Еще не улеглось волнение от только что поведанной истории, а уж другой из сотрапезников показывает знаками, что хочет рассказать свою. Судя по всему, в рассказе рыцаря его более всего заинтересовала одна из пар, образованных случайно оказавшимися рядом картами из двух рядов, — Туз Чаш и Папесса.

Давая нам понять, что сочетание их имеет отношение к нему, он положил правее и чуть выше этой пары карт фигуру Короля той же масти, что и Туз (которую, пожалуй, можно счесть его изображением в ранней юности, причем, сказать по правде, слишком лестным), левее же — Восьмерку Посохов.

Первое пришедшее на ум истолкование полученного ряда, если усмотреть в источнике знак чувственности, — что в лесу наш сотрапезник обольстил монахиню. Или же — что он обильно напоил ее, так как источник, если присмотреться, вытекал, похоже, из бочонка на верху давильни винограда. Но, судя по застывшей на лице его печали, человек был погружен в раздумья, не имевшие отношения не то что к плотским вожделениям, но и к простительнейшим удовольствиям, которые могут доставить стол и погребок. Думал он, как видно, не о возвышенном, хоть его облик, явно светский, не оставлял сомнений в том, что размышления его обращены не к Небу, а к Земле. (И следовательно, нельзя было источник счесть вместилищем святой воды.)

Более правдоподобное предположение, пришедшее мне в голову (как, верно, и другим безмолвным слушателям тоже), — что эта карта представляет Источник Жизни — высшую цель алхимических исканий, а сотрапезник наш принадлежит к числу тех самых мудрецов, которые, вглядываясь в колбы, змеевики, реторты, алудели и перегонные кубы (короче говоря, устройства вроде той замысловатой склянки, что он, изображенный в королевском облачении, держал в руке), стремятся вырвать у природы ее тайны, прежде всего тайну превращения металлов.

Похоже было, с самых юных лет (вот смысл его изображения в виде отрока, которое могло служить одновременно и отсылкой к эликсиру долголетия) не ведал он иных страстей (если все же счесть источник символом любви), кроме манипуляции химическими элементами, и много лет надеялся увидеть наконец, как, отделившись от ртутных и сернистых примесей, король всех минералов постепенно выпадет в мутный осадок, который всякий раз оказывался жалкими свинцовыми опилками, зеленоватой смоляною гущей. Так что в конце концов он стал просить совета и содействия у лесных ведуний, сведущих в волшебных зельях и составах и посвятивших себя колдовству и прорицанию грядущего (как та, которую, с суеверным почтением, представил он Папессой).

Очередная карта — Император, вероятно, имела отношение как раз к пророчеству лесной колдуньи: «Могущественнее тебя не будет никого на свете».

Неудивительно, что эти слова вскружили голову алхимику, и он теперь ждал со дня на день необычайных изменений в своей жизни. О них, наверное, и сообщала следующая карта — загадочная первая фигура Старшего Аркана, Маг, в которой кое-кто узнает занятого своим делом шарлатана или чернокнижника.

Итак, герой наш, подняв взгляд от своего стола, увидел пред собою мага, манипулировавшего ретортами и дистилляторами.

— Кто вы? Что вы делаете здесь?

— Гляди! — ответил маг, указывая на склянку.

Потрясенный взгляд, с каким наш сотрапезник бросил на стол Семь Динариев, не оставлял сомнений: он был ослеплен, как если б засверкали перед ним все рудники Востока.

— Ты можешь даровать мне тайну золота? — спросил, наверно, он у шарлатана.

Следом легли Два Динария — знак обмена и торговли, купли и продажи.

— Я тебе ее продам! — ответствовал, должно быть, незнакомец.

— А что же ты возьмешь взамен?

Мы все предполагали, что тот скажет: «Душу!» — но не были уверены, пока рассказчик не раскрыл очередную карту (он чуть-чуть помедлил, прежде чем начать выкладывать второй ряд карт в обратном направлении), и это оказался Дьявол, то есть в шарлатане сотрапезник наш узнал того, кто издавна управляет всякими смешениями, всем, что двойственно, а мы узнали, что перед нами доктор Фауст.

— Душу! — стало быть, ответил Мефистофель, — что не может быть представлено иначе, нежели фигурою Психеи, девушки, несущей свет во мраке, как показывает Аркан Звезда. Явленную далее Пятерку Чаш можно было понимать и как алхимическую тайну, открытую Нечистым Фаусту, и как тост по случаю заключения договора, и как колокола, заслышав звон которых обратился в бегство гость из преисподней. Но можно было также счесть это высказыванием о душе и теле как вместилище души. (Одна из чаш была нарисована на карте поперек, — как видно, в знак того, что она пуста.)

— Душу? — мог переспросить наш Фауст. — Ну а если у меня ее нет?

Но, вероятно, Мефистофель старался не ради одной души.

— Из золота ты сможешь воздвигнуть целый город, — отвечал он Фаусту. — И дашь мне душу всего города.

— Что ж, по рукам.

После чего, наверно, Окаянный исчез, довольно хмыкнув и еле удержав себя от радостного вопля: завсегдатай колоколен, привыкший озирать, устроившись на водостоке, вереницы крыш, он знал, что души городов вещественнее и долговечнее всех вместе взятых душ их жителей.

Дальше требовалось дать толкование Колесу Фортуны, одному из самых сложных образов таро. Оно могло обозначать всего лишь, что Фортуна повернулась к Фаусту лицом, но такое объяснение казалось чересчур простым в сравнении с манерой повествования алхимика — неизменно лаконичной и иносказательной. Разумно было допустить, что доктор, овладевший дьявольским секретом, замыслил грандиозный план: превратить все, что возможно, в золото. Тогда представленное на Десятой карте Старшего Аркана колесо в буквальном смысле — действующий механизм Большой Мельницы по Производству Золота, гигантское устройство для возведения Метрополии Целиком из Драгоценного Металла, и человеческие существа разного возраста, которые толкают колесо или в нем вертятся, обозначают множество людей, собравшихся для осуществления этого плана и посвящавших годы своей жизни обеспечению круглосуточной работы механизма. Такое толкование не разъясняло смысла всех подробностей миниатюры (например, что означают украшающие некоторых из вертевшихся звериные хвосты и уши), но давало основание трактовать последующие Чаши и Динарии как Царство Роскоши, в которой утопает население Золотого Города. (Два ряда желтых кружков, возможно, означали купола, венчающие золотые небоскребы, выстроенные вдоль улиц Метрополии.)

Но когда ж Рогатый Коммерсант получит оговоренную плату? Две карты, завершившие эту историю, уже лежали на столе, положенные прежде белокурым щеголем: Воздержанность и Два Меча. У ворот Золотого Города вооруженная охрана преграждала путь любому, кто хотел войти, чтоб не пустить туда Парнокопытного Дельца, в каком бы он обличье ни явился. Даже если приближалась простая девушка — как та, что на последней карте, — стража ей приказывала:

— Стой! Ни с места!

— Вы напрасно закрываете ворота, — такого ответа можно было ждать от девушки с кувшином, — я и так не собираюсь входить в город, состоящий из застывшего металла. Мы, привыкшие к текучему, бываем лишь в подвижных, перемешивающихся средах.

Кто она — водная нимфа? Или королева воздушных Эльфов? Или ангел огня, бушующего в центре нашего земного шара? (Звериные приметы у людей на Колесе Фортуны, вероятно, — только первый шаг на пути от человека вспять к растениям и минералам.)

— Ты опасаешься, что наши души заполучит Дьявол? — видимо, спросили горожане.

— Нет, что нечего вам будет предложить ему.