Русские писатели в своем большинстве не только не думали о создании образа положительного героя, но всячески уходили от решения такой задачи. Н. А. Лобастов обращает внимание на то, что последний писатель, у которого действующих лиц можно назвать «героями» (в античном смысле слова), был А. С. Пушкин. А далее – сплошь «персонажи» и «лишние люди»[343]. «Лишними человеками» наполнены все романы, повести и рассказы. «Лишний человек» – почти исключительно дворянин, который, как я уже отмечал не раз, перестал служить царю и Отечеству. После императорского указа 1762 года, освобождавшего дворянство от обязательной военной службы, дворяне в целом стали вести расслабленный образ жизни. Безусловно, было много и достойных, но все-таки они уже стали составлять исключение. «Лишними» становились по своей воле, точнее – по причине отсутствия воли. А также по причине потери смысла и цели жизни. А это происходило, в свою очередь, из-за потери веры в Бога. «Были не лишними, когда служили Богу, а значит, и ближним. Сливались с народом в цели существования. Ни сами не чувствовали себя оторванными от народа, ни народ не ощущал их чужеродным элементом. Потеряв свою роль, дворянин стал лишним…В христианской среде понятие “лишних” появиться не могло: у Бога нет лишних»[344].

Вот Иван Солоневич в «Народной монархии» обращает внимание на то, что Лев Николаевич Толстой всячески избегаетизображатьвсвоихроманахирассказах «счастливые семьи», его интересуют лишь «семьи несчастные»: «Дело, в частности, заключается в том, что всякая литература, в особенности большая литература, всегда является кривым зеркалом жизни. Ее интересует конфликт и только конфликт. Л. Толстой так начал свою “Анну Каренину”: “Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастная семья несчастлива по-своему”. […] Большая литература есть всегда литература обличительная. Именно поэтому благонамеренной литературы нет и быть не может. Тоталитарные режимы не имеют обличения – не имеют литературы. “Обличение” обличает всякие неувязки жизни – их есть всегда достаточное количество. Но творчество жизни также всегда проходит мимо литературы. Счастливая семья, занимающаяся творчеством новых поколений, – о чем тут писать? Толстой попробовал, но, кроме пеленок Наташи Ростовой-Безуховой и пуговичек Долли, даже и у него ничего не получилось. Или – получилось что-то скучное. Критика разводит руками: зачем нужны были эти пеленки?»[345]

Любой настоящий художник слова или кисти рано или поздно приходит к выводу, что его творчество может принести пользу человечеству лишь в том случае, когда он будет стремиться показать аудитории положительного героя. Такого героя, которому люди захотят подражать. Причем не выдуманного, сказочного или фантастического, а «списанного с натуры». Людей не обманешь, они придуманным образцам, «искусственным моделям» доверять не будут. Поохают, поахают, выразят свое восхищение, но тут же забудут.

Даже сами писатели признаются, что выводить положительных героев в своих произведениях – дело неблагодарное. На этом ни славы, ни денег не заработаешь. Писатель – существо, в высшей степени зависящее от читательской аудитории. А массовый читатель живет страстями, жаждет не истины, а острых ощущений. Литература питает страсти плотские и душевные, культивирует не любовь, а ненависть. Годится любая ненависть – межличностная (бытовой уровень) или классовая, национальная, религиозная. «Писатель, который любит или ненавидит, менее убедителен, чем тот, кто любит и ненавидит», – признает современный колумбийский писатель и философ Николас Гомес Давила (1913–1994).

Итак, писатели понимают, что положительный герой – товар не ходовой. Публике нравится отрицательный герой. Почему? – Да потому, что читатель чувствует себя выше такого героя, получает моральное удовлетворение. Как тот евангельский фарисей, который стоял в храме рядом с мытарем-грешником и «молился сам в себе так: Боже! благодарю Тебя, что я не таков, как прочие люди, грабители, обидчики, прелюбодеи, или как этот мытарь: пощусь два раза в неделю, даю десятую часть из всего, что приобретаю…» (Лк. 18:11–12).

