Представляясь картой, где изображен был Рыцарь Чаш — белокурый и розоволицый юноша, который щеголял расшитым солнцами плащом, держа в протянутой руке предмет, похожий на дары волхвов, — наш сотрапезник, вероятно, хотел поведать о своей зажиточности, тяге к роскоши и расточительности и одновременно — судя по тому, что рыцарь восседал верхом, — о жажде приключений, хоть и движим он — решил я, глядя на все эти вышивки, которыми была украшена попона скакуна, — скорее желанием покрасоваться, нежели призванием к рыцарству.

Красавец жестом призвал нас ко вниманию и начал безмолвный свой рассказ с выкладывания в ряд на стол трех карт: Короля Динариев, Десятки той же масти и Девятки Посохов. Печальным видом, с которым положил он первую из трех, и радостным, с каким показывал вторую, он словно бы хотел нам сообщить: после смерти своего отца — Король Динариев был солидный, явно благоденствующий господин постарше прочих персонажей — вступил он во владение значительным наследством и тотчас пустился в путь. Об этом заключили мы по жесту, коим бросил он Девятку Посохов, — сплетением ветвей, простершихся над негустым покровом из цветов и листьев, она напоминала лес, откуда мы недавно выбирались. (Если ж приглядеться повнимательнее, в вертикальной полосе, которую пересекали остальные, виделась как раз дорога, углублявшаяся в чащу.)

В общем, наверно, дело было так: наш рыцарь, едва узнав, что обладает средствами, достаточными, чтобы блистать при самых ослепительных дворах, поспешил отправиться в дорогу с мешочком, полным золотых монет, намереваясь объехать знаменитейшие замки всей округи, вероятно, с целью приискать себе высокородную невесту, и, лелея таковые грезы, углубился в лес.

К ряду карт добавилась очередная, явно предвещавшая дурную встречу, — Сила. В нашей колоде эту карту Старшего Аркана представлял какой-то бесноватый, относительно злых помыслов которого не оставляли ни малейшего сомнения и безжалостное выражение лица, и занесенная дубина, и то, что льва он уложил одним ударом, словно кролика. Все было ясно: в чаще леса рыцарь неожиданно подвергся нападению свирепого разбойника.

Самые печальные предположения подтвердила следующая — двенадцатая — карта Старшего Аркана, Подвешенный, изображающая связанного и подвешенного за ногу вниз головою человека в рубашке и штанах. В висящем мы узнали нашего блондина, которого разбойник, обобрав, подвесил к ветке.

Мы с облегчением вздохнули, видя, как красавец с благодарным видом кладет на стол Воздержанность. Эта карта рассказала, что подвешенный услышал близившиеся шаги и перевернутые очи его увидали девушку, возможно, дочку козопаса или лесника: та шла по лугу босая, с двумя кувшинами воды, явно от источника. Нам сразу стало ясно: именно эта простая девушка высвободила несчастного и помогла ему вернуться в естественное положение.

Когда же лег на стол Туз Чаш, с изображением источника, бившего среди цветущих мхов и шелестящих птичьих крыл, мы словно бы почувствовали рядом журчание родника и шумное дыхание человека, лежа утоляющего жажду.

Но есть такие источники, конечно, подумал кое-кто из нас, которые, когда пьешь из них, наоборот, усиливают жажду. Можно было предсказать, что, только рыцарь совладает с головокружением, меж молодыми вспыхнет чувство, выходящее за рамки благодарности (со стороны освобожденного) и жалости (со стороны спасительницы), каковое — при содействии лесного полумрака — сразу же получит выражение в их объятьях на траве. Недаром следующей картой стала Двойка Чаш, украшенная картушем с надписью «Любовь моя» и множеством цветущих незабудок, — более чем вероятный знак любовного свидания.

Мы все — в особенности дамы — приготовились уж насладиться продолжением нежных отношений этой пары, когда рыцарь положил другую карту Посохов — Семерку, где за темными стволами увиделась нам удалявшаяся его тень. Не стоило питать иллюзий, будто дело разворачивалось по-иному: та лесная идиллия была недолгой, неблагодарный кавалер, сорвав и выронив тотчас же на лугу цветок, даже не оглядывается, чтоб попрощаться с бедной девушкой.

Было ясно: начинается вторая часть прервавшейся истории; действительно, рассказчик стал выкладывать другие карты в новый ряд, левее первого, и положил уже Императрицу и Восьмерку Чаш. Неожиданное изменение картины на мгновенье ввергло нас в замешательство, однако же разгадка не замедлила явиться, думаю, нам всем: наш рыцарь нашел наконец что искал — невесту благородного происхождения и богатую, вроде той, которая изображена в короне и с родовым гербом, хотя лицо ее не слишком выразительно и выглядит она постарше юноши, как не преминули, конечно же, заметить самые ехидные из нас, а платье ее все в переплетенных кольцах, будто она просит: «Женись на мне, женись!» Предложение было без промедления принято, коль верно, что Восьмерка Чаш означает свадебное пиршество, где два ряда гостей пьют за здоровье новобрачных, каковых мы и видим во главе стола со скатертью, украшенной гирляндами.

