Директор приюта кричала, наверное, час. Что у неё не зоопарк, что я безответственная, что с циркачами можно договориться, чтобы решить вопрос легально, но я, такая-сякая, всё знаю лучше, может, тогда мишку к себе возьму, если такая добренькая…

Мы стояли во дворе приюта, в той части, что за вольерами. Фонари освещали огромный прогулочный пустырь и задние стенки вольеров. Мишка носился по траве, жёлтой в свете фонарей. Собаки в вольерах в доброй сотне метров от нас всё равно его чуяли и лаяли. А может, просто слышали, что хозяйка орёт. Приют здорово разросся с того дня, как я была здесь последний раз, пару лет назад: половины вольеров тогда не было, и половины территории тоже. У директрисы прибавилось седых волос, которые блестели в свете фонариков почему-то голубым. И ещё она стала нервной.

– Один звонок, – талдычила она нам. – Один. Ну, два… Ладно, десять… Есть же специальные реабилитационные центры…

– Так действуйте! – рявкнул Толстый. – Я видел эти клетки в вагончике, там…

– Не реви! – директриса, кажется, только заметила, что я пришла не одна. – Это твои, что ли?

Я кивнула.

– Иду-иду! Не переживай, всех спасём. Погуляйте, пока вашего клиента принимают. – Она быстро ушла через пустырь, сверкая в темноте резиновыми сапогами. В глубине территории торчал маленький хозблок, служивший ей кабинетом.

Из темноты с фонариками к нам уже шли две волонтёрши (новенькие, я их не знаю). Мишка радостно носился по травке, иногда забегая в свет уличного фонаря и снова укатываясь в темноту. Волонтёрши кивнули нам и стали вслух советоваться, где его размещать. Собаки с ума сойдут от такого соседства, нужен вольер на отшибе, но он занят…

Сашка с братом включились в обсуждение, волонтёрши, радуясь свежей крови, тут же отправили их мыть посуду. Толстый с Владом, видя такое дело, хотели потихоньку сбежать на экскурсию, но их быстро погнали чинить битый жизнью вольер, ещё на большем отшибе, чем тот, что занят. Все разбежались по территории за пару минут, включая медведя (директриса позвала его к себе в кабинет, рассудив, что там он будет меньше нервничать, чем на территории с собаками). А мы с Иванычем торчали во дворе без дела.

Старик грустил. Он пересёк пустырь (не без моей помощи, колёса увязали в этом газоне), объехал вольеры, чтобы видеть собак, и катался туда-сюда вдоль сеток. Собаки радовались, подбегали к сетке, махали хвостами: свеженький пришёл! А Иваныч, наоборот, мрачнел, и виляющие хвосты не радовали.

– Вы что? – спрашиваю.

– Думаю, найдётся ли здесь какая завалящая машинка для стрижки, – он провёл рукой по своим трём волосинам, и правда отросшим.

– Легко!

Я даже обрадовалась, что мне нашлось занятие. Отловила скучающего сотрудника, выпросила машинку, быстренько подстригла Иваныча прямо на газоне.

Потом старик запросился в душ и торчал там битый час, а я опять болталась по территории без дела. Он подъехал ко мне бесшумно: я сперва услышала запах жуткого одеколона, обернулась.

Старик навёл марафет: белая рубаха, галстук, чёрный строгий костюм.

– Жениться собрались, Валерий Иванович? Или праздник сегодня какой? – сперва ляпнула, а потом подумала. И мне не понравилось то, о чём я подумала. – Эй, вы это чего?..

– Ничего! – он изобразил улыбку: – А что, Ляля, постояльца-то мы им привезли, а поесть ему?

– Чёрт, правда! Мне как-то не до того было. А слетаем по-быстрому? Я только директрисе скажу…

– Не отвлекай её! Без нас проблем хватает. Съездим быстро, и всё.

Я развернула его кресло, но он ловко выкатился из рук и покатил первый к машине.

– Ляля Евгеньевна, а можно я поведу? – Он так смешно изобразил школьника, что я сперва хрюкнула, потом кивнула, а потом уже спохватилась:

– У вас же ноги!

– Вот потому и хочу! Сноровка, закалка, тренировка. Я и так себя бесполезным мешком чувствую…

Мне отчего-то стало стыдно. И страшно. Очень мне не понравилось, что старик оделся в чистое и хочет сам вести машину – с его-то ногами. Но с другой стороны: с чего бы ему меня с собой тащить? Ерунда, это я выдумываю, это всё нервы…

– Вообще-то пока не выедем на шоссе, мы никого не задавим: некого здесь… А как выедем, я тебя пущу обратно.

– Только не забывайте на знаки смотреть.

Иваныч хихикнул и стал перебираться из кресла на водительское сиденье. Пересаживался он долго, ругаясь и кряхтя, я старательно не мешала. Потом он ещё несколько минут двигал сиденье, я успела и кресло убрать, и получить выговор:

– Поставь лучше вперёд рядом со мной. А сама назад.

– С чего бы?

– А если в дерево влетим? Я не хочу, чтобы ты погибла зря.

Я сделала как он велел, и в голове опять шевельнулось невнятное подозрение, но я отогнала его, замученная тем, как долго Иваныч усаживается. Хотелось уже поехать, а не раздумывать, что да как. Когда мы тронулись с места, я выдохнула с облегчением.

* * *

Старик ехал как на пожар. Должно быть, больные ноги совсем не чувствовали педалей, и он вдавливал газ почти до пола. Но рулил ловко. Каких-то полкилометра, и я почти успокоилась: бешеная ёлка на нас не выскочит. Ещё через полкилометра Иваныч немножко освоился и ехал уже не так быстро. Через несколько минут мы уже были на шоссе.

– Вон там отличный карман, вставайте, пересядем.

– Угу. – Иваныч кивнул и так вдавил педаль газа, что меня отбросило на моём заднем сиденье. Рано я похвалила его езду. Небось больными ногами педали перепутал.

– Ничего страшного. Впереди будут ещё карманы – главное, не гоните. Педали-то чувствуете?

– Угу. – Впереди показался маленький поворот. Иваныч включил поворотник…

– Да не туда же, забыли, что ли? Тут прямо!

Старик упрямо повернул, и сразу стало темно: эта часть шоссе не освещается. Скупой ближний свет освещал метра два дороги впереди, а по бокам темнотища. Сосны, степь, мусор на обочине: я знала, что они там есть, но не видела…

– Ничего-ничего, там дальше можно развернуться. Только внимательнее, пожалуйста, и не газуйте так, а то страшно.

– Угу. – Он опять добавил газу, лихо проскочив разворот. На спидометре было сто двадцать. Впереди – два метра освещённого асфальта. По краям – бездна обочины, и если улетим… Всё-таки, когда не видишь, куда летишь, это не так страшно. А старик-то не видит ни черта! Ох, молодец Ляля, кого за руль пустила!

– Так, спокойно, Валерий Иваныч. Для начала врубите дальний, а то не видно ничего. Потом постарайтесь сместить правую ногу левее. Вы устали, наверное, не чувствуете педалей…

– Замолчи!

Я аж подскочила. Это было что-то новенькое. Старик говорил зло, отрывисто… А на спидометре было уже сто пятьдесят.

– Та-ак! – Вот это уже не шутки. Мало того что едем не туда, сейчас ещё и улетим на обочину со слепым водителем, который не чувствует ног…

– Не такай. Я знаю, куда еду. – Голос изменился, совсем чужой голос. Я знаю, что старики чудят. Может, и не многим больше, чем подростки и взрослые, но тоже всегда не вовремя. Он сегодня весь день не в духе, лучше его не злить. Не надо злить того, кто ведёт машину со скоростью сто пятьдесят километров в час, да ещё не в том направлении…Хотя очень хочется. Ладно, чудит старичок, бывает, пройдёт. Надеюсь, убиться мы не успеем…

– Тем более не торопитесь, – говорю. – Тише едешь – дальше будешь. Вы мне скажете куда или это сюрприз?

