Пронеслись восемь лет. Это было время относительного затишья: отшумела и уже забылась пугачевщина, Польша лежала поверженной, расчлененной, новые турецкие войны не начинались. Под российскую юрисдикцию перешли Крым, Тамань и Грузия. Укреплялись наши владения на Северном Кавказе. Власть Екатерины не оспаривалась никем, даже сыном, несмотря на то что ему, законному наследнику, следовало сесть на трон в день своего совершеннолетия; но его маман трон не уступила, всячески ускользая от решения этого вопроса, и фактически выходила узурпаторшей дважды (в первый раз — отстранив собственного мужа, Петра III, отца Павла). Главное, элита на нее не роптала, гвардия сохраняла верность, а умело расставленные чиновники контролировали ситуацию полностью. Так что императрица живо предавалась своим любимым занятиям: чтению, сочинительству (мемуары, пьески, сказки, басенки и статейки в сатирическом журнале «Всякая всячина»), променадам с собачками, карточной игре, женской болтовне. В спальне появился новый фаворит — Александр Ланской, пылкий юноша, младше государыни чуть ли не на тридцать лет. Личная жизнь вытесняла общественную.
Строганов-отец продолжал пользоваться ее милостью. Приглашался на все приемы и увеселения, ездил в державной свите по России, вместе с нею плавал по Волге и нередко вечерами резался с царицей в бостон.
Главным событием в жизни Воронихина этих лет стало получение им вольной. Сам барон стал инициатором, пригласил его к себе в кабинет, похвалил за успехи в живописи, графике, за усердие в учебе архитектуре и за дружбу с Попо, а затем вручил грамоту, подтверждающую, что Андрей больше не холоп.
— Словом, коли хочешь, можешь отправляться на все четыре стороны, не работать на меня, как прежде, — разрешил Александр Сергеевич с тенью грусти в голосе.
Молодой человек возразил поспешно:
— Что вы, что вы, ваша светлость, не хочу никуда прочь идти. Мне у вас в дому очень по душе. Коль не гоните, я желал бы остаться.
Строганов облегченно вздохнул:
— Не гоню, пожалуй. Более того, буду рад, если примешь ты еще одно мое предложение. Вы с Попо и Роммом покатались по России достаточно, и пора отправляться на учебу в другие земли. Я бы посоветовал вам Швейцарию.
И страна прелестная, тихая, уютная, и ученые умы превосходные.
У Андрея просветлело лицо:
— Господи, Александр Сергеевич, как мне не приять сию вашу пропозицию! И мечтать не смел. Столько нового, интересного можно посмотреть! Со Швейцарией рядом Франция и Италия, где скульптуры, картины, храмы, дворцы, — всё, что нужно для образования зодчего.
— Вот и замечательно. Будущей весной отправляйтесь. Кстати, с вами поедет и Григорий Александрович Строганов[70] с гувернером. Юноша он достойный во всех отношениях, ты ведь знаешь, хоть и бука, но рассудительный. Ты да он — станете удерживать нашего Попо от соблазнов иноземной жизни.
— Мы-то что, — улыбнулся Воронихин, — да мсье Шарль стоит нас двоих. С ним не забалуешь.
— Так-то оно так, — мягко согласился барон, — только сам французик может соблазниться близостью своей родины, потащить вас в Париж, а уж там… всякое случается с молодым человеком. Ведь Попо исполнится пятнадцать в будущем июне. Самый сложный возраст.
— Понимаю, ваша светлость. Не извольте беспокоиться — глаз с Попо не спустим.
Воронихин изменился за эти годы немного — чуть отъелся на баронских харчах, одеваться стал лучше, хоть по-прежнему скромно, но при всем при том оставался худощавым мужчиной двадцати восьми лет, тихим, немногословным и предпочитавшим оставаться в тени. Живописным и графическим работам Андрея мог бы позавидовать профессиональный художник, член Академии художеств, но вольноотпущенного интересовала больше архитектура: путешествуя с Роммом и Попо по стране, не жалел времени, зарисовывая в альбом церкви, особняки и торговые галереи, изучал их пропорции, впитывал чужой опыт.
Ездили они с небольшими перерывами целых пять лет: выезжали весной, возвращались в Петербург осенью. Побывали на Севере, в Олонецкой губернии, Карелии и Поморье, осмотрели соледобычу в Пермском крае, плавали по Волге до Нижнего и до Астрахани, а в другой раз — через Малороссию (Киев, Херсон) дальше в Крым, и потом до Молдавии и Дуная. Строганов-отец рассуждал при этом: сыну надо знать свое Отечество, замечательную Отчизу, за которую и кровь проливать не жалко. Мальчик слушался. Он уже прекрасно изъяснялся по-русски, хоть писал с ошибками.
Но была у Александра Сергеевича и другая цель этих путешествий: постараться вытеснить мысли сына о блудной матери. И действительно: с каждым годом у Попо уменьшалось желание повидаться с нею в Москве; Павел знал, что теперь у Екатерины Петровны новая семья (дама родила от Римского-Корсакова трех детей — все они записаны были Ивановичами, но фамилию получили вымышленную — Ладомирские), и смирился с этим, принял как должное. Письма не писали друг другу. Только с Соней, сестрой, он обменивался короткими поздравлениями с Рождеством или с именинами.
Ромм, конечно, выучил русский хуже Попо, говорил с акцентом, постоянно путал времена глаголов и рода прилагательных, но понять его выходило окружающим без труда. За прошедшие восемь лет гувернер сильно изменился: полысел, отрастил животик и очки сменил на более сильные; появились морщинки на лбу и от носа к подбородку; словом, в свои 37 выглядел на целые 45–50.
С подопечным поддерживал отношения вполне дружеские, но дистанцию сохранял, чтоб иметь право читать ему нотации. Требовал без скидок на возраст и положение. Мальчик его слушался, уважал, но по мере взросления чаще взбрыкивал, порываясь отстаивать свою независимость. Даже порой скандалил.
— Отчего вы не выучили урока, мсье Поль? — спрашивал наставник.
— Настроения не было, — огрызался тот.
— Это не причина. Мне отец ваш платит за то, чтобы научить вас чему-то дельному. Если вы не станете исполнять мои задания, я умою руки, тут же возьму расчет и уеду во Францию.
— Не пугайте, мсье Шарль, никуда вы уехать не хотите.
— Верно, не хочу. Просто вы меня можете подвигнуть. Если не возьметесь за ум.
— Господи, Боже мой! — потрясал кулаками маленький барон. — Как мне надоели эти слова — «долг», «учеба», «поведение», «ум»! Я устал! Я хочу иногда просто отдыхать. От зубрежки — формул, правил, всяческих законов химии и физики, теорем и дат истории! Просто отдыхать! Покататься верхом, поиграть с Андре в шахматы… Разве это грех?
— Хорошо, не грех, — соглашался Ромм. — Разрешаю вам нынче и в пятницу не учить уроков. До конца недели можете балбесничать. Но вот с понедельника будьте уж любезны возвращаться к занятиям. И не вынуждайте меня жаловаться вашему папа. Огорчать его скверным поведением сына было б негуманно.
