У Федора Михайловича Достоевского есть много интересных зарисовок «с натуры», отражающих атмосферу жизни литераторов того времени (60–70-е годы XIX века). Вот, например, роман «Бесы». Одна из главных героинь романа Варвара Петровна Ставрогина приехала из провинции в Петербург и решила издавать там литературный журнал, а заодно организовать для творческих людей столицы «салон». Такой «салон» был создан. Хроникер (от лица которого идет повествование) рисует обобщенный портрет всякой столичной «литературной сволочи», посещающей вечера Варвары Петровны: «Она позвала литераторов, и к ней их тотчас же привели во множестве. Потом уже приходили и сами, без приглашения; один приводил другого. Никогда еще она не видывала таких литераторов. Они были тщеславны до невозможности, но совершенно открыто, как бы тем исполняя обязанность. Иные (хотя и далеко не все) являлись даже пьяные, но как бы сознавая в этом особенную, вчера только открытую красоту. Все они чем-то гордились до странности. На всех лицах было написано, что они сейчас только открыли какой-то чрезвычайно важный секрет. Они бранились, вменяя себе это в честь. Довольно трудно было узнать, что именно они написали; но тут были критики, романисты, драматурги, сатирики, обличители. <…> Явились и две-три прежние литературные знаменитости, случившиеся тогда в Петербурге и с которыми Варвара Петровна давно уже поддерживала самые изящные отношения. Но, к удивлению ее, эти действительные и уже несомненные знаменитости были тише воды, ниже травы, а иные из них просто льнули ко всему этому новому сброду и позорно у него заискивали…» Надо сказать, что Варвара Петровна не выдержала, вечера прекратила и вернулась к себе в провинцию. Описанная в «Бесах» атмосфера «литературных вечеров» весьма напоминала ту, которая была в реальных «салонах» предреволюционного времени.

Наиболее известными в Петербурге были салон поэта Вячеслава Иванова и его супруги Лидии Зиновьевой-Аннибал (известный как «Башня»), литературный салон супругов поэтов Дмитрия Мережковского и Зинаиды Гиппиус, а также салоны Варвары Икскуль фон Гильденбрант, Паллады Богдановой-Бельской, Лили Брик и т. д.

Наверное, наиболее известным (можно сказать, скандально знаменитым) был салон Вячеслава Иванова «Башня», проходивший по средам в доме№ 35 по Таврической улице с угловым эркером-башней. Бывавший в «Башне» философ Николай Бердяев называл салон «духовной лабораторией». Какие эксперименты проводились в этой «лаборатории»? Вот одна из написанных в наше время картинок, восстанавливающих атмосферу бурной жизни «Башни»[258]:

«Пестрая компания – яркие сюжеты. Собрание вываливается на крышу, и Блок, взгромоздившись на раму для телефонных проводов, в пятый раз, на бис, бубнит “Незнакомку”. Кузмин “приятным баском” напевает за роялем “Александрийские песни”. Задразненный символистами Гумилев впервые произносит слово “акмеизм”. Мейерхольд ставит в “Башенном театре” кальдероновское “Поклонение Кресту”, изобретая трюки в духе commedia dell’arte, Судейкин же мастерит для действа свои лучшие, быть может, костюмы. Луначарский обсуждает с Бердяевым и Розановым, можно ли в русском пролетариате видеть перевоплощение античного Эроса.

В Россию ницшеанца Вячеслава Иванова и его экстравагантную – красный хитон и рыжая копна волос – супругу, аристократку-социалистку, Лидию Зиновьеву, взявшую литературный псевдоним Аннибал (в роду значился арап Петра Великого), привела революция: здесь становилось интереснее, чем в дряхлеющей Европе (они приехали в Россию из Швейцарии. – В. К.). У них был дар собирать людей: набежали символисты, подтянулись будущие акмеисты, соседи снизу, из школы Званцевой, привели с собой весь “Мир искусства”, Мейерхольд – театр Комиссаржевской. Обсуждали синтетический театр будущего. Проповедовали дионисийство и мистический анархизм. Думали, как лучше сочетать индивидуализм с соборностью. Ниспровергали буржуазные устои, собирались практиковать оргии и свободную любовь на античный манер – ведь недаром же Иванов штудировал римскую историю у самого Теодора Моммзена. Впрочем, до дела, кажется, не дошло (если не считать компанию Кузмина, компетентную в этом вопросе и без всякого Моммзена) – разве что супруги Ивановы расстроили брак супругов Волошиных, а Зиновьева-Аннибал незадолго до смерти написала лесбийскую повесть “Тридцать три урода”, запрещенную цензурой в либеральнейшем 1907-м. Словом, “духовная лаборатория”, как это называл Бердяев, жила не скучно. […] Нагрянул отряд городовых… Башенных ниспровергателей буржуазности, несмотря на все их старания, так и не записали в революционеры, разве что в 1990-е, когда об ивановских дионисийцах заговорили как о пионерах отечественного гей-движения. Кто из этих модников, пророчествовавших о грядущих потрясениях, мог подумать, что из музыки революции родится такая трагедия?»

В советское время писателей и творческую интеллигенцию в целом было принято называть «властителями дум», «инженерами человеческих душ», «совестью народа» и т. п. А почитайте дневники нашего известного писателя Корнея Чуковского о невидимой для простого народа стороне жизни «властителей дум»[259]. Разгул страстей, порой переходящий в самый настоящий разврат! Вот страничка дневников, относящаяся к началу 1930-х годов: «…похоже, что в Москве всех писателей повысили в чине. Все завели себе стильные квартиры, обзавелись шубами, любовницами, полюбили сытую жирную жизнь». А вот запись, относящаяся к 1957 году: «Как отвратительны наши писательские встречи. Никто не говорит о своем – о самом дорогом и заветном. При встречах очень много смеются – пир во время чумы, – рассказывают анекдоты, уклоняются от сколько-нибудь серьезных бесед. Вчера были Алигер, Берестов и Нилