреться хочу!

– Потерпи. Всего ничего осталось. Видишь, лес скоро кончится, там срежем через кладбище и будем дома через час, самое позднее. Чего здесь идти-то? – он демонстративно плюнул под ноги. – Идти-то всего ничего! Мы с тобой летом специально прогуляемся пешком до той деревни, где нас выкинули. Ты будешь смеяться, как мало здесь идти.

– Не буду. – Мне казалось невероятным, что нормальный человек вообще может смеяться над подобными вещами.

Ноги подгрызал упрямый мороз, и я старался шевелить пальцами: сгибать-разгибать. Сперва немного больно, а потом ничего…

– Идём. – Отец выкинул папиросу, и она улетела в темноту и метель крошечной искоркой. – Идём, мать уже с ума сходит. Скоро Ленку укладывать, а мы с тобой ещё не ужинали. – Кажется, это тоже была шутка, но я не мог улыбаться.

…А потом встал и пошёл за отцом, удивительно легко. Кажется, это и называют «вторым дыханием». Хотя всё равно холодно.