— Нет, ни в коем случае! — с жаром реагировал мальчик. — Четырех дней безделья мне вполне достаточно. Обещаю с понедельника снова сделаться паинькой.
— Что ж, договорились.
Вытянувшийся за последнее лето Попо был уже на голову выше Ромма. Голос начал слегка ломаться, на лице появлялись прыщики, но растительность на верхней губе пока не пробилась. Возникал интерес к противоположному полу, а картины с обнаженными дамами и скульптуры античных богинь вызывали в нем странные реакции организма, о которых он стеснялся спрашивать даже у Андрея.
Несмотря на отроческую нескладность, Строганов-младший оставался красавчиком: вьющиеся темно-русые волосы, ясные синие глаза и по-детски припухлые ярко-красные губы. Если к этой внешности не забыть прибавить оригинальность ума и обширные знания, худо-бедно привитые мсье Шарлем, то получится портрет славного подростка, хоть и избалованного немало, но вполне достойного.
С сыном своего крестного — цесаревича Павла Петровича, Александром Павловичем, — он впервые познакомился осенью 1785 года в Гатчине. Будущему российскому императору, победителю Наполеона, в декабре должно было исполниться восемь лет.
Это был рыжий паренек, с рыжими ресницами и бровями, тонкой кожей, сквозь которую то и дело проступала краска от смущения. Но, освоившись, он смотрел прямо, цепко, вроде изучал собеседника.
Разумеется, для Попо, старше на пять лет, маленький наследник престола никакого интереса не представлял, но из вежливости Строганов спросил, как когда-то Воронихин его самого, может ли тот играть в шашки или шахматы. Внук Екатерины ответил, что да, его обучали, но в искусстве этом он не преуспел. Сели за доску в клеточку. Шахматная партия вскоре свелась у них вничью, в шашки же барон поддался намеренно, и великий князь выиграл. Но не выказал особенной радости и, вцепившись в противника острым зеленоглазым взглядом, недовольно сказал:
— Вы нарочно мне уступили, Поль. Я заметил.
Хмыкнув, подросток подтвердил:
— Разве что чуть-чуть.
— Никогда не делайте этого больше, — твердо проговорил царевич. — Коли дружим, то должны мы дружить на равных, без оглядки на то, что моя гранд-мэр[71] — государыня.
— Обещаю, сударь.
Вскоре они расстались: Поль отправился путешествовать за границу.
Ехали в дорожной карете Строганова-старшего, управлял лошадьми крепостной кучер, а дорогу показывал нанятый специально шевалье де Ла Колиньер, он же медик, он же управляющий общим хозяйством — вроде старший в группе. Барчуки скакали каждый со своим гувернером: Строганов Павел — с Роммом, Строганов Григорий — с де Мишелем. Воронихин — сам по себе, но имелся еще и общий слуга, Франсуа Клеман, чтоб таскать саквояжи, чистить обувь и одежду, бегать за продуктами. Словом, восемь человек. Двигались неспешно, по почтовому тракту, между станциями — два-три часа пути; а на станциях можно отдохнуть, переночевать, отобедать или выпить чаю, посетить туалетную комнату; впрочем, по нужде останавливались и где-нибудь просто по дороге. В промежутках между станциями занимались кто чем: де Мишель большей частью спал, Ромм читал книжки, а бароны и Воронихин перекидывались картишками. Шевалье де Ла Колиньер то и дело прикладывался к баклажке с вином и, дойдя до определенного градуса, начинал рассказывать случаи из своей медицинской практики, да с такими подробностями, от которых тошнило; словом, уже к Варшаве надоел всем ужасно, и хотелось стукнуть его чем-нибудь тяжелым, чтобы помолчал хоть какое-то время.
В Пруссии провели около двух месяцев, побывав в Берлине, Потсдаме и Дрездене, а затем в других германских самостоятельных княжествах, в том числе в Кёльне и Штутгарте. Воронихин усердно рисовал, остальные просто глазели на старинные здания, на полотна в картинных галереях, экспонаты музеев и практиковались в немецком. Посещали концерты. Пробовали местную кухню, а мсье Колиньер налегал на вина и пиво, не стесняясь щипать служанок пониже спины. А когда в Штутгарте он вообще пропал на три дня и три ночи и затем предстал перед остальными попутчиками совершенно опухший, с «фонарем» под глазом и с прискорбием объявил, что его ограбили и теперь у них не имеется ни единого пфеннига, чтобы продолжать путешествие, Ромм, вознегодовав, совершил у них в группе «государственный переворот» — взял правление в свои руки, указал Колиньеру на дверь и сказал, что в его услугах больше нет нужды.
Шевалье пытался не сдаваться без боя, но мсье Шарля поддержали все остальные, и пьянчужке в результате пришлось убраться.
Подсчитали средства, оставшиеся у каждого в кошельке. Ромм заверил: денег хватит, чтоб доехать до его родного города во Франции — Риома; в тамошнем банке он имеет кругленькую сумму, на которую можно протянуть до того, как от Строганова-старшего привезут по почте из Петербурга компенсацию. Так и порешили.
Воронихин подумал: «Все-таки во Францию. Александр Сергеевич не зря опасался. Впрочем, Риом — еще не Париж. Нравы там, наверное, не такие скверные, чтоб испортить нашего Попо».
Чувствуя приближение отчего дома, мсье Шарль расцвел. Он сиял, а его глаза за очками и лысина сверкали. Сообщая подробности географии и истории края Овернь, гувернер превзошел в болтливости шевалье де Ла Колиньера. И, конечно, не преминул подчеркнуть, что его семейство — не последнее в здешних краях, так как папа Ромм, ныне давно покойный, состоял прокурором этого городка. А теперь здесь живет престарелая мадам Ромм с тремя дочерьми.
Их карета остановилась у трехэтажного серого дома на улице Мариво, все балконы в цветах и зелени, а наставник, распахнув дверцу, стоя на подножке, громогласно крикнул:
— Эй, Мари, Жанна, Изабель! Где вы там? Брат вернулся!
В окнах появились любопытные лица, из ближайших лавочек высыпал народ, люди начали восклицать: «Шарль вернулся! Шарль! Да в какой шикарной карете! Настоящий аристократ!»
На балконе второго этажа появилась пухленькая дама в чепчике, посмотрела вниз и, всплеснув руками, проговорила:
— О, мон Дьё![72] В самом деле Шарль!
— Что, узнала? — рассмеялся господин гувернер.
— Ну, еще бы. Думаешь, если у тебя теперь лысина, стал умнее? — И поспешно скрылась.
Вскоре из парадного показалось все их семейство: посреди шла сухонькая старушка с серыми тусклыми глазами и наполовину беззубым ртом — нижние клыки вылезали на верхнюю губу, как у бегемота; три сестры в одинаковых чепчиках и шейных платках, только юбки разных цветов, но неяркие; а за ними кудлатый песик. Со слезами на глазах стали обнимать, целовать любимого сына и, соответственно, брата. Он их успокаивал:
— Хватит, хватит плакать. Все же хорошо — я приехал.
