Да, она опять полюбила! Пылко, страстно, самозабвенно, вместе с тем — нежно, трепетно и почти что по-матерински, ведь ему только двадцать четыре, он совсем цыпленок, а она — государыня, матрона, скоро пятьдесят. С восхищением трепала его кудри, гладила по щеке, шее, целовала пальчики — ах, какой свежий, молодой, точно Аполлон, статуя античная! Совершенство. Идеал юного мужчины. Грация в каждом жесте. Вежливость в каждом слове. Голос бархатный. Губы нежные, как у девушки. Сам такой же неиспорченный, девственный, — мягкий воск, из которого можно вылепить лучшего на свете спутника жизни. Именно такой ей теперь и нужен.
Да, Потемкин — ее кумир. Необъявленный супруг, друг, советчик. Только не любовник уже. Разжирел, пожух. Много пьет. Больше брат, чем муж. И у каждого теперь своя жизнь. Он с ума сходит от своих племянниц, двух из них даже возит с собой на театр военных действий. А она полюбила Ванечку. Птенчика, цветочек. В благодарность за его ласки сделала сначала флигель-адъютантом, а затем действительным камергером, генерал-майором, подарила дом на Дворцовой набережной, шесть тысяч душ крестьян в Могилевской губернии, множество бриллиантов и жемчуга. Он и сам как бриллиант. Настоящая драгоценность.
Каждый день бы виделась. Каждую ночь. Но дела, дела сильно отвлекают. Государственные дела. Так порой намучаешься, так устанешь от скучнейших докладов, жалоб, реляций и прошений, что уже о любви не думаешь, — лишь бы отдохнуть, выспаться как следует. Нынешним сентябрем ночевала с Ванечкой только раза два. Или три? Вот, уже запамятовала. И соскучилась сильно. Навестить пора. И его плоть потешить, и свою порадовать.
Без предупреждения. Чтобы получился сюрприз. Ванька обожает сюрпризы. Хлопает в ладоши и танцует, как маленький. Милый мальчик. Заводная игрушка.
Поздно вечером вышла из Зимнего черным ходом. У дверей стояла уже коляска. Не карета, по которой могут узнать, а коляска именно. И с опущенным верхом. И вуаль опущена на лицо. Посторонний ни за что не подумает, что в простой коляске едет самодержица всероссийская, матушка империи.
Бывший дом Васильчикова высился на Дворцовой набережной темной глыбой. Шторы все опущены, света в окнах не видно. Тоже подкатила не к парадному входу, а к черному. У нее есть ключ. Чтобы не тревожить привратника. Меньше глаз — меньше сплетен. Перемоют косточки будь здоров.
По крутым ступенькам с легкостью поднялась на второй этаж, где находится спальня. Сердце билось гулко, как в молодости, — сладостно-тревожно. Интересно, Ванечка уже спит? Или еще читает? По ее приказу, должен регулярно читать, повышать ученость, расширять кругозор. Список книг составляла она сама. Он, когда увидел, за голову схватился: дескать, мне не одолеть до конца своей жизни! Ничего, успеешь, коли постараешься.
Тихо надавила на бронзовую ручку, приоткрыла дверь. На столе горела свеча в затейливом канделябре. Желтое неяркое пламя освещало шелковые обой, шелковый приспущенный балдахин и разбросанную по полу одежду. Вот неряха! Отчего не позвать слугу, чтобы тот помог барину раздеться?
Сердце замерло. И дыхание прекратилось. Господи Иисусе! В страхе оцепенела. Округлившиеся глаза вперила в лежащие посреди прочего белья дамские чулочки. Несомненно, дамские! И подвязки тут же. Нет, не может быть! Ванечка? Ее Ванечка? Нагло, беспардонно обманывать, у нее под носом?! Он сошел с ума? Разве ж мыслимо изменять ей, императрице, государыне-матушке, благодетельнице его?!
Из груди Екатерины вырвался громкий, щемящий стон. Жалобно-тоскливый.
Кто-то завозился под одеялом, высунул голову наружу.
Ванька. Чертов Ванька. Волосы всклокочены, заспанное лицо. И спросонья глазки-щелочки. Ничего не понимающий взгляд.
— Вот как, значит, ты благодаришь за мою любовь?
Сердце ее стучало гулко, но уже ровнее. И дышала часто, но уже глубоко. К ней вернулось прежнее самообладание.
Он растерянно что-то лепетал. И потом не нашел ничего лучшего, как, скатившись с ложа, будучи в одной кружевной сорочке, с голым задом, рухнуть на колени ей в ножки.
— Катенька, прости! Бес попутал!
— Прочь, дурак! — оттолкнула его сафьяновой туфелькой. — Слушать не желаю. Ты неблагодарная тварь. Ванька-Каин.
Говорила с чуть заметным акцентом. Отчего-то акцент усиливался всегда, если самодержица гневалась.
Сделала шаг к одру. Протянула руку в перчатке и со всей силы дернула за край одеяла. Не могла уйти, не увидев, кто ж ее соперница — та, которую он предпочел великой императрице.
Женщина сидела, закрывая лицо руками. Ну, конечно, блондинка. Кто бы сомневался. Только блондинка с птичьими мозгами станет отбивать царского любимчика.
