Что удивительно: в литературных произведениях даже тех писателей, которые постоянно думают об Идеале и ищут Идеал, герои их так же далеки от Идеала, как Земля от Солнца. А некоторые герои являются антиподами Идеала. Здесь действует метод «от обратного»: писатель ни в коем случае не хочет такого посредственного или отрицательного героя сделать предметом (объектом) подражания. Наоборот, такой негативный герой заставляет читателя задуматься о его противоположности, напоминает ему о евангельском Идеале.
Святитель Игнатий (Брянчанинов) допускал изображение зла в литературном произведении, но обязательно вкупе с наказанием, и называл это «душеполезным познанием зла», т. е. таким познанием, которое, «не смешиваясь со грехом, хранит от зла себя и ближних»[314].
На просторах интернета уже давно ведутся дискуссии о том, кого из персонажей русской литературы относить к положительным, а кого – к отрицательным героям. И нужны ли нам вообще эти самые отрицательные герои? Некоторые участники дискуссий считают, что отрицательные герои также важны для воспитания читательской аудитории, особенно молодежи.
Вот, например, герой романа Достоевского «Преступление и наказание» Свидригайлов. Во всех учебниках по литературе его однозначно заносят в «черный список» героев. Дворянин, служивший в кавалерии, вдовец, шлявшийся по Петербургу, лицемер и шулер. В свое время был выкуплен женой из тюрьмы, семь лет жил в деревне. Циничный и развратный человек. На его совести самоубийство слуги, 14-летней девочки, возможно, отравление жены. Также домогался Дуни, сестры Родиона Раскольникова. Одним словом, законченный развратник, считающий себя свободным от нравственного закона. В итоге он кончает с собой выстрелом из револьвера.
Но, оказывается, по мнению участников дискуссии, такой герой нужен читателям. Это не пример для подражания, а наглядный урок того, как происходит убийство души человека. Получается, что таких героев можно уподобить лекарствам, содержащим яд, но такие лекарства лечат. Естественно, что передозировка яда может привести к обратному результату – смерти. Однако с таким пониманием нужности отрицательных героев согласны далеко не все.
Н. А. Лобастов пишет по поводу отрицательных героев в русской литературе: «Зачем же Гоголь высмеивает своего героя? Потому что не реальность его интересует, а Идеал, его искажение. Идеал этот в любом случае (пусть хоть 99 % будут чичиковыми) является отправной точкой, критерием Истинности. И идеал этот всегда – не свой для каждой эпохи и каждого писателя, а единый – евангельский. Все книги наших великих классиков с одной целью написаны: чтобы читатели стали христианами! Чтобы развенчать жизнь “от мира сего”, хождение “широкими путями” Онегиных, Печориных, Чичиковых… Обличение совести – этого гласа Божия в человеке – порождает заняться творчеством, искусством. Человек выплескивает во внешние формы свой стыд за отступление от Идеала: от совершенной любви – в блуд (Онегин), от бескорыстия – в сребролюбие (Плюшкин), от высокого – в пошлость (герои Чехова) и т. д.»[315].
Правда, как мне кажется, Н. А. Лобастов полагает, что в сегодняшних условиях показ Истины по методу «от обратного» уже не срабатывает: «Я не встречал ни одного человека, которому бы понравилась старуха из “Сказки о рыбаке и рыбке”. Но подавляющее большинство всех читателей, кому эта старуха неприятна, и они смеются над ней, – тем не менее живут в точности по законам этой старухи и в жизни смеются над стариком. Зачем же Пушкин написал сказку? Он что, не знал, что люди всё равно будут жить не по примеру его старика? Знал. Но критерий оставил для читателей один – Евангельский… И такова вся классика. Никто вслух не озвучивает своей симпатии к Чичикову, – но в жизни 90 % учеников с легким сердцем ищут любые лазейки в законе, чтобы сделать деньги (копия, как Чичиков)»[316].
Современная литература, к сожалению, полна отрицательных героев, но мы, увы, не видим стремления писателей и поэтов использовать этот мрак жизни для того, чтобы читатель задумался о свете. Нет, литераторы уже приучают читателя к этому мраку как норме жизни. Правда, Н. А. Лобастов в длинном ряду русских литературных классиков все-таки выделяет А. С. Пушкина, Н. В. Гоголя, Ф. М. Достоевского и некоторых других как «позитивных» писателей и поэтов XIX века, ведущих читателя из «мрака» к «свету». Или, по крайней мере, заставляющих читателя задуматься о существовании «света».