Познакомил со своими попутчиками. У мадам Ромм появилась в лице растерянность:
— Дорогой Шарль, как же мы поселим у себя этих знатных господ? Столько человек сразу не поместятся. И куда поставить карету с лошадьми?
— Ах, маман, не переживайте. Господа устроятся в лучших номерах на постоялом дворе. Там же разместим и коней с каретой. Я обязан быть при моем подопечном, так что не стесню вас тоже. Мы придем к вам в гости отобедать. Приготовьте моих любимых улиток, запеченных в раковинах, — русские не пробовали таких, я думаю.
Разместившись на постоялом дворе, Воронихин, чтобы скоротать время до обеда, вышел с альбомом на открытую галерею и, полюбовавшись видом окрестностей, начал рисовать расположенную рядом Базилику Сент-Амабль — с островерхой башенкой посреди, на которой высился тонкий ажурный крест. Не заметил, как сзади подошел Григорий Строганов. Оба молодых человека ни разу не говорили друг с другом о своем фактическом родстве: бывший крепостной из стеснения, нежелания казаться навязчивым, а барон из ревности — он считал, что отец не должен был снисходить до холопки. Словом, поначалу вообще не общались, лишь кивали при встрече сдержанно; карточные игры растопили лед, а предельная скромность Андрея и отсутствие каких бы то ни было претензий ни на что успокоили Григория; разумеется, и талант рисовальщика тоже подкупал. Посмотрев с прищуром на набросок Воронихина, сводный брат сказал:
— Интересно, а какой век ее постройки?
Начинающий зодчий ответил:
— Судя по всему, позднее Средневековье. Впрочем, я могу ошибаться, кое-какие элементы говорят и о более раннем происхождении. Думаю, она подвергалась реконструкции не раз.
— Ромм поведал, что святой Амабль — покровитель их города.
— Да, угодник скончался здесь в пятом веке от Рождества Христова. И в самой базилике — его останки.
— Вы пойдете заглянуть внутрь храма? — посмотрел на него Григорий.
— Непременно. Там, должно быть, красиво. Я люблю средневековые витражи.
— Да, я тоже. А хотите, прогуляемся вместе?
На душе Андрея от подобного приглашения сразу потеплело.
— Был бы рад весьма.
— А когда?
— Да хотя бы завтра с утра. Можем посетить мессу и послушать орган. Станем брать Попо?
Но барон поморщился:
— Нет, не нужно. Шалопай, по-моему, равнодушен к таким красотам. И к тому же Ромм не отпустит его одного, сам увяжется с нами, а тогда нам не избежать часовой лекции о святом Амабле.
Воронихин весело рассмеялся:
— Хорошо, согласен.
— Значит, договорились. — И Григорий протянул собеседнику ладонь.
Подивившись такой доброжелательности еще больше, бывший крепостной с удовольствием пожал ему руку. Видимо, воздух цивилизованной Франции действовал на русского аристократа положительно, демократически.
Прожили на родине мсье Шарля три недели в ожидании денег из Петербурга. Городок осмотрели вдоль и поперек, побывали в гостях у многих знакомых и близких гувернера, покатались по живописным окрестностям, подружились с сестрами Ромм, и, конечно же, Воронихин рисовал их портреты, в том числе и самой мадам. Больше всех радовался пребыванию в разлюбезной его сердцу Франции Попо и просил своего наставника ехать дальше не в Швейцарию, как было намечено, а в Париж. Шарль и де Мишель колебались между долгом и своими желаниями, но Григорий настаивал на Швейцарии, говоря, что давал слово дяде — Александру Сергеевичу и отцу — Александру Николаевичу тратить время на образование, а не на гульбу. Воронихин его поддерживал. Наконец, пришли деньги от Строганова, вместе с ними — письмо, где барон сожалел о случившемся с де Ла Колиньером и просил не забывать о цели путешествия — расширение познаний молодых людей, прежде всего в Швейцарии. Что ж, Попо пришлось подчиниться. А тем более Ромм его заверил: перед возвращением в Петербург посетят Париж обязательно. Оставалось только надеяться.
Пробыли в Женеве двадцать месяцев. Слушали лекции видных тамошних ученых, колесили по главным городам, съездили в Италию, впрочем, ненадолго. Безмятежная жизнь просвещенных странников поменялась у них в одночасье: в середине апреля 1789 года получили известие из России — умер барон Строганов Александр Николаевич, общий родитель Григория и Андрея. Братья сидели сгорбленные, подавленные. Воронихин — более отрешенно, он считался ребенком незаконным, непризнанным и воспитывался фактически у чужих людей; видел отца в доме Александра Сергеевича несколько раз, даже был однажды представлен, без каких бы то ни было теплых чувств ни с одной из сторон; словом, папа, в отличие от дяди, никакого интереса к судьбе сына не испытывал (может, чисто внешне, кто знает). А Григорий вначале сдерживался, крепился, а потом вдруг расплакался, как ребенок. У Андрея подкатил комок к горлу. И, не думая больше об этикете, под наплывом чувств, обнял сводного брата крепко. Прошептал, гладя по спине:
— Ничего, ничего, держитесь. Бог дал — Бог взял.
Брат ответил искренне, тяжело вздыхая:
— Понимаю умом, конечно… Но на сердце рана…
Несколько мгновений сидели, тесно прижавшись друг к другу, вроде взаимно подпитываясь энергией.
— Коли выехать завтра, можно успеть на девятый день, — подсказал Воронихин.
— Ты поедешь? — поднял на него заплаканные глаза Григорий.
— Нет, увольте. Появление мое у вас в доме вряд ли будет понято правильно. Я схожу на его могилку по приезде, один. А уж вам непременно ехать надо.
— Да, поеду вместе с де Мишелем. — Сжал запястье брата. — За сочувствие спасибо, Андре.
— Ах, не стоит благодарности, ваша светлость.
— Прекрати мне говорить «ваша светлость», — покривился тот. — Вы с Попо на «ты», будь же и со мною, пожалуй.
— С превеликим удовольствием, ва… твоя светлость!
Оба улыбнулись невесело.
Больше Григорий к ним не возвращался. Де Мишель вернулся в Женеву один в первых числах мая и застал остальных путешественников в состоянии полной аффектации. И сильней остальных волновался Ромм — бегал по комнате, размахивая тонкими ручками, и выкрикивал отдельные невнятные фразы:
— Выборы! Он назначил выборы! Вы-то думали? Мы-то думали? О, парламент! О, Конституция!
Более спокойный де Мишель, раскурив трубочку, удивился:
— Выборы? Парламент?
Ситуацию прояснил Попо: из газет узнали, что король Франции Людовик XVI, подчиняясь настроениям в обществе, объявил о выборах в некий орган парламентского типа, где представлены будут не только аристократы с духовенством, но и третье сословие — фабриканты, банкиры, торговцы, ремесленники. А в Париже происходят волнения, многие требуют более широкого представительства простого народа.
Де Мишель сказал:
— Я боюсь, что его величество опоздал с реформами. Начинать надо было раньше. Посмотрите, как Англия живет — и король, и парламент, помогающий и торговлю обеспечить, и производство. Все довольны. Мы отстали от них навек.