— На меня смотреть! — приказала владычица. — Я велю смотреть! Голову ко мне!
Вздрагивая плечами, сотрясаясь от страха, та покорно стала разлеплять пальцы.
Самодержица даже охнула.
— Вы?! Екатерина Петровна?! Вот не ожидала.
По щекам любовницы потекли слезы. Продолжала вздрагивать, всхлипывать и тянуть носом; но молчала, губы сжав страдальчески, не произносила ни слова в свое оправдание.
— Что же вы молчите, сударыня?
— Что сказать мне, ваше величество? — выдавила со вздохом прелюбодейка. — Виновата. Каюсь.
— «Виновата, каюсь»! — зло передразнила царица. — Что-то я не слышу раскаяния. Как же вы могли, матушка? И меня обидеть, и мужа — славного, милейшего Александра Сергеевича? Или совесть потеряли совсем?
Неожиданно дама ей ответила:
— Нет, не потеряла.
— Неужели? — изумилась императрица.
— Я люблю Ивана Петровича, очень, очень сильно люблю. И ни гнев вашего величества, ни угрозы мужа не заставят меня его разлюбить. Делайте со мной, что хотите.
Сморщив нос, самодержица хмыкнула:
— Фуй, какие страсти-мордасти. Любит она его. При живом-то муже. И при маленьких детках. Говорит, словно так и надо. Мало ль мы кого любим! Сердцу не прикажешь. Но на то мы и люди, а не звери, что имеем долг. Перед Богом, перед родными. Забывать о долге грешно.
Повернулась и произнесла с отвращением:
— Впрочем, вы такие грешники, что читать вам проповеди нелепо. Я не поп. — Отмахнулась от любовников резко: — Скройтесь с глаз моих. Чтоб к концу недели духу вашего в Петербурге не было. Ясно?
Женщина сидела на кровати согбенно. Ванька продолжал стоять на коленях, полуголый, униженный. Государыня мельком посмотрела на его мужское достоинство, выдающееся, способное голову вскружить любой даме, и сказала горько:
— Дурак!
Нервно порылась в ридикюльчке, что висел у нее на левой руке, вытащила ключ от черного хода его дворца. Бросила Ивану в лицо. Ключ царапнул нос, показалась кровь.
— Дрянь такая! — И ушла, звонко хлопнув дверью.
А теперь давайте познакомимся ближе с этими героями.
Он — Иван Римский-Корсаков, бедный дворянин из Смоленска[65]. Будучи военным, ратной славы никакой не снискал, но «вступил в случай», как тогда говорили: свел знакомство с самим Потемкиным, а светлейший князь, подивившись красоте молодого человека, рекомендовал его государыне — соискателем в должность милого друга. Но вначале предстояло испытание мужской силы кандидата — в спальне близкой подруги самодержицы, в шутку именуемой «пробир-дамой». Проба эта прошла блестяще! И придворный врач, осмотрев Ивана, также констатировал исключительное здоровье молодца. Что ж, императрица не пожалела и в который раз искренне влюбилась. Ах, она влюблялась действительно в каждого из своих избранников! Простодушно надеясь, что теперь-то перед ней идеальный мужчина, тот, который являлся к ней в мечтах с ранней юности.
Но Иван Римский-Корсаков, как вы понимаете, идеалом не был: да, красавчик, да, Аполлон, и души добрейшей, человек приятный, вместе с тем — неуч и профан в чем бы то ни было, кроме алькова, вкусной пищи и верховой езды. Счастье государыни не могло длиться долго.
А любовницей Ивана оказалась баронесса Екатерина Строганова, тридцати пяти лет от роду. Урожденная княжна Трубецкая (дочь сенатора и действительного статского советника), выдана была за барона десять лет назад и казалась вполне счастливой в браке. Вместе долго жили в Париже, лишь недавно возвратились на родину. Хлебосольные хозяева, с удовольствием устраивали у себя во дворце балы, шумные приемы, с музыкой, танцами, фейерверками. Обожали своих детей — сына Павла и дочку Софью. И никто не мог заподозрить, что мадам способна на банальный адюльтер. Как? Екатерина Петровна? Яркий образец супруги и матери? Умная, начитанная, настоящая светская львица? С этим вертопрахом, петиметром, полушутом, фаворитом императрицы? Быть того не может! Получалось — может.
А ее супруг — Александр Сергеевич Строганов, был из первых богатеев страны. Дед барона сколотил несметное состояние на продаже соли: обладая землями в Пермской губернии, где его крестьяне добывали каменную соль, обеспечивал этим неотъемлемым продуктом всю Россию. Даже породнился в свое время с царствующим домом: тетя Александра Сергеевича вышла замуж за Мартына Скавронского, доводившегося Екатерине I (что была в девичестве Мартой Скавронской) родным племянником.
Клан соледобытчиков Строгановых увеличивался с каждым десятилетием. Но богатств хватало на всех: дело продолжалось, и обозы с солью шли с Прикамья бесперебойно. Деньги превращались в дворцы, усадьбы, галереи живописи, золото, драгоценности, обеспечивали сытую жизнь и отличный статус в обществе.