Положенный затем Рыцарь Мечей предсказывал своим походным облачением нечто неожиданное: вероятно, верховой привез пирующим тревожное известие, или жених, покинув пир, во всеоружии помчался в чащу на таинственный призыв, а может быть, и то, и это: жених предупрежден был о нежданном госте и, схватив оружие, тотчас вскочил в седло. (Наученный тем случаем в лесу, он больше носу не казал из дома безоружным.)

С нетерпением мы ждали объяснения, надеясь на очередную карту; ею стало Солнце. Дневное светило держал над головой бегущий, нет, скорей даже, летящий над разнообразным, широко простершимся пейзажем мальчуган. Понять, что это означает, оказалось нелегко: возможно, просто был прекрасный ясный день, и в этом случае рассказчик тратил карты на несущественные подробности. Вероятно, следовало заострить внимание не столько на аллегорическом значении фигуры, сколько на буквальном: полуголый ребенок бегал вблизи замка, где играли свадьбу, и жених, встав из-за стола, пустился за озорником.

Но стоит присмотреться и к тому, что у мальчика в руках: может быть, разгадку нам подскажет лучащаяся голова. Вновь посмотрев первую карту, ту, которой представлялся нам герой, мы снова обратили внимание на солнца, вышитые или нарисованные на плаще, в котором он подвергся нападению разбойника; может быть, тот самый плащ, позабытый на поляне, где он наслаждался мимолетной страстью, и реял теперь в небе, как бумажный змей, и рыцарь наш пустился за мальчишкой, чтобы вернуть его себе или узнать, как плащ к тому попал, то есть как связаны между собой ребенок, плащ и девушка в лесу.

Все это, надеялись мы, прояснит нам очередная карта; увидев Правосудие, мы убедились, что в этом Аркане, — где изображена была не только, как обычно, женщина с весами и мечом, но в глубине (а ежели взглянуть иначе — на люнете, обрамлявшем главную фигуру) еще и воин (или амазонка?) в доспехах, скачущий на штурм, — заключена одна из наиболее насыщенных событиями глав этой истории. Нам оставалось только строить предположения. К примеру, когда преследователь догоняя уже озорника с воздушным змеем, путь ему внезапно преградил другой вооруженный всадник…

Что могли они сказать друг другу? Для начала:

— Кто идет?

Тут неизвестный рыцарь обнажил лицо и оказался женщиной, в которой сотрапезник наш узнал свою спасительницу: она стала полней, решительней, спокойнее, на устах ее была едва заметная печальная улыбка.

— Чего ты хочешь? — спросил, должно быть, он.

— Правосудия! — ответствовала всадница. (Таков был смысл Весов.)

Но если вдуматься, их встреча могла происходить и так: выскочив из леса на коне (фигура в глубине или на люнете), амазонка крикнула ему:

— Стой! Знаешь, за кем гонишься?

— За кем?

— За сыном! — ответила воительница, обнажив лицо (на первом плане).

— Что же мне делать? — вопросил, должно быть, наш герой, испытывая запоздалое раскаяние.

— Предстать перед судом Всевышнего (Весы)!. Защищайся! — потрясла она Мечом.

«Сейчас поведает о поединке», — подумал я, и рассказчик в самом деле бросил бряцающие Два Меча. Вились искромсанные листья, цеплялись за клинки лианы. Но печальный взгляд рассказчика не оставлял сомнений относительно исхода: его противница владела мечом мастерски, так что теперь настал его черед лежать посреди луга обагренным кровью.

Открывает он, придя в себя, глаза и что же видит? (Несколько высокопарной мимикой рассказчик призывал ждать следующей карты, словно откровения.) Пред нами предстает Папесса — увенчанная короной таинственная аскетичная фигура. Может быть, герою помогла монахиня? Но взгляд его, не отрывавшийся от этой карты, полон смятения. Колдунья? Он с мольбою воздевает руки в священном ужасе. Встретился с верховной жрицей, тайно отправляющей кровавый культ?

— Знай, что в лице той девушки ты оскорбил (от каких же еще слов Папессы лицо его могло так исказиться?)… ты оскорбил саму Кибелу^[2], богиню, культу которой посвящен весь этот лес. Теперь ты у нас в руках.

Что он мог ответить, кроме как пролепетать:

— Я искуплю, я замолю свой грех, помилуйте…

— Теперь лес тебя поглотит. Лес — это утрата самого себя. Чтобы присоединиться к нам, ты должен отказаться от себя, лишиться своих качеств, расчленить себя на части, смешаться с окружением, влиться в стаю носящихся по лесу с воплями Менад.

— Нет! — вырвалось из онемелой его глотки, но рассказ уже заканчивался Восемью Мечами: в него вонзились, раздирая его тело, острые клинки растрепанных служительниц Кибелы.