Ромм воскликнул:
— Ой, подумаешь, Англия! Посмотри на Соединенные Штаты — не монархия, а республика, власть закона. Нам нужна власть закона! Кто б ты ни был — граф, маркиз, аббат, виноторговец или сапожник — все должны подчиняться закону на равных. Вот тогда будет справедливость.
— Как достичь этого?
— Надобно бороться.
И Попо, взволнованный речью гувернера, вторил мсье Шарлю:
— Да, бороться, бороться. Мы поедем в Париж бороться.
Воронихин старался их унять:
— Господа, очнитесь. Посмотрите на все реально. Мы должны окончить курс нашего учения. Дабы Александр Сергеевич не ругал нас за легкомыслие.
Младший Строганов саркастически рассмеялся:
— Тихий наш Андре променять готов битву за идеалы на застойный воздух библиотек. Понимаешь, в Париже делается история. И принять в ней участие — это шанс, даруемый нам судьбой. Не читать пыльные учебники, а нырнуть в гущу жизни! Сами сделаем то, что потом войдет в учебники. Неужели тебе не ясно?
— Дело не во мне, а в принципе, — продолжал упорствовать бывший крепостной. — Я ж не против Парижа. Мне в Париж тоже очень хочется. Там архитектура, Нотр-Дам и Лувр. Но в политику лезть не стану да и вам не советую.
Помирить их взялся де Мишель:
— А давайте совместим приятное и полезное. До конца июня пробудем в Женеве и закончим курс лекций, а в июле с чистой совестью поедем в Париж.
— И прибудем к шапочному разбору, — отмахнулся Попо, — главные события совершатся уже без нас. Мсье Шарль, ну скажите вы!
Ромм прошелся по комнате, сдвинув брови, наморщив лоб, — было видно, что наставник не знает, на что решиться. Повернувшись на каблуках, он проговорил, оказавшись вроде на середине собственной мысли:
— …но ведь мы потом сможем возвратиться в Женеву и дослушать прерванный курс… лекции от нас никуда не денутся…
— Да, в Париж, в Париж! — завопил Попо с воодушевлением.
— Ты не против? — обратился его гувернер к де Мишелю.
Тот вначале постучал трубочкой о пепельницу, чтобы вытряхнуть сгоревший табак, а потом философски покачал головой:
— Я не против. Отчего я должен быть против? А тем более у меня в Париже родня — дядя Жюль. Домик у него хоть и небольшой, но пустой, мы вполне разместиться сможем.
— Де Мишелю виват! — чуть ли не подпрыгнул воспитанник Ромма. — Думаю, ни у кого больше нет сомнений?
В день отъезда зарядил дождь. Небо потемнело, вдалеке раздавались раскаты грома. Но гроза не помешала российским странникам, даже наоборот: русские сказали, что примета эта хорошая — вроде высшие силы их благословляют, окропляя в дорогу. Воронихин давно смирился и уже сам желал поскорее оказаться в столице Франции, центре всей культуры. Думал, что, возможно, страхи его напрасны: ведь не на войну едут, в конце концов; ну, бурление общества — что с того; поглядим, с чем ее едят, жизнь, которая с королем и с парламентом.
А Попо беспрестанно говорил: мы должны увидеть все своими глазами и извлечь опыт, перенять хорошее, ведь в России тоже нужен парламент, как в Англии, как теперь во Франции, чтоб не отставать, рассказать об этом самой императрице и наследнику Павлу Петровичу, и его сыну Александру, чтобы знали, чтоб не тратили попусту время, начинали в стране преобразования.
Дождь полосовал окна их кареты. В промежутках между ударами грома доносились окрики кучера: «Н-но, родимые, веселей, вашу мать так-разтак!» А поля и деревни, проплывавшие мимо, выглядели безжизненными, вроде притаившимися, испугавшимися стихии.
До Парижа докатили под вечер. После грозы дышалось легче. Де Мишель влез на козлы рядом с возницей и указывал путь.
Наконец-то въехали в город. Первое, что бросилось им в глаза, — сплошь по стенам граффити с разными лозунгами: то «Да здравствует свобода!» и «Долой кровопийц!», то «Сохраним порядок!» и «Франция — это король!» На афишных тумбах пестрели агитки, призывающие людей на собрания. А в толпе на улицах там и сям мелькали синие ленты на шляпах или красные фригийские колпаки. Было много солдатских патрулей с ружьями. Из распахнутых дверей кафешантанов доносились музыка, смех и веселые возгласы.
Неожиданно на ступеньку их кареты вспрыгнул здоровенный мужлан — потный, с иссиня-черной щетиной, налитыми глазами и огромным зловонным ртом.
— Что, аристократишки, живы еще пока? Скоро мы вас вытряхнем из ваших карет — в грязь и лужи!
— Тише, гражданин, — примирительным тоном обратился к нему Ромм. — Мы приехали из России с добрыми намерениями.
— Из России? — переспросил упырь. — Ничего, доберемся и до России. Наведем порядок во Франции, а потом сбросим с трона и вашу шлюху.
Размахнувшись, Попо врезал ему кулаком прямо в нос. Тот от неожиданности потерял равновесие, отлетел к обочине и упал спиной на бордюр тротуара. А карета благополучно двинулась дальше, осыпаемая его глухими ругательствами.
— Получил, мерзавец, — тоже выругался Строганов-младший.
— Ну, ты дал ему! — удивленно сказал Андрей.
— По заслугам и дал. Оскорблять нашу государыню! Ишь, каналья. Подзаборный хам.
Ромм спросил задумчиво:
— Получается, мсье Поль, вы за короля?
— Да с чего вы взяли?
— Коли вы побили того, кто против королей.
— Я за короля, но с парламентом. И Конституцией.
— Но добиться от короля введения парламента с Конституцией можно только с помощью этих, как вы выразились, подзаборных хамов. Движущая сила — они. И коль скоро вы хотите бороться за свободу и братство, вам необходимо дружить с народом, а не бить его по носу.
— Это не народ, а шваль.
— Нет, народ — он разный. В том числе и шваль. Иногда политика требует действовать заодно со швалью. А иначе вы в Париж прибыли напрасно.
Домик Жюльена де Мишеля оказался на окраине города, на пути из Парижа в Версаль. Двухэтажный особнячок окружен был фигурной кованой решеткой — на дворе под навесом разместились и карета, и лошади, рядом с коляской самого дядюшки. Он явился к ним из дверей, видимо, готовый ко сну, — в пестром халате и ночном колпаке, а в руке фонарь со свечой внутри. Лет под шестьдесят, бакенбарды и усы все седые. Близоруко щурился.
— Мальчик мой, ты ли это? — рокотал хриплым басом. — Вот не ожидал. Да еще с друзьями! То-то будет весело в нашем осиротевшем доме. Дай тебя обнять.