– Ляля Евгеньевна, я не умственно отсталый! И не надо со мной так разговаривать!

– Простите, я просто немножко волнуюсь. Мы едем по неосвещённому шоссе с ближним светом, на огромной скорости и, похоже, с грязными фарами – видите, как темно! Давайте их протрём, а то ни черта не видно…

– Не делай из меня идиота! – Иваныч добавил что-то ругательное и чуть сбросил газ, но только затем, чтобы опять повернуть не туда.

По глазам мне долбанули фонари: эта часть шоссе освещается. Впереди, насколько хватало этого света, не было ни одной машины. А на обочине показались верхушки Ежиного леса.

Старик опять прибавил газу. Я вжалась в заднее сиденье и хвалила себя за выдержку. Ужасно хотелось орать, хватать Иваныча за руку – в общем, делать то, чего совсем делать нельзя. Спокойно! Сначала мы остановимся, (ну, если успеем), а потом будем разбираться, куда приехали и что вообще на старика нашло. Я старательно молчала, чтобы не разговаривать с ним как с умственно отсталым.

* * *

Старик сбавил ход и повернул на лесную дорожку. По спине пробежал предательский холодок. Господи, что ж я ему сделала-то?! Ежиный лес!

– Иваныч, миленький, что я вам сделала, а?

Старик молчал. Зато снизил скорость: по лесным ухабам мы еле плелись. Я потихоньку попробовала открыть дверь…

– Даже не думай, Ляля Евгеньевна!

– Угу. – Я быстро опустила стекло, открыла дверь снаружи и выкатилась в холод.

В ладонь впилось что-то острое, над самым ухом затормозила машина, я откатилась дальше. Напоролась на что-то спиной, вскочила и драпанула прочь по дорожке. Под ноги мне светили стоп-сигналы: Иваныч дал задний ход!

Не дожидаясь, пока он меня собьёт, я отпрыгнула в кусты, зацепилась штаниной, рукавом и несколько секунд билась как рыба в сети. Старик затормозил в шаге от меня. Распахнул переднюю дверь, рявкнул:

– Погоди!

…Пешком он меня не догонит, а машина в моих зарослях не проедет. До этой простой мысли я дошла в уже разорванных штанах и добавив царапин.

– Годю. Скажите, пожалуйста – какого чёрта?!

– Такого!

Старик невозмутимо выгружал свою коляску, не вставая с водительского сиденья.

– Чем по кустам валяться, помогла бы лучше! – Он говорил грубовато, но уже своим нормальным голосом.

– Простите, я тут немножко застряла. Сейчас отцеплюсь от малинника, а вы мне расскажете пока, что мы здесь делаем.

– То! – Он раскладывал кресло на узком пятачке дороги, где ещё можно было проехать. – Выбирайся быстро и помоги мне!

Выбираться было надо. Я сломала пару веток, получив ещё пару царапин, раз-два…

– Вы хотя бы драться не будете?

– Дура… Помоги.

Я не спорила. Чёрт его знает, что на него нашло, но спорить сейчас – только терять время. В кресле его будет проще закатить в багажник, так что всё под контролем. Придвинула кресло, подставила плечо, пересадила. Вот теперь…

Старик ловко крутанул колёса и отъехал на пару метров в темноту. Под колёсами хрустнули веточки и чавкнула грязь – далеко не укатится.

– Валерий Иваныч? Мы вас теряем!