Александр Сергеевич неизменно входил в ближний круг общения Екатерины П. Он ведь оказался одним из тех, кто способствовал ее воцарению. Даже ходили слухи, будто Строганов, дока в разных точных науках, в том числе и в химии, отравил Петра Ш. Чушь, конечно, но любопытная. Говорили также, будто Александр Сергеевич тем же способом погубил и первую супругу, умершую безвременно и скоропостижно. А затем, не выждав траурного года, сочетался браком в красавицей Трубецкой… Злые языки горазды поливать грязью успешного человека. В том, что Строганов — честный, порядочный и великодушный человек, непредвзятым людям сомневаться не приходилось.
Жил он во дворце на углу Невского проспекта и набережной Мойки, выстроенном по проекту замечательного Растрелли[66]. Трехэтажный, величественный, дом мог считаться по праву настоящим шедевром русского барокко. Пышность фасада не уступала пышности внутреннего убранства. А собранию живописи барона позавидовал бы любой европейский коллекционер.
И еще Александр Сергеевич был масон. Он прошел обряд посвящения еще в Париже, при живом участии русского посланника во Франции графа Головкина, а вернувшись в Россию, влился в одну из лож, членом которой состоял и наследник престола — цесаревич Павел Петрович. И в ту ночь, когда государыня ненароком разоблачила своего фаворита, Строганова у себя дома не было: он присутствовал на собрании ложи в Гатчине. Возвратился только на следующее утро, полусонный, уставший. Выбрался из кареты, бросил на руки привратнику плащ и цилиндр, вяло поздоровался со дворецким:
— Здравствуй, голубчик, Прохор Гаврилович. Что такой встревоженный? Али что стряслось?
Тот, в ливрее и в парике, кланялся учтиво:
— Не могу знать, ваша светлость. Токмо Екатерина Петровна дома не ночевали-с. Возвратились в пятом уже часу, будучи в слезах. Мы не знаем, право, что и подумать.
Александр Сергеевич моментально проснулся, посмотрел на лакея недоуменно:
— Говоришь, вся в слезах? Дома не ночевала? Что за чепуха?
— Не могу знать, ваша светлость.
— Где она сейчас?
— У себя в покоях.
— Хорошо, спасибо.
Озабоченный, он поспешно отправился на супружнику половину. По дороге столкнулся с компаньонкой жены — мадемуазель Доде, привезенной четой из Парижа. Обратился к ней по-французски:
— Где мадам?
Та присела в книксене:
— Отдыхает в спальне. Был ужасный приступ мигрени. И заснула только недавно.
— Приступ мигрени? Это что-то новое. Не припоминаю, раньше с ней случалось ли? А когда она вернулась домой?
Девушка потупилась, опустив глаза:
— Честно говоря, я заснула рано…
— Значит, с вечера ее не было?
— Выезжала по каким-то своим делам…
— По каким таким?
— О, мсье барон, разрешите, я оставлю ваш вопрос без ответа. Существуют вещи, о которых говорить не имею права.
Александр Сергеевич иронично скривился:
— Вот как? Любопытно. Не хотите ли вы сказать, что Екатерина Петровна…
— Нет, нет, ничего не хочу сказать! — замахала руками француженка. — Я умею хранить чужие тайны.
— О! «Чужие тайны»! Между мужем и женой тайн не может быть.
— Пусть тогда жена вам сама расскажет.
— Хорошо, расспросим. Передайте баронессе, что я буду ждать ее в библиотеке в половине первого пополудни.
Снова присела в книксене:
— Как вам будет угодно, мсье…
У себя в комнатах Строганов при помощи слуг разделся, облачился во все домашнее, утонул в кресле, попросил принести кофе и бисквиты. Пил горячий горьковатый напиток (он предпочитал без сливок и без сахара) мелкими глотками, размышляя о случившемся хладнокровно. Судя по смятению в лицах окружавших его людей, нынче произошло нечто неординарное. Первое, что приходит в голову, адюльтер. Если у мадам появились бы затруднения материального характера — скажем, карточный долг или траты на украшения, — не срывалась бы ночью. Если б кто-то из родни заболел или, не дай Бог, умер, он бы уже знал. Да и слуги вряд ли бы таились тогда. Самое похожее — адюльтер. Ночью, в его отсутствие… Что ж, допустим. Как ему себя повести, если подтвердится? Ну, во всяком случае, не уподобляться рогоносцам-мужьям из комедий Мольера. Надо подходить философски к драмам бытия. Женщина может охладеть к своему супругу. И Екатерина Петровна вправе увлечься иным мужчиной. Тут уж ничего не попишешь. Биться в гневе, рвать на голове волосы и стрелять в нее он не станет. Уж в себя — тем более. Чтоб об этом завтра говорили во всех домах Петербурга? Нет, избави Бог. Если подтвердится, надо просто разъехаться на время. Без скандалов, сцен. Благородно, рационально. Тихо разобраться каждый в своих чувствах. И потом решать, как им жить дальше.