Вскоре сели за стол поужинать, и французы расспрашивали мсье Жюля о последних настроениях в городе. Тот потягивал вино из бокала и трагически закатывал грустные глаза:
— Я и сам плохо понимаю, если откровенно. В наше время такого не было. Мы, военные, артиллеристы, присягали монарху. Жизнь готовы были отдать за короля. А теперь? А нынешние разбойники? Жизнь готовы у короля отнять. Чернь полезла, как тараканы, из всех щелей. А проворные торгаши греют руки. Взвинчивают цены. Нет контроля. Там, где нет контроля, все рушится.
Засиделись за полночь. А наутро решили ехать в Версаль, чтобы побывать на заседании депутатов (на галерку в зал пускали всех желающих).
Нашим посланником в Париже был к тому времени уже не Головкин, а Иван Симолин, опытный дипломат, представлявший интересы России во Франции пятый год. Он писал донесения императрице каждую неделю. Вот отрывок из его реляции, в переводе с французского, от 12 июля 1789 года:
«Депутаты 3-го сословия, объединившись, объявили свое сообщество Национальным собранием, призванным выработать и принять Конституцию. Разумеется, в высших сферах это было воспринято крайне болезненно. Только что король отправил в отставку министра финансов, одного из кумиров небогатых слоев населения, и народное возмущение выплеснулось на улицы. Весь Париж бурлит. Силы правопорядка пресекают массовые скопления, но они, рассеянные в одной части города, тут же возникают в другой. То и дело слышатся песни бунтарского характера, соответствующие речи. Все это похоже на буйное помешательство. Я категорически запретил сотрудникам нашей миссии выходить из здания без особой на то нужды.
Кстати, о русских в городе. Я имел счастье (или несчастье?) встретиться на почте с молодым бароном Строгановым Павлом Александровичем. Вид у оного был довольно странен — без камзола, без парика, в платье обычных горожан; на мои вопросы отвечал уклончиво, неопределенно, а затем и вовсе поспешил откланяться. Я навел справки и узнал много интересных подробностей. Гувернер-француз прибыл с молодыми людьми (есть еще Воронихин, служащий у Строгановых художником) из Швейцарии месяц тому назад. И предосудительно окунул их в гущу политической жизни: чуть ли не каждый день те бывают в Версале на заседаниях т. н. Национального собрания, принимают участие в обсуждении Конституции, посещают нередко уличные сборища. И особое рвение в сих событиях демонстрирует Шарль Ромм, ратующий за превращение совещательной Assamblee National в Assamblee constituante — высший представительный и законодательный орган. От француза-гувернера не отстает и его воспитанник — молодой барон Павел Строганов, взявший тут себе псевдоним Paul Otcher. То-то огорчение выйдет для его добродетельного родителя Александра Сергеевича! Искренне посоветовал бы последнему отозвать сына в Петербург, от греха подальше. Все эти «уроки» «гражданина» Ромма до добра не доведут пытливого юношу».
Получив от Симонина это послание, государыня в тот же вечер, встретившись со Строгановым-старшим (он приехал, как всегда, поиграть с императрицей в бостон), рассказала ему о последних событиях в Париже и о поведении его отпрыска.
— Поль Очер? — удивленно переспросил отец. — Видимо, по нашему имению в Пермской губернии[73]. Для чего этот псевдоним?
— Видимо, стесняется русских корней. Хочет прослыть своим в кругу французов.
— Нет, не думаю. Нынче во Франции аристократов не чтят. Может быть, страшится титула барона?
— Не исключено. Вы бы поразмыслили, в самом деле, Александр Сергеевич, не вернуть ли его к родным пенатам. Мальчику всего семнадцать годков. Боязно оставлять его без пригляда посреди мятежников.
— Нет, ну, как без пригляда? А мсье Ромм? А де Мишель?
Сморщившись, царица ответила:
— Фуй, уж их-то пригляд! Чем такой пригляд, лучше никакого.
— Все же я не склонен преувеличивать опасность. Нашему доброму Симонину — хорошо под семьдесят, и старик, по-моему, делает из мухи слона.
Самодержица пожала плечами:
— Ну, смотрите сами. Я считала долгом своим предупредить. Да, Иван Симонин немолод, но его хватке и умению анализировать обстановку могут позавидовать молодые. Я ему доверяю полностью.
— Искренне благодарен, ваше императорское величество, — поклонился Строганов. — И учту рекомендации мудрого посланника.
Утром 14 июля Воронихин собирался в библиотеку — он читал по-французски перевод с латыни сочинения древнеримского зодчего Витрувия «Десять книг об архитектуре» и подробно конспектировал. Но Андрей не успел умыться, как к нему в комнату залетел Попо — раскрасневшийся, волосы взъерошены, голубые глаза горят, воротник нараспашку — и с порога обрушился на троюродного братца:
— Ты вот здесь сидишь, а мы к Арсеналу!
— К Арсеналу? Зачем?
— Чтоб вооружаться.
— Вот с ума сошли. Для чего вам вооружаться?
— Чтоб идти на Версаль.
— Господи Иисусе!
— Будем принуждать короля объявить Учредительное собрание легитимным органом. Это революция, понимаешь?
Бывший крепостной только завздыхал.
— Понимаю, что революция. У французов. Мы-то здесь при чем?
— Я желаю помочь мсье Шарлю.
— Да? А что произойдет, если вас схватят гвардейцы короля? «Русский дворянин борется против законной власти с оружием в руках»! Ужас! Обвинят Россию в сопричастности к беспорядкам. Настоящий международный скандал.
У Попо на лице появилась гримаска презрения.
— Значит, не пойдешь? Хочешь отсидеться?
— Не пойду, конечно. Я сюда приехал не бунтовать, а учиться умным вещам. Мне до политической жизни Франции дела нет.
— Ну и трус.
— Называй как угодно.
— Дал тебе отец вольную, а как был ты в душе холоп, так им и остался.
Побледнев, Андрей посмотрел на барона с ненавистью.
— Убирайтесь, ваша светлость. Или я за себя не ручаюсь. — Руки сунул в карманы панталон и демонстративно отвернулся к окну.
— Да пошел ты! — выругался Строганов-младший. — Без тебя обойдемся. — И, уйдя, хлопнул дверью.
А художник пробормотал:
— Бешеный щенок. — Стиснул зубы. — Бедный Александр Сергеевич. Каково ему будет, коль узнает?
Между тем юный Строганов, Ромм и де Мишель на коляске дядюшки Жюля поскакали к центру города. Поначалу хотели двинуться к Арсеналу, но, столкнувшись с толпой, направлявшейся в Дому инвалидов, спешились и отправились вместе с народом. Оказалось, что в Арсенале люди захватили только ружья, порох и пули, а нужны были пушки с ядрами. И как раз в Доме инвалидов содержался небольшой музей артиллерии — хоть и экспонаты, но действующие.
— А охрана большая?
— Да какая охрана! Все давно разбежались или перешли на нашу сторону.
— Инвалиды отбиваться не станут?
— Делать им больше нечего, жалким старикам.
И действительно: всей толпой навалились на ворота, начали раскачивать, те слетели с петель. Пушки располагались во внутреннем дворике — нападавшие побежали к ним по двум галереям.
— Пушек только двенадцать.
— Больше и не надо.
— Ядер мало.