Вот и Михаил Веллер в уже упомянутом эссе «Русская классика как яд национальной депрессии» обращает внимание на сверхвысокую концентрацию отрицательных героев в русской литературе: «Дорогие мои, с такой точки зрения школьная программа русской классической литературы есть злостная воспитательная диверсия! Пессимизм, критиканство, несправедливость, кругом несчастья – да что это за жизнь такая?!» И тут же задает риторический вопрос: «Чему тут учиться – каким не надо быть?» [317] И, воспроизводя дискуссию о том, какой должна быть школьная литература, автор эссе намекает на положительный литературный опыт советского времени: «…очень не хватает положительных примеров. И ветераны с ностальгией вспомнили “Как закалялась сталь”, “Повесть о настоящем человеке” и “Молодую гвардию”. Уже советские».
Веллер дает короткие, хлесткие характеристики творчеству основных русских прозаиков и поэтов, начиная с Николая Карамзина и Василия Жуковского и кончая Антоном Чеховым и Иваном Буниным. И не щадит никого, даже А. С. Пушкина, Н. В. Гоголя, Ф. М. Достоевского. Но по указанным писателям оценки Михаила Веллера достаточно спорны и расходятся с оценками упомянутого выше Н. А. Лобастова. А вот по ряду других литераторов они интересны и справедливы.
Буквально несколькими штрихами он описывает мир героев драматурга Александра Островского: «Великий русский драматург Александр Островский. Бесприданницу погубили, муж ничтожество, любимый – подлец. Катерина утопилась. Да всё равно топиться – да чего ж она гадину-свекровь-Кабаниху ухватом не убила? Муж тряпка и алкаш, любовник эгоист: вот Варвара свалила с Кудряшом – так еще ограбить бы и спалить стервозную Кабаниху святое дело было бы; ан нет…»
А вот штрихи к коллективному портрету героев писателя Ивана Гончарова: «Гончаров Иван Александрович. Обломов. Лежать на диване. Безволие. Прекрасная душа расслабилась донельзя и скисла. Сгинул в сытости и лени. А вот его же Адуев (“Обыкновенная история”) – подергался по молодости, пострадал, повибрировал – и стал делать бессмысленную чиновничью карьеру. А его прожженный дядюшка-циник-резонер-наставник движется во встречном направлении – разочаровался в карьере, проникся покаянной любовью к кроткой жене и бросил службу вообще, лечить ее за границу поедет. Обломов, от которого произошло даже слово из активного словаря “обломовщина”, превзошел влиянием самого Акакия Акакиевича (Башмачкин – герой повести Н. В. Гоголя “Шинель”, яркий пример “маленького человека” в русской литературе. – В. К.). Как славно и спокойно ничего не делать. О, автор скорбит, осуждает, показывает и предостерегает: какой милый, тонкий, добрый человек, и вот – эта сонливость русская традиционная, сон послеобеденный, эта любовь пожрать, эта покладистость… губят, понимаешь. В Спарте его били бы палками, заставляли бегать целый день с оружием по горам, кормили черной похлебкой, учили терпеть боль – ничего, не сдох – так стал бы человеком. Покажите нам такого Обломова! Чтоб один сдох – а второй стал человеком!»
Наконец, Веллер добирается и до Антона Павловича Чехова: «Чехов! Великий Чехов! И насчет денег вкладывать и преумножать понимал, и насчет женщин понимал, и талант был высоко оценен и щедро оплачивался.
Но Ваньку Жукова ейной селедочной мордой – в харю, Варька удушила младенца и облегченно заснула, Ионыч превратился в бесчувственного циника и стяжателя, а уж пьесы! Это Чехов, не умея писать длинные вещи, не владея интригой, не в силах свинтить сюжет, стал писать пьесы, в которых ничего не происходит. Если режиссер не выкрутит на основе пьесы спектакль, где выдаст на-гора то, чего в пьесе и не было, – постановка провалится. Так Чехов стал родоначальником нового театра – в котором ничего на фиг не происходило: ХХ век, модернизм, экзистенциализм, вовремя. У Чехова там все протухают в собственном соку, в стоячем болоте. Они ничего не делают, ни на что не способны – они тоскуют и страдают. У них ничего не получается, мечты тают, планы не сбываются. Их хочется сдать в шарашку, в трудовую армию – в ежовые рукавицы, строем, десять часов работы, трехразовое питание, по воскресеньям увольнение в город. И они закричат об утраченной свободе – но запоют о счастье причастности к общему делу и труду, я вас уверяю! А еще любовь. “Дама с собачкой”. Медленно и печально, кровать скрипит, а сами плачут. Ничего невозможно».