Старик кашлянул, покрутил колёса, пытаясь поудобнее запарковать своё кресло, снял с колеса прилипшую веточку…

– А теперь слушай сюда, Ляля Евгеньевна. Сейчас ты прыгнешь в машину, дашь задний ход, выедешь по дорожке и поедешь в приют. По дороге свернёшь в магазин купить поесть медведю. Заберёшь мальчишек, развезёшь по домам, пока родители звонить по моргам не начали…

Ну наконец-то! Узнаю своего старика. Не помню, как это называется, когда старики чудят, а потом будто просыпаются и снова становятся собой. Нашло и ушло, и слава богу. Главное, не напоминать, что было минуту назад, а то разнервничается…

– Отлично, поехали! – Я обошла кресло, взялась за ручки, покатила к багажнику.

Иваныч толкнул колёса, дав задний ход, долбанул меня по ногам и вырвался вперёд:

– Я сказал «ты», Ляля Евгеньевна, ты!

* * *

Тени всегда живут рядом с людьми. Вы их не замечаете, а они рядом. Они могут задеть вас плечом в толпе, вы даже почувствуете, но сразу забудете. Потому что тени незаметны. Они могут убивать, разрушать дома и стены, а могут быть тихими и годами не показываться на глаза.

Однажды люди собрались, поймали сразу много теней и посадили в тюрьму. Они думали, что это тени виноваты во всех на свете смертях, убийствах и бедах. Тени разрушили тюрьму, но не освободились: люди переловили их, посадили в поезд и повезли далеко-далеко. Тогда тени разрушили поезд и уже хотели улететь прочь, в свою страну теней. Но человек, который их сопровождал, решил им помешать. Он взял пистолет и стрелял, стрелял… Но разве можно убить тени? Они улетели прочь, а этот остался и сам стал тенью. Так и живёт среди людей. Но тени затаили на него зло и однажды вернутся, чтобы отомстить…

Вот и вернулись, чтобы отомстить. Жалкой старенькой тени в кресле, которое так нелепо смотрится в ночном лесу среди грязи и веток. Ей даже не хватает духу объяснить мне всё толком, вот и играет в загадки. Тень. Пассажир того поезда, что разбился здесь много лет назад. Дети называют их «скелетами», «убийцами», сам Иваныч – «тенями», но всё это одни и те же люди, из одной и той же истории.

– Значит, это вы? Вы были в охране, да?

Старик кивнул:

– Выдавил остатки стекла и выбрался. Травка зеленеет, деревья шумят… И эти вылезают. Живучие! А у меня ноги переломаны: не догоню! Зову своих – тишина. Думаю, помру здесь, а эти разбегутся. Ну, достал оружие, и сколько было патронов…

– Но они же все убийцы, да?

– А я кто?! Каждого в лицо помню.

– До сих пор?

– Всю жизнь.

– Если они пришли за вами – почему убивают всех подряд?

– Они тени. Убийцы. Скеле-еты! – старик высунул язык, поднял руки над головой и пошевелил растопыренными пальцами. – Они всегда убивают, понимаешь? Как при жизни убивали, так и теперь. Только не всегда они собираются в таких огромных количествах, чтобы забрать кого-нибудь из своих.

– Из своих?

Старик молча посмотрел на меня как на дуру. Покрутил колёса, потихоньку пятясь в темноту:

– Пока, Ляля Евгеньевна. Своим скажи, что отвезла меня на дачу. Если сама не будешь раздувать скандал, никто искать меня не станет, поняла?

– Искать?

– Этой я даром не нужен, она думает, что я в Доме. В Доме я даром не нужен, они думают, что ты вернула меня домой. Только своим скажи, что я на даче. «Че» получилось каким-то писклявым и неловким.

Старик плакал смешно, морща и без того морщинистое лицо и жутковато попискивая, как не должен плакать никто. Я таращилась как дура и ничего не могла ни осознать, ни поделать.

– Самое паршивое, что я всё ещё хочу жить! – выдал Иваныч тем же задавленным голосом. – Не суди, Лялька, ты молодая. Ты не знаешь, как невыносимо терять, когда у тебя всё последнее! Я как увидел их в магазине, сразу понял: по мою душу. Надо было уже тогда остаться, а я… Думал: ну хоть сутки ещё, хоть часик!.. Даже бежать из города думал, как трус, веришь? В самом центре спрятался, чтобы не достали!