Александр Сергеевич тяжело вздохнул, отставляя пустую чашечку. Но вообще, конечно, ситуация грустнейшая. Никогда не думал, что окажется в подобной постыдной роли. Их семья была идеальна. А особенно там, в Париже. Может быть, не стоило возвращаться? Но его позвала сама государыня. Ей нужны честные, неподкупные люди на важнейших постах. Он богач, взяток брать не станет. А Россия, как ржавчиной, разъедаема мздоимством и произволом…
Строганов прилег на кушетку, запахнул халат. И прикрыл глаза. Если они разъедутся, что сказать Софи и Попо? Дети будут спрашивать, где маман. Сонечке три года, и она вскоре успокоится. А Попо? Мальчику уже семь, понимает все, рассуждает не хуже взрослого. Жаль, что Ромм задерживается в Париже. Он отвлек бы сынишку своими штудиями…
Задремав, барон пробудился в полдень. Позвонил в колокольчик и велел позвать холопа-цирюльника. Чтобы тот привел барина в порядок. Говорить с женой он хотел побритым, в парике и камзоле. То есть в лучшем виде. Строго, чинно. Вместе с тем и не слишком чопорно.
Нет, он не слыл позером. И не опускался до глупой, дешевой театральности. Просто чувствовал такую потребность — внутренне и внешне оставаться аристократом.
В половине первого не спеша спустился в библиотеку. И увидел Екатерину Петровну, ждущую его, — бледную, осунувшуюся, с темными кругами у глаз. Вместе с тем тоже не в домашнем — убранную, затянутую в корсет. Но без парика.
— Бонжур, мадам.
— Бонжур, мсье.
— Кофе? Чай? Оранжад?
— Нет, мерси. У меня в бокале вода, этого достаточно.
Оба сели. Он сцепил пальцы. И решился пойти ва-банк:
— Как вы понимаете, сударыня, мне известно всё. Посему я хотел бы выслушать ваши объяснения.
Дама вынула из рукава кружевной носовой платочек. Промокнула увлажнившиеся глаза. И сказала робко:
— Что тут объяснять? Коль и сами знаете.
«Значит, правда», — ощутил холодок под сердцем Александр Сергеевич. Но проговорил отстраненно:
— Знаю по существу. Впрочем, и вдаваться в детали что-то нет желания. Кто он, что он, мне безразлично. Вы свой выбор сделали — я его уважаю. Вы моя жена перед Богом, и несу за вас полную ответственность. Посему ответьте: как вы намереваетесь дальше поступать?
Баронесса отпила из бокала.
— Я намерена уехать в Москву. И хотела бы взять с собой детей.
Строганов нахмурился.
— Это невозможно, мадам. То есть в Москву — пожалуйста. Дети останутся со мною.
Женщина сложила молитвенно руки:
— Умоляю вас! Ради всего святого! Не смогу без них!
Он взглянул на нее насмешливо:
— А о чем вы думали, разрушая наш семейный очаг? Тут уж альтернатива такова: либо адюльтер, либо семья и дети. Третьего не дано.
Сдерживая слезы, пролепетала:
— Ну, хотя бы Сонечку… Пусть Попо останется с вами, да. Вскорости появится Ромм, будет заниматься с ребенком. Мальчик должен иметь отцовское воспитание. Но отдайте дочку! Будьте великодушны.
— Я и так излишне великодушен. — Александр Сергеевич сузил губы. — У меня жену соблазнили, жизнь мою разрушили! Да другой бы на моем месте… Впрочем, ладно. Потому что я — это я, и мне дела нет, как себя вели бы другие. Хорошо, согласен, Соня поедет с вами. Остановитесь в нашем московском доме на Яузе. Более того, отдаю в ваше распоряжение подмосковное имение Братцево. Более того, обещаю вам и дочке выплачивать содержание. Чтобы вы ни в чем не нуждались. Как-никак, вы же все-таки Строгановы. А в моем роду не привыкли мстить, даже за предательство.
Тут Екатерина Петровна все-таки дала волю чувствам — разрыдавшись, нос уткнула в платочек. Муж ее спросил удивленно:
— Я не понимаю, отчего вы плачете? Разве что не так? Я вас чем-то обидел? Предложил меньше, чем хотели бы?
Дама замотала головой отрицательно:
— Нет, нет, отнюдь… С вашей стороны — это верх благородства… Я не ожидала. Вы своим благородством раздавили меня. Дали мне понять, как же вы чисты, а я омерзительна…
Он развел руками:
— Вот и понимай после этого женщин! Грубо, мстительно — плохо, благородно — плохо. Видно, сами вы не знаете, что хотите.
Собеседница покивала:
— Я в таком смятении… И порой говорю, не думая… — Вытерла глаза. — Извините меня, ради Богд, Александр Сергеевич. Понимаю, вам смириться трудно. Я на вашем месте вряд ли бы смогла… Но когда-нибудь, позже, по прошествии времени, попытайтесь меня простить. Не держите зла.
Строганов поднялся.
— Долг велит прощать. Христианский долг. Я вам благодарен, суцарыня, за счастливые те минуты, что случались в нашей совместной жизни. За таких прелестных детей… Злости не держу. Лишь одна печаль. Но печаль — не грех. Посему отправляйтесь с миром.
Строганова бросилась к нему порывисто и хотела поцеловать руку. Но барон резко отстранился и проговорил сухо:
— Нет, вот это лишнее. Сохраняйте достоинство, мадам. А за сим — прощайте.