Иногда автор эссе собирает литературных героев многих авторов в одну кучу и показывает, что при всех индивидуальных особенностях эти герои очень похожи. Они – «лишние люди». И они подаются читателю как образец для подражания для того, чтобы и читателя сделать «лишним человеком»: «Господа! А ведь Лиза и Акакий Акакиевич, Онегин и Печорин, Обломов и Адуев, Раскольников и Мышкин, Базаров и Инсаров – господа, они же все бесплодны, господа! Они все лишние, все неудачники, все плохо кончают, никакого следа не оставив на земле! Это же проклятие какое-то!
И нет в них душевного величия, сносящих горы страстей, и цели великой нет, и идеалов нет, а если вдруг есть что – так нелепая, негероичная, случайная и бытовая смерть – отнюдь на самом деле не случайная, а закономерная, вот в чем горе! – смерть как неизбежная подробность жизни вырывает очередного дорогого товарища из наших рядов – пока он ничего не успел совершить, понимаешь».
Веллер приводит крылатую фразу из рассказа В. Г. Короленко «Парадокс» (1894) «Человек рожден для счастья, как птица для полета!» как пример литературного пустозвонства. И с иронией ее комментирует: «Это ж надо так свистеть! Человек в русской литературе рожден для счастья, как гусь для духовки, как посуда для погрома, как вилка для глаза!».
По мнению Михаила Веллера, русской литературе не нужен положительный герой, он не интересен читателю: «Национальная особенность русской классической литературы в том, что она ненавидит активную жизненную позицию. Не приемлет. Такие испытывает чувства, что в победу над несчастьями мы не верим, к величию державы отношения не имеем, героев в упор не существует – зато над всем, заслуживающим внимания, можно только плакать!..»
Что, неужели в России нет положительных героев, с которых можно «писать жизнь», достойную подражания? Они были и есть. Но почему-то литераторам они неинтересны. Веллер подсказывает имена таких героев: «Господа мои, а ведь был генерал Скобелев, хирург Пирогов, инженер Можайский, изобретатель Лодыгин! Но подобные им персонажи с их конскими копытами в калашный ряд литературы не годились».
Что ж, этот список можно продолжить, причем герои из разных веков нашей истории: князь Дмитрий Донской, генералиссимус Александр Суворов, писатель и этнограф Владимир Даль, математик Николай Лобачевский, художник Виктор Васнецов, русский общественный деятель-консерватор Лев Тихомиров, академик-физиолог Иван Павлов, советский физик-атомщик Игорь Курчатов, конструктор космических аппаратов Сергей Королев, композитор Георгий Свиридов, писатель Михаил Шолохов, герой Александр Матросов, маршалы и другие военачальники Великой отечественной войны, герой чеченской войны солдат Женя Родионов и т. д.
Все они очень разные, но все – несомненно, положительные герои. Причем герои не только литературные, они реальные герои нашей истории. И их тысячи и тысячи. Кстати, хочу напомнить, что в советское время (еще в 1933 году) была запущена серия «Жизнь замечательных людей» (ЖЗЛ)[318], которая и была предназначена для того, чтобы пропагандировать «положительных героев» русской и мировой истории. Конечно, подбор «героев» осуществлялся с учетом идеологических установок ЦК КПСС, были искажения и в описаниях жизни и деятельности целого ряда «героев». Выпуск книг в серии ЖЗЛ продолжается и по сей день.
Впрочем, следует сказать, что часть героев русской истории уже прославлена. Они канонизированы. Теперь они – святые. О некоторых из них написаны уже обширные жития святых. Но по многим имеются лишь крайне лаконичные описания. Обширнейший материал для написания житий!
Подводя промежуточный итог размышлениям о положительных и отрицательных героях, подчеркну: готовых решений и вечных формул нет. Литература – лекарственный напиток, в котором кроме «меда» (положительные герои) могут содержаться определенные дозы яда (отрицательные герои), помогающие исцелению.
Но, во-первых, тут нужна мера. Во-вторых, лекарство должно быть сугубо индивидуальным, учитывающим духовно-нравственное состояние «пациента» (т. е. читателя).