— Ничего, сколько есть.
Покатили орудия на лафетах к выходу. А из окон на них глазели перепуганные ветераны, плохо понимая, что происходит.
Поначалу мятежники главной целью своей посчитали Версаль, а Бастилия была только промежуточным пунктом— как один из источников новых вооружений. Но когда со стен крепости-тюрьмы раздались выстрелы (гарнизон явно собирался сопротивляться), ярость толпы обрушилась именно на Бастилию. Ведь она недаром считалась символом французской монархии, символом произвола власти — по велению короля, без суда и следствия, в крепость бросали каждого ему не угодного. Вся ее архитектура — толстые высокие стены с бойницами, неприступные башни по периметру, отдаленно напоминавшие шахматные ладьи, — навевали мысли о незыблемости старых порядков. Взять Бастилию значило потрясти основы. Взять Бастилию значило поверить в силу революции. Без Бастилии король превращался в глазах народа в рядового гражданина, Луи Капета. С королем шутки плохи, он сакрален, богоизбран, а с Луи Капетом можно поступать как угодно, даже обезглавить. Взять Бастилию значило преступить ту черту, за которой уже все дозволено.
Толпы горожан (многие с ружьями, большинство же только с топорами, молотами, пиками) окружили тюрьму со всех сторон, призывая солдат сдаваться. Выстрелы со стен прекратились, но подъемный мост вроде не хотел опускаться. Было впечатление, что внутри цитадели шла какая-то странная борьба. Неожиданно из одной из бойниц выбросили белый флаг поражения. Осаждавшие взревели от радости, но буквально в следующее мгновение белое полотнище полетело вниз, вслед за ним — солдат, очевидно, выброшенный офицерами за предательство.
— Что вы ждете? Что вы медлите?
— Орудия к бою!
Стали разворачивать пушки, взятые в Доме инвалидов, жерлами к крепости. У одной из них были как раз наши персонажи: воодушевленный Попо подавал порох, помогал заряжать ядра, де Мишель, когда-то служивший в артиллерии (по стопам своего дядюшки), занимался наводкой, а мсье Шарль с развевающимися на ветру волосами вокруг лысины и горящими глазами за стеклами очков, высоко подняв палку с зажженными фитилем, олицетворял собой демона революции; больше не казался кабинетным ученым, от которого пахнет библиотечной пылью, это был борец за свободу, равенство и братство, вроде говорил своим видом: да, я маленький человек из провинции, ничего не значивший раньше, но терпеть произвол больше не намерен, я хочу освободить Францию от несправедливостей и пойду для этого до конца!
Прозвучала команда:
— Пли!
Ромм поднес фитиль к запальному отверстию. Грянул выстрел, оглушивший всех, стоявших поблизости. А ядро с шипением понеслось по воздуху и ударило чуть ниже бойницы, из которой выбросили солдата с белым флагом; брызнули осколки кирпичей.
— Пли!
Остальные пушки стреляли тоже. Нападавшие были в пороховом дыму, евшем глаза.
— Что там, что там?
— Кажется, опускается подъемный мост.
— Быть того не может.
— Да смотрите сами!
Совершенно верно: из открывшихся ворот показались солдаты с поднятыми руками и белым флагом. Вслед им раздались ружейные выстрелы со стен, но никто не пострадал; сдавшихся встречали как братьев, обнимали, приветствовали, а по тем, кто засел в Бастилии, дали залп из пушек. Это был сигнал к штурму — толпы по опущенному мосту стали прорываться внутрь крепости. Попадавшихся им на пути офицеров и солдат, не сложивших оружие, избивали и резали. У тюремщиков отнимали ключи, открывали камеры с узниками.
— Здесь, здесь еще кто-то! — выкрикнул Попо.
Кованая дверь со ржавым скрипом открылась. В нос ударил смрад, запах нечистот и гнили. В блеске факелов Строганов увидел бледного старика с длинной бородой и отросшими до середины спины волосами. Он смотрел на вошедших в ужасе, пальцы его с давно не стрижеными ногтями сильно дрожали.
— Кто вы, мсье? — обратился к нему русский барон.
— А вы кто? — дребезжащим голосом спросил тот.
— Мы — восставшие, захватили Бастилию. Вы свободны, сударь.
Пожилой мужчина молчал.
— Это правда? Вы не шутите надо мною?
— Абсолютная правда. Революция в Париже. Власть Версаля кончилась.
По щекам заключенного покатились слезы.
— Да неужто оно свершилось? Я дожил, я дожил!
Взяв его под руки, вывели на свет.
— Кто вы, сударь? — повторил свой вопрос Попо.
— Да уже почти что не помню… Но когда-то был граф. Граф де Лорж…
— Сколько лет вы сидели в темнице?
— А какое нынче число?
— Тысяча семьсот восемьдесят девятого года четырнадцатое июля.
Бывший узник наморщил лоб и пошевелил дряблыми губами, вычисляя про себя. А потом ответил:
— Сорок лет, три месяца и один день.
— Господи, помилуй!
Штурм и падение Бастилии были только искрой — сразу полыхнуло по всей стране. Толпы народа захватывали ратуши, избивали и убивали дворян, жгли усадьбы, устанавливали новую власть — муниципалитеты, выбирали мэров. Всюду формировалась Национальная гвардия, во главе которой встал Лафайет. Перепуганный король наконец-то признал Учредительное собрание, но, увы, было слишком поздно: инициатива оказалась в руках нападавших.
Посещая разные революционные сборища, младший Строганов обратил внимание на мелькавшую там постоянно девушку с костюме-амазонке. Ей на вид было около тридцати. С черными вьющимися волосами до плеч, черными бровями и орлиным носом, дерзким взглядом голубых глаз, молодая француженка притягивала взгляды мужчин. Часто надевала мужскую широкополую шляпу с синей лентой, а на пояс вешала саблю, затыкая за него два пистолета. Этакая муза революции. Новоявленная Жанна Д’Арк.
— Кто она? — обратился Попо однажды к Ромму. — Вы ее знаете?
— Да, конечно, — отозвался учитель. — Это Терри, полностью — Теруаж. Псевдоним, кстати, как и Поль Очер. Настоящее имя мало кому известно. Впрочем, вряд ли так уж важно. Главное, она преданный товарищ и идейно стойкий боец.
— Познакомите?
— Отчего не познакомить? С удовольствием. Только не надейтесь, мон шер, на взаимность. Терри отдалась революции, но не отдается мужчинам.
— Я и не надеюсь пока.
Ромм представил друг другу молодых людей. Девушка взглянула на Попо холодно, точно обдала водой из колодца: он молокосос, младше на много лет, не герой ее романа. Ей же втайне нравился Марат — Жан-Поль Марат, издававший в Париже газету «Друг народа», и его самого поэтому называли Другом народа. Но Марат любил какую-то англичанку, та ответила отказом, и ему остальные женщины были не интересны. А на нервной почве у него разыгрался какой-то кожный недуг, типа псориаза, и Жан-Поль постоянно принимал ванны из отваров лечебных трав, чтоб уменьшить зуд всего тела.