Коротко кивнув, вышел.
Женщина упала на стул и расплакалась уже в голос.
Несколько дней спустя баронесса уехала. Сыну объяснили, что мама срочно отбыла навестить своих московских родных. Тот спросил: почему она взяла Соньку, а меня нет? Потому, ответили ему, что мы ждем прибытия мсье Ромма, твоего гувернера, и тебе предстоят занятия по разным предметам. Мальчик вначале дулся, но потом остыл.
Он, веселый по натуре, долго печалиться не мог.
Выросший в Париже, говорил только по-французски. А по-русски здоровался, да еще мог сказать холопу: «Вон пошел, болван!»
Ромм задерживался, Александр Сергеевич хандрил, не желал никого видеть, говоря о своем нездоровье, и, когда ему доложили о прибытии Воронихина, он не понял сразу, кто это, и велел отказать: «Я не принимаю!» Но дворецкий настаивал: «Говорит, будто ваша светлость сами приглашали. Крепостной художник. Ныне с обучения из Москвы, а первоначально — из Усолья Пермского».
Строганов припомнил. У него имелся кузен, тоже Александр, но Николаевич. Много лет назад, проверяя их соляные заводы в Пермской губернии, он сошелся с местной холопкой, и она родила ему сына. А поскольку девка жила в семье крестьянина Никифора Воронина, то новорожденному дали его отчество, но фамилию записали — Воронихин. Получился Андрей Никифорович Воронихин.
Эти холопы были не Александра Николаевича, а Александра Сергеевича, и мальчонка считался собственностью не кузена, а его.
Со младых ногтей славно рисовал, вырезал из дерева разные фигурки, и был отдан в обучение местному иконописцу. Здесь таланты Андрейки проявились в полной мере, и однажды Строганов, разглядев работы мальца, был приятно удивлен. А затем распорядился снарядить крепостного в Первопрестольную, чтобы постигал азы живописи и архитектуры в мастерской самого великого Баженова. Значит, курс окончен, и готовый художник-зодчий прибыл в распоряжение барина-хозяина. Не принять нельзя. А тем более, хоть и холоп, а фактически — родич, двоюродный племянник.
— Так и быть, зови.
Перед ним предстал худощавый двадцатилетний юноша, смуглый, темноволосый, явно в мать-пермячку, с карими умными глазами. Платье недорогое, но чистое. Выглядел не крестьянином, но разночинцем. Поздоровался, поклонился:
— Здравия желаю, господин барон.
— Здравствуй, здравствуй, Андрй. По-французски знаешь?
Тот смутился.
— Очень скромно, ваша светлость.
— Ничего, освоишь. Я тебя познакомлю со своим сыном, Павлом. По-французски — Полем. Он, когда был крошкой, имя свое не мог выговорить полностью и потешно лепетал: «По-по». С той поры и зовем Попо. Уж ему восьмой год пошел, а по-русски говорит плохо. Вот взаимно и станете учить: ты его — русскому, он тебя — французскому.
— Буду счастлив, — поклонился Андрей.
— Но, конечно, я тебя к себе приглашал не для этого. То бишь не для этого только. Мне такой художник и зодчий в доме необходим. Станешь украшать и дворцы, и дачи, перестраивать, проектировать заново. Токмо успевай!
— Все, что ни прикажет ваша светлость.
— Выделю тебе комнатку в этом доме. Для жилья. И другую под мастерскую. Стол, харчи, разумеется. Разрешаю без спросу входить в мою картинную галерею и библиотеку. Да и мой кабинет для тебя открыт. Коли будет в чем потреба какая — милости прошу, без стеснений.
Воронихин снова поклонился:
— Благодарен безмерно. Я как будто бы в рай попал. На такие щедроты и не рассчитывал…
— Полно, полно, голубчик. Ты мой человек, я обязан о тебе позаботиться. И условия создать для работы. А уж ты меня порадуешь своими художествами.
— Все мои силы, Александр Сергеевич, употреблю…
— Хорошо, располагайся, отдохни с дороги, поешь. А потом тебя с Попо познакомлю.
Мальчик был блондин, весь в кудряшках, волосы до плеч. Ослепительно голубые глаза. Детский румянец во всю щеку. Ярко-красные губы. В бархатном камзольчике, бархатных штанишках и белых чулках, туфли с пряжкой, он смотрел на Воронихина снизу вверх с любопытством.
— Познакомься, Попо, — произнес барон по-французски. — Это Андре. Станет учить тебя говорить по-русски.
— А зачем? — спросил юный Строганов.
— А затем, что мы русские и живем в России, здесь народ говорит по-русски.
— Дураки — по-русски, а дворяне, как мы, по-французски.
Александр Сергеевич улыбнулся:
— Не болтай зря, мой мальчик. Чтоб народ работал исправно, мы должны ему объяснять доходчиво, что хотим от него. Если народ нас не будет понимать, все развалится. Так что не упрямься. И слушайся Андре. Даже не как учителя, а как старшего брата[67]. Я надеюсь, что вы подружитесь.
Потрепав сына по щеке, Строганов-отец удалился. Мальчик сел, и Андрей вслед за ним. Помолчали какое-то время. Наконец крепостной спросил:
— Вы в какие игры играть умеете, сударь?