– В сортире, – у меня получилось так же жалко и пискляво, как у Иваныча. – И что, они бы сразу ушли? Сами говорили: убийцы всегда убивают.

– Это всё, что я могу сделать. Всё.

Смотреть ему в лицо было почему-то стыдно, и я рассматривала его ноги. Начищенные ботинки аж блестели на неходячих ногах, на выглаженных брюках «похоронного» костюма – аккуратные стрелки. Я столько хотела спросить, столько сказать, а спросила:

– Эти в поезде… Они что, правда пели?

– Всю дорогу. Нам, охране, скучно было, мы и заставили. Никто не думал, что у этих чертей так складно выйдет.

Ближний свет фар светил совсем скупо. Я видела только белый ствол берёзы, ноги Иваныча и спицы колёс, блестевшие в темноте. На панели валялась тряпка, я сдёрнула её и стала протирать фары, не соображая, что делаю. Хотелось чем-то занять руки, делать что-то привычное: слишком много всего произошло… Фары тускнели на глазах. Лампочки горели, я видела, а свет будто тонул в чёрной земле…

– Марш в машину! – Старик ещё плакал. Хлюпая носом, отъехал на полмиллиметра для разгона и, ловко протаранив меня по коленкам, буквально втолкнул на водительское сиденье.

Больно вообще-то. Я автоматически подобрала ноги в салон, положила тряпочку на панель… Темно! В лобовое стекло уже не видно ни деревца. Только осипший стариковский голос откуда-то со стороны:

– Ты отвезла меня на дачу, ясно? – Он оглушительно захлопнул дверь, и я осталась как в чёрном ящике, наглухо заколоченном, без единой щёлочки. На панели блестели огоньки, белела тряпка, а за стёклами была темнота.

Я не видела даже границу между небом и ветками деревьев, я не видела Иваныча – только спицы колёс поблёскивали чуть левее от меня. «Пришли, чтобы отомстить»…

Господи, что ж я делаю-то?!

Я толкнула дверь, но она не поддалась. Раз, другой – заело, что ли?! Из чёрной темноты на лобовое стекло надвигалось серое облако, рваное, неровное, как настоящее. И огромное. Оно шевелилось как дым, постепенно окутывая мою темноту и проклятые блестящие спицы колёс. Где-то там, над колёсами, был ещё живой Иваныч. «Отомстить»…

Я опять толкнула дверь – и получила ручкой по пальцам. В ушах загудело, я не сразу сообразила, что это не в ушах, это снаружи, как будто гигантский улей окружил машину. В этом ровном звуке различались голоса. Я не разбирала слов, будто из-под воды, они пели. Мелодия была знакомой. Это старая песня, я не знаю слов.

И тут закричал Иваныч. Ещё живой голос, перебивающий эту жуткую песню, он вопил так, что хотелось закрыть уши и согреться.

Серое облако извивалось в воздухе, принимая формы людей в причудливых позах. Его песня тянулась, крик Иваныча перебивал, и от этого всего закладывало уши, но даже так я продолжала слышать песню. Не разбирала слов: какая-то попутная из старых советских фильмов.

Люди-облака, люди-тени проступали перед лобовым стеклом причудливой толпой. Старик вопил на одной высокой ноте. Тогда я завопила сама и ещё глупо подумала, что не имею на это права – ведь убивают не меня.

Старик умолк неожиданно, как будто оборвали. А песня ещё стояла в ушах. Люди-тени медленно поднимались вверх, я увидела землю, ветку дерева, кусок ствола… И ближний свет моих фар. Тени уходили как дым, поднимаясь и растворяясь в воздухе.

В свете фар блестели проклятые спицы колёс уже пустой коляски. Наверное, надо её увезти, а то наткнётся кто-нибудь…