Если отрицательного героя правильно подать, то он может даже повеселить. Хрестоматийные примеры – поэма «Мертвые души» или пьеса «Ревизор» Н. В. Гоголя. Сам Николай Васильевич признавал, что единственное положительное лицо его комедии «Ревизор» – смех. В жизни писателя произошло духовное прозрение, и Николай Васильевич попытался кардинальным образом развернуть свое творчество в сторону добра и положительного героя. Чтобы таким образом вести читателя к Богу. Сел с этой целью писать второй том «Мертвых душ». «Гоголь хотел так написать свою книгу, чтобы из нее путь ко Христу был ясен для каждого»[346]. Попытка, как полагают исследователи творчества и жизни писателя, не удалась, рукопись второго тома была сожжена. Наступил творческий кризис.

Как пишет Александр Пономарев, «Гоголь потерпел великую неудачу в попытке художественно изобразить Добро. Зло, похоть, разврат как-то особенно легко и сочно удаются их изобразителям: первая часть “Мертвых душ” как раз об этом. Вторая часть замышлялась как антипод, писатель собирался вывести на страницах идеального представителя Добра: …замысел не удался, Гоголь понял, что достиг предела своих возможностей как художник – здесь тропа литературы кончалась и начиналась иная. Выпускать недоделку он не мог, посему сжег рукопись»[347].

Следующую серьезную попытку перестроить свое творчество и подчинить его служению Христу предпринял Федор Михайлович Достоевский. Как писал протоиерей Василий Зеньковский, «особое значение имеет то, что Достоевский с такой силой поставил проблему культуры внутри самого религиозного сознания. То пророческое ожидание “православной культуры”, которое зародилось впервые у Гоголя и которое намечало действительно новые пути исторического действования, впервые у Достоевского становится центральной темой исканий и построений»[348]. Литературоведы считают, что самым положительным героем в творчестве Достоевского является князь Лев Николаевич Мышкин в романе «Идиот» (в черновиках писатель даже называл своего героя «князь Христос»). Но многие критики даже этого героя со знаком «плюс» оценивают на «тройку с минусом». Во-первых, потому что фигура несколько искусственная, читатель не верит в существование таких людей в своем окружении. Во-вторых, потому что он и «не совсем положительный», до идеала недотягивает.

Когда Федор Михайлович приступил к работе над романом «Идиот» (в 1867 году), он в письме к племяннице С. А. Ивановой признавался: «Главная мысль романа – изобразить положительно прекрасного человека. Труднее этого нет ничего на свете. Все писатели… кто только не брался за изображение положительно прекрасного, – всегда пасовал. Потому что это задача безмерная. На свете есть только одно положительно прекрасное лицо – Христос… Боюсь страшно, что будет… неудача»[349].

Так чем же кончилась попытка писателя? – Современный литературовед Н. А. Лобастов в «Записках сельского учителя» пишет: «И неудача действительно постигла писателя. Не в романе, а в первоначальной идее. Образ положительно прекрасного человека – князя Мышкина – он создал, но, верный найденной им Истине, Достоевский привел его к полному краху в преображении действительности.

Властителями умов в то время были Ренан, Штраус, заявлявшие, что Христос был всего лишь человеком. И Достоевский в романе «Идиот» показывает, как было бы, если бы Христос был всего лишь человеком. Мышкин пытается взвалить на себя грехи всех людей, которые видят в нем своего спасителя, но в результате и сам впадает в безумие, и всех этих людей губит. «Идиот» – самый мрачный из романов Достоевского именно потому, что показано, какой был бы ужас, если бы Христос был только человеком и не был Богом. Не Мышкин спасает окружающих, а они увлекают его за собой и губят.

Гордыня, своеволие и зло глубоко коренятся в человеке, говорит Достоевский. И их невозможно победить лишь с помощью человеческих усилий. Без помощи Божией человек бессилен. Не человек спасает, а Бог через человека»[350].

По мнению Александра Пономарева, Достоевский – предел того, что может художественная литература в деле приближения человека к Богу: «Достоевский перешел на сугубо церковную тематику и так и не смог явить образ идеального носителя Добра в литературе. Видимо, есть естественный предел искусства, когда оно из художественного должно перейти в церковное: живописец должен стать иконописцем, философ богословом, поэт от стихов перейдет к псалмам, композитор будет писать литургические гимны»[351].