— Кё? — спросил ребенок. — Я не понимать.
Начинающий художник повторил свой вопрос по-французски. Юный аристократ оживился:
— О, играю в мяч, оловянные солдатики. Я, когда вырасту, сделаюсь военным. А еще в подкидного дурака.
— Шашки, шахматы?
— Нет, а что это?
— Ну, тогда начнем с шашек. Я с собой привез и сейчас схожу, принесу.
— Может, я пойду с вами?
— Да не знаю, удобно ли? Вдруг вас заругает папа? Или мамки, няньки?
— Ничего, смирятся. А папа добрый, он меня не ругает ни за что.
Шли по анфиладам роскошных комнат, по паркету из дорогих пород дерева, мимо мраморных статуй, бюстов, столиков, диванов и каминов. Воронихина восхищало это великолепие, а Попо относился к нему как к само собой разумеющемуся. И трещал без умолку:
— Отчего вы нетвердо изъясняетесь по-французски?
— Оттого что не говорил на нем с детства, как вы.
— Отчего?
— Оттого что я рос в деревне, средь крестьян.
— Отчего?
— Так уж получилось. Стал учить язык, лишь когда приехал в Москву, года два назад. Вы поможете мне его освоить?
— Я? — обрадовался ребенок. — Разве ж я смогу?
— Очень даже просто. Будем с вами беседовать на разные темы — то по-русски, то по-французски, и учиться по ходу нашего общения.
— Это можно!
А потом он втолковывал Павлу, как играют в шашки, мальчик понял быстро, и они от души веселились, обставляя друг друга по очереди. Не заметили, как пришло время ужинать. Воронихин отвел Попо в детскую. На прощанье мальчик сказал:
— Хорошо, что вы приехали. Мне порой так скучно бывает одному. С вами интереснее.
— Рад, что вам понравилось.
— Говори мне «ты».
— Я не смею, ваша светлость.
— Вот еще придумал! Точно ты холоп.
Крепостной опустил таза, но смолчал. А потом сказал:
— Надо испросить разрешения вашего папа.
— Хорошо, я с ним потолкую. Он позволит, можешь не сомневаться.
— Был бы счастлив, пожалуй.
Осень прошла в играх и занятиях. Строганов-младший просто души не чаял в новом своем знакомце, с нетерпением ждал их встреч во второй половине дня (первую половину Воронихин посвящал собственной работе в мастерской, галерее или библиотеке). С воодушевлением резались в шашки или шахматы, и Попо наловчился так, что нередко выходил победителем. Иногда Андрей рисовал мальчика карандашом, а к концу ноября написал его портрет масляными красками, чем привел отца Строгонова в восхищение, заработал похвалы и серебряный рубль. Полотно вставили в золоченую раму и повесили в кабинете барина.
Ждали зиму, чтоб кататься на санках и играть в снежки. Но зима только наступила, как приехал гувернер Ромм.
Строгановы-родители познакомились с ним в Париже: он служил гувернером у сына Головкина, русского посланника. Удивлял собеседников ученостью, интересными суждениями по любым вопросам, педантичностью и безукоризненностью манер. Настоящий педагог. Этому не страшно доверить своего отпрыска.
Строганов предложил Ромму такие деньги, если тот приедет в Россию, что француз вначале не поверил, переспросил, а потом живо согласился. Он ведь неизменно помогал матери, в одиночку поднимавшей остальных детей.
В год его появления в Петербурге Ромму исполнилось двадцать девять лет. Это был невысокого роста господин с худосочными ножками и ручками и довольно большой для его пропорций головой. Словом, походил на какое-то странное насекомое. Близорукий, он носил очки. Говорил не спеша, несколько занудно, но довольно образно. Ел немного, а к еде относился равнодушно, пил вина и того меньше. Не курил. Не играл в карты. И вообще неизвестно, чем он занимался в часы досуга — вероятно, читал античных авторов или вел дневник. Подопечные дети звали его мсье Шарль.
Он приехал с небольшим саквояжем и в демократичной шляпе с широкими полями. Плащ его был довольно тонок, совершенно не грел в ранние декабрьские морозы, и мсье Шарль предстал перед Строгановым-старшим с посиневшим от холода лицом и, наоборот, с покрасневшим носом. Протирал платком запотевшие очки.
Александр Сергеевич вышел из-за письменного стола и пожал гувернеру закоченевшие руки. Радостно сказал по-французски:
— Очень рад вас видеть, милостивый государь. Как доехали?
— Слава Богу, неплохо, только совершенно озяб.
— Да, в России зимой не жарко. Ничего, мы вам подберем меховую шапку и шубу, чтоб не простудились. А теперь для согрева надо выпить пуншу.
— С удовольствием. Я обычно не пью, но в профилактических целях позволяю себе. И еще хотел бы принять горячую ванну.
— Лучше б в баньку. Ну, да вам с непривычки может показаться в ней жарковато. Хорошо, я велю своим людям, и они приготовят вам помыться.
Ромму отвели комнату рядом с детской, чтобы гувернер был всегда недалеко от ребенка. Отдохнув, приведя себя в порядок, он как будто бы приосанился, превратился из продрогшего цуцика в знающего себе цену мужчину. И пошел с Александром Сергеевичем на знакомство с Попо.