Словом, как предсказывал Ромм, первое знакомство Терри и Попо не имело никаких продолжений. Но в начале 1790 года мсье Шарль организовал в доме, где жила Теруаж, Клуб друзей закона (Ami de la loi), цель которого была борьба за утверждение королем принятых Учредительным собранием «Декларации прав человека и гражданина» и других декретов, прежде всего — о свободе слова (liberté de la presse). В Клуб вступил и Строганов. Терри была назначена секретарем и хранительницей архива документов, а Попо сделался библиотекарем Клуба. Поначалу он стеснялся с ней заговаривать на какие-то второстепенные темы, обращался только по делу. Но однажды молодой человек засиделся у нее допоздна, за полночь, разгребая очередные бумаги, а когда спохватился, девушка сказала:
— Ну и как ты пешком пойдешь в такую-то даль? Да еще один? Нынче на парижских улицах неспокойно.
— Ты мне одолжишь пистолет, — улыбнулся юноша.
— Выстрелить не успеешь, как тебя окружат и дадут по голове сзади. Нет, не фантазируй. Постелю тебе в гостевой комнате.
— Я могу и здесь, на диванчике.
— Ах, к чему такой аскетизм? Ляжешь в постель нормально.
А потом, постелив, пожелала спокойной ночи и, не глядя в глаза, ушла. Он задул свечу и разделся неторопливо. Близость Терри будоражила его ум и тело, но барон понимал, что малейшие поползновения будут с гневом пресечены с ее стороны. Лег, накрылся простыней. Смежил веки.
Вдруг услышал под дверью какой-то шорох. Даже сел на кровати от удивления. Что это такое? Может быть, грабители? В темноте нащупал рукой деревянную табуретку — неплохое орудие, чтобы отбиваться.
Дверь открылась, и в лиловом свете, шедшем от неплотно прикрытых штор, разглядел некую фигуру в белом. Вроде не грабитель. Может, привидение?
— Поль, ты спишь? — прозвучало вполголоса.
— Терри, ты? Что случилось?
Теруаж, облаченная в ночную рубашку, подошла беззвучно. Провела ладонью по его щеке. Прошептала ласково:
— Тише, мальчик, тише. Всё в порядке. — И прильнула жаркими губами к его губам.
Так Попо сделался мужчиной.
Между тем Симолин продолжал слать императрице бесконечные донесения: Учредительное собрание отменило сословные привилегии, титулы и гербы дворянства, разрешило свободную торговлю, ликвидировало церковную десятину; но король отказался утверждать эти документы; подчиняясь возмущению депутатов, Лафайет двинул Национальную гвардию на Версаль; испугавшись, Людовик XVI убежал в Париж и закрылся во дворце Тюильри; королевская власть во Франции фактически пала. Сообщал посланник и о поведении Строганова: тот участвует в смуте со своими наставниками и якшается с заводилами беспорядков — Робеспьером, Дантоном, Сен-Жюстом, а недавно вступил в якобинский клуб[74]. Словом, надо срочно спасать молодого ветреника, напирал Симолин в письме, и барон Александр Сергеевич должен употребить все свои финансовые и организационные возможности, чтобы вытащить Павла из революционного логова.
Эта последняя депеша в самом деле взволновала Екатерину II, и царица показала ее Строганову-старшему. А когда тот прочел, заявила твердо:
— Вот что, мой дружочек, время шуток прошло. Видит Бог, я смотрела долго сквозь пальцы на французские проказы вашего сыночка. Но терпение мое лопнуло. И теперь не прошу, но велю вам: не позднее зимы нынешнего года шалопай должен быть в России. А иначе и он, и вы, оба дождетесь моей немилости.
Поклонившись, барон ответил:
— Дважды повторять мне не нужно. Воля ваша — закон. Я сегодня же снаряжу моего человека в Париж за Павлом.
— Сделайте одолжение, Александр Сергеевич. Очень меня обяжете, — поддержала его готовность императрица, коротко кивнув.
Этим человеком оказался другой племянник Строганова-отца — Николай Новосильцев. Матушка его, родная сестрица Александра Сергеевича — Мария Сергеевна — замужем была за бароном Новосильцевым, но, по слухам, флиртовала с бывшим императором Петром Ш. Так или не так, но родившийся мальчик оказался не от супруга, а от любовника. Новосильцев безропотно записал ребенка на свою фамилию (лишнее доказательство, что его жена понесла дитя не от простого смертного), но просил, чтобы маленький Коля рос не в их семье и законные дети барона с ним не общались. Что ж, пришлось подчиниться. И ребенка взял к себе дядя — наш добрейший Александр Сергеевич — и воспитывал до восьми годков. А затем отдал на обучение в Пажеский корпус. Ныне племянник получил звание полковника. И недавно, с легкой руки дядюшки, приобщился к масонской ложе.
Николай был старше Попо на десять лет. Мрачноватый, немногословный, он смотрел на мир из-под темных густых бровей и, когда улыбался, чуть кривил рот. Иногда шутил, но довольно грубо. И грассировал, скорее, на немецкий манер, чем на французский.
— Не волнуйтесь, дядя, — успокоил барона Строганова его порученец. — От меня Попо не скроется. Я человек военный. У меня не забалуешь.
— Это хорошо, — согласился взволнованный родитель юного якобинца, — но, пожалуйста, не дави на него больше меры. Чтобы мальчик из чувства противуречия не наделал еще бульших глупостей.
— Уж конечно, буду исходить из конкретных обстоятельств. Стратегическая задача: увезти сорванца в Россию. А уж тактику выберу на месте.
— Дай тебе Бог, голубчик! — И барон поцеловал Николая в лоб. — Справишься с возложенной миссией — благодарность моя будет безгранична. И, надеюсь, что не токмо моя: выставим тебя в добром свете пред его высочеством и ея величеством. Дорогого стоит!
— Понимаю, дядя, а как же!
В самом деле — ведь великий князь Павел Петрович был фактически братом Новосельцева, по отцу. Память о покойном императоре, убиенном ради воцарения матери, цесаревич хранил свято. И поэтому привечал Николая, ставшего соратником по масонской ложе. А Екатерина хоть и не любила бывшего мужа, к Новосильцеву относилась неплохо — пусть с дурной кровью, но предан, да к тому ж не дурак и не солдафон, как папочка; ум и преданность государыня ценила в людях превыше всего.
Новосильцев появился в Париже под конец августа 1790 года. И застал разгар дискуссий по поводу короля: часть якобинцев во главе с Дантоном выступали за низложение Людовика XVI с целью превращения Франции в республику; остальные придерживались позиций конституционной монархии. Эти разногласия проявились и среди обитателей дома дядюшки де Мишеля: сам де Мишель и Попо полагали, что необходимо брать пример с государственного строя Англии, а зато Ромм доходил до того, что его величество надо не просто свергнуть, но судить как предателя интересов Родины. Воронихин в полемике не участвовал.
Мрачный Новосильцев обнял двоюродного брата и сказал попросту:
— Собирайся, Попо. Надо ехать. Вот письмо к тебе Александра Сергеевича. Из него ты узнаешь все мотивы и причины моего сегодняшнего визита. Кто стоит за ним. И резоны, по которым у тебя, братишечка, нету выбора.