Мальчик, на удивление, принял его радушно, улыбался и тараторил:
— Я так ждал, мсье Шарль, вашего приезда! Франция — лучшая страна в мире, и мне нравятся все французы. Вы меня научите уму-разуму. Я хочу сделаться военным, а в военном деле трудно обойтись без глубоких знаний.
Ромм приветливо кивал, отвечал ему одобрительно:
— Да, мсье Поль, нам предстоят серьезные занятия. Математика, естествознание, география, история. Мы живем в восемнадцатом веке — времени эрудитов и ученых. Без солидных штудий современный человек как без рук.
— Я готов приступить немедля!
— Нет, сегодня уже поздно, время к ужину. Завтра и начнем.
Только Воронихин встретил Ромма несколько настороженно. Как художник, физиономист он увидел в лице наставника нечто неприятное. Эти тонкие упрямые губы, глубоко посаженные глаза… Вроде мил, умен, уступчив, но внутри пружина. Распрямится — ударит. Гувернер непрост. И несет в себе какую-то тайну.
— Мне сказали, мсье Андре, будто вы ведете с Полем уроки русского языка? — обратился к нему гувернер по-французски.
Тот пожал плечами смущенно:
— О, назвать сие уроками мудрено. Просто мы болтаем по-русски на разные темы, а его светлость на практике овладевают навыками устной речи.
— Что ж, вполне доходчивая метода. По-научному называется «погружение в языковую среду». Если не возражаете, я бы тоже в ваших беседах участвовал. Судя по всему, мне предстоит провести в России не один год. Я хотел бы понимать разговор на улице и читать несложные тексты.
Крепостной слегка поклонился, приложив руку к сердцу:
— Сделайте одолжение, мсье Ромм. Вы окажете мне честь.
Шарль улыбнулся:
— Ну а я стану поправлять ваш французский. И готов оказать любую другую посильную помощь — например, в математике, ибо основная моя специализация в науках — математика. А для вас она как для начинающего архитектора во главе угла.
— Безусловно, сударь. Был бы вам признателен.
Гувернер выставил ладонь:
— Чрезвычайно рад нашему знакомству.
Воронихин с чувством пожал протянутую руку:
— Искренние уверения в моем почтении…
А потом подумал: «Нет, он вроде ничего, этот таракашка. Знает про меня, что я холоп, а ведет себя, вроде мы на равных. Это подкупает».
Весь декабрь оказался наполненным новыми впечатлениями друг о друге. А когда сильно приморозило, навалило снегу, начались у них новые потехи: лепка снежных баб и катание на коньках. Воронихин, рисуя в свой альбом всех обитателей дворца, не замедлил изобразить и француза. Не хотел шаржировать, но карикатура вышла сама собой — нос крючком, круглые очечки, ручки-ножки, как палочки. Увидав, Попо рассмеялся:
— Ой, как верно схвачено! Вот умора!
Живописец слегка сконфузился:
— Только не говори ему самому, а не то обидится. Я же не со зла. Твой наставник — милый господин и большая умница.
— Буду нем как рыба. Просто он по жизни смешной.
Тут и Рождество подоспело. В Зимнем устраивали традиционную елку для детей вельмож. И Екатерина II пригласила, само собой, Строганова с Попо. Сразу начались приятные хлопоты: в чем идти? Ведь просили всех явиться в карнавальных костюмах. Мальчик придумал вырядиться плюшевым медвежонком, а его родитель — звездочетом, в балахоне с небесными светилами и остроконечной шляпе-колпаке. Воронихин нарисовал эскизы, и по ним придворный портной сшил одежды. Примеряя, очень веселились.
В Зимний поехали в самой лучшей карете. И хотя погода не слишком радовала петербуржцев в тот день — липкий серый туман, слякоть под ногами, мокрый снег, — все равно на душе было празднично.
— И подарки сделают? — спрашивал Попо.
— Как же без подарков, — отвечал отец. — Это ж Рождество Христово, самый светлый праздник после Троицы.
У парадного входа во дворец выстроилась целая вереница из карет. Всех встречали люди в париках и ливреях, помогали сойти на землю со ступенек, провожали до самых дверей, кланялись. А внутри играла музыка, было жарко, тысячи ламп горели и вполне ощутимо пахло хвоей. Скинув шубы и шапки, поменяли уличные туфли на бальные (разумеется, при помощи слуг), поднялись по широкой мраморной лестнице, выстланной ковром. Приглашенных, родителей и детей, завели сначала в бальную залу, в ожидании выхода ее величества. Посреди стояла рождественская ель — вся в игрушках, свечках и гирляндах, на макушке — Вифлеемская звезда. Тут Попо срочно захотелось пo-маленькому, и отцу пришлось увести его в туалетную комнату и помочь расстегивать плюшевую шкуру медведя, а потом застегивать, но они успели.
Государыня появилась в костюме доброй феи — в золотистом плаще с капюшоном, лобном обруче в бриллиантах и с волшебной палочкой в руке. Все присутствующие склонились в поклоне. А императрица, приветливо улыбаясь, произнесла по-русски:
— Здравствуйте, господа. Рада видеть вас. Мы вчера отметили светлое Рождество Христово и сегодня можем веселиться беспечно. Каждый под своей карнавальной личиной. Я сегодня фея Берилюна, исполняющая ваши заветные желания. Вот смотрите: взмах волшебной палочки — и огни на елке зажгутся. Что, не верите? Убедитесь сами. — После пасса рукой воскликнула: — Елка, загорись!
И откуда-то снизу по ниточке побежал огонек, запаляя свечки, от ветки к ветке, и буквально через мгновение вся лесная красавица засияла сотнями разноцветных язычков пламени.
Гости, и особенно дети, ахнули, а потом забили в ладоши. Снова грянула музыка, и веселье началось в полную силу. Появился на балу и наследник — цесаревич Павел Петрович. Был он в костюме восточного шейха — розовой чалме с фиолетовым пером и большим бриллиантом, голубом плаще, фиолетовых шальварах и сафьяновых туфлях с загнутыми кверху мысками. А на кушаке висел кривой меч. Быстро подошел к Строганову с сыном.
— Здравствуйте, дражайший Александр Сергеевич! Как я рад с вами встретиться. — Небольшого роста, синеглазый, курносый, сын Екатерины выглядел, скорее, как клоун, а не как будущий монарх.
— Ваше высочество… — поклонился барон. — Счастлив слышать и видеть вас. Поздоровайся со своим крестным, Попо.
Мальчик шаркнул ножкой. В плюшевой шкуре мишки он смотрелся тоже комично.
— Ах, какой красавчик! — искренне восхитился великий князь. — Точно ангелок. Ну-тка мне напомни, ты приписан к каким частям?
Паренек отчеканил по-военному:
— Есмь корнет лейб-гвардии конного полку!
— Молодец, хвалю. Подрастешь — мы переведем тебя в преображенцы.
— Рад стараться, ваше императорское высочество! — щелкнул каблуками, вытянулся по струнке.
Оба взрослых заулыбались. Цесаревич сказал ребенку:
— К сожалению, не могу теперь тебя познакомить с моим старшеньким — он пока еще слишком мал. Но со временем, я надеюсь, вы подружитесь. Станете шалить вместе.
Строганов-старший церемонно склонился:
— Это милость для нас, благодарим…
— Смена подрастает вольных каменщиков[68].
— Мы привьем им наши светлые идеалы.
Вскоре Попо увели к другим детям в игровую залу — на полу расстелены тюфяки и подушки, чтоб не больно падать, выстроены две искусственные горки, всюду масса кукол, лошадок-качалок, мячиков; и за всем происходящим зорко наблюдают несколько педагогов, нанятых обучать в дальнейшем отпрысков Павла Петровича. После разговора со Строгановым он пошел приветствовать остальных гостей, а барон, взяв бокал рейнского вина, только было собрался устроиться на диванчике, как почувствовал на своем плече чью-то кисть. Обернулся и увидел императрицу. Мягкое розовое лицо с добрыми морщинками. Крепкие здоровые зубы. Ласковый взгляд серых глаз.
— Вот и наш звездочет попался, — улыбнулась она. — Что нам говорят звезды? Будет ли успешным новый год?
— Безусловно, ваше величество, — с ходу сымпровизировал Александр Сергеевич. — Небо сулит нам благоденствие во всех сферах бытия.
— А в любви?
— А в любви тем паче.
— Кстати! — помахала веером государыня и спросила вроде между прочим: — Из Москвы есть ли вести? Как там наши сладкие любострастники? Вместе или порознь?
Опустив глаза долу, он ответил сухо:
— Да, мои люди сообщали, что устроились под одной крышею.
— В вашем доме на Яузе?
— Ну а где ж еще! Я же разрешил.
— Вот и правильно. До постыдной мести мы ведь не унизимся, правда?
— Там ведь дщерь моя. Думаю о ней.
— Браво, браво, барон. Коль они счастливы друг с другом, пусть и благоденствуют, ради Бога. Мы тут сами найдем себе новые амуры.
Строганов мотнул головой, отчего колпак звездочета съехал на бок, и пришлось его поправлять.
— Нет, увольте, ваше величество. Был женат два раза, и, как получается, оба неудачно. Третьей женщины в моей жизни не бывать.
— Ой, не зарекайтесь, Александр Сергеевич, — иронично прищурилась самодержица. — Вам всего только сорок шесть, лучший возраст для кавалера.
— Я желал бы посвятить дней своих остаток не альковным перипетиям, а служению наукам, искусствам, моему хозяйству. Благотворительности. Сыну, наконец.
— Складно говорите, красиво. Токмо бытие не всегда совпадает с помыслами нашими. Плоть бывает сильнее духа.
Он вздохнул:
— К сожалению, правда. Бог и дьявол борются в нас. Мы должны помочь Богу.
У царицы губы сложились невесело:
— Вы несносный меланхолик, мон шер ами[69]. И слегка зануда. Нынче у нас праздник, будем веселиться. Все заботы побоку. Напускаю на вас праздничные чары. — И она коснулась кончиком волшебной палочки лба отвергнутого мужа.
Тем и кончился для них 1779 год.