Молодой человек отозвался зло:
— Выбор есть всегда. Что бы ни было, я не тронусь с места.
— Почитай, почитай, пожалуй. А затем обсудим.
Разорвав конверт, тот извлек исписанные листки. Пробежав их глазами, отшвырнул в сторону.
— Ну и что, я не понимаю? Отчего она хочет моего возвращения?
— Оттого, Попо. Оттого что российскому подданному не пристало участвовать в низвержении французского самодержца. Это первое. Матушка-царица не потерпит крамольных мыслей в голове своего народа. Это второе. Вспомни участь бунтовщика Пугачева. Словом, угомонись, покуда не поздно.
— Ты приехал меня запугивать? Я не из пугливых. Я с моими друзьями брал Бастилию. И уехать нынче — означает оказаться предателем всех моих товарищей.
Николай криво улыбнулся:
— А остаться — означает предать твоего отца. Кто тебе дороже? Он пообещал государыне. Подвести его не имеешь права.
Юноша вскочил и, схватив брата за запястья, сильно сжал:
— Говорить подобное, Николя, это подло. Давишь на мое благородство и сыновний долг. Но друзья для меня — тоже не пустой звук. Выглядеть в их глазах жалким дезертиром не хочу и не буду.
Но полковник тоже оказался не промах: так тряхнул руками, что заставил кузена машинально разжать ладони, а затем, поднявшись, оттолкнул его от себя, и Попо, отлетев, приземлился в кресло напротив.
— Вот что, вьюнош, — ледяным тоном произнес Новосильцев. — Ты мне зубы не заговаривай красными словесами — «дезертир», «предатель». Я человек военный. И меня не собьешь с пути истинного. У меня Отчизна одна — Россия. О ея интересах неустанно пекусь. Аз есмь русский офицер. Православный христианин. Это главное. Что тут затевают твои друзья ситные — французики, католики, — мне, по большому счету, безразлично. Это их Родина и их дело. Покидая Францию по призыву императрицы, ты не трус и не предатель, а русский патриот. Оставаясь тут, нарушая сыновний долг и верноподданность государыне, ты как раз и становишься трусом и предателем. Выбирай.
Было видно, что в душе молодого человека страшные сомнения посеяны этой речью, он обезоружен и обескуражен, не находит ответных слов и не знает, как себя вести. Наконец пролепетал жалостливо:
— Николя, пойми… Я люблю одну женщину… и она меня тож… не могу уехать, бросить, навсегда проститься… Выше сил моих!..
Рассмеявшись, Николай жестко произнес:
— Ах ты, Господи, баба у него! «Лямур», понимаешь, «выше сил его»! Тьфу, мон шер, пакость-то какая, право слово. Ненавижу баб. Все они себе на уме. Вить веревки из нас хотят. Никогда ни одна баба — слышишь? — как бы ни был я к ней привязан, не заставит меня изменить моим идеалам. Да, бывает больно. Сердце рвет на части. Но у нас, у русских, лишь одна возлюбленная — Россия. И одна Мать — императрица. Токмо их нельзя бросить и уехать, навсегда забыть. Остальное — переживаемо. Перемелется — мука будет. Ты мне еще спасибо скажешь.
Павел Строганов, он же Поль Очер, совершенно прокис, сидя в кресле. Проведя по лицу ладонью, тихо выдохнул:
— Сделай милость, дай в себя прийти… Я теперь не готов… Пощади, Николенька… Завтра, завтра все тебе скажу, что считаю нужным…
Новосильцев кивнул:
— Хорошо, согласен. Завтра так завтра. Сутки ничего не решают.
Разумеется, не остался в стороне от этого поединка и мсье Шарль. Начал говорить, что нагрянувший к ним полковник — демагог и есть, тупорылый служака, монархист и цербер старых порядков. А прогресс не имеет национальности: Франция, подняв голову, борется за счастье всех народов, в том числе и России. То есть он с Попо — на передовой борьбы за свободу, равенство и братство всего человечества. И сбегать с передовой — не пристало, подло.
Но на сторону Николая неожиданно встал Воронихин. Он, доселе сохранявший нейтралитет, вдруг пошел в атаку на Строганова-младшего:
— Ты, Попо, заигрался, правда. Твой отец, а мой благодетель Александр Сергеевич деньги нам дает, чтобы мы учились в Европе, впитывали добрые знания, а не заговорщицкие идейки, как свергать законную власть. Нам негоже поступать супротив его ожиданиям.
— Разве наша борьба за справедливость — не веленье Божье? — возражал молодой барон. — Встать в ряды воинов света против воинов тьмы — Божий промысел.
— Кто тебе сказал, что мятежники вроде твоего Робеспьера — воины света? Да они безбожники, покусившиеся на святое. Разрушители векового разума. Это воины сатаны — ах, прости, Господи! И не Бог, но дьявол ими водит. Им гореть в геенне огненной, помяни мое слово. А ея величество, Александр Сергеевич и кузен ваш прибывший — это перст судьбы и рука помощи, протянутая тебе. Бог дает тебе шанс спастись. Поступай же на холодную голову.
А пока Попо колебался в своем выборе, Новосильцев предпринял тактически верный ход — надавил на меркантильные чувства Ромма. Встретившись с гувернером тет-а-тет, заявил ему в лоб: Строганов-старший прекращает выплату воспитателю его жалованья, коли тот пренебрегает своими обязанностями. В самом деле: в договоре речь шла о науках, а не о политике. Хочешь заниматься политикой — будь любезен отказаться от денег из России. Финансировать французскую революцию Александр Сергеевич не намерен.
Собственно, это и решило исход дела. Ромм, боясь утратить свой единственный источник существования, подчинился скрепя сердце. Он сказал Попо, глядя в сторону:
— Мон шер ами, обстоятельства вынуждают нас покинуть Париж.
— О, мсье Шарль! — в ужасе воскликнул воспитанник. — Вы сдаетесь без боя?
— Ну, уж нет! — И глаза француза вновь воспламенились. — Я всего лишь отступаю на время. Мы договорились с мсье Новосильцевым, что продолжу наши с вами штудии до конца года — то есть до окончания срока моего договора с мсье Строгановым. Мы поедем теперь в Овернь, снимем домик в деревне, вдалеке от полемик и битв, и закончим курс нашего учения. В декабре вы отправитесь в Санкт-Петербург, я ж нырну опять в гущу революции.
— Вы меня убиваете своими словами, — горестно вздохнул молодой барон. — Как же я смогу без Парижа, без вас и без Теруаж? Точно по живому разрезали…
Гувернер ласково похлопал его по руке:
— Ничего, мужайтесь, мой юный единомышленник. Стало быть, у вас такая планида: напитавшись идеями нашей борьбы, привезти их в Россию и продолжить схватку за справедливость у себя на Родине.
Помолчав, Попо согласился:
— Да, возможно, что вы и правы. Революции должны вспыхнуть по всей Европе. Дело наше будет продолжено.
— Вот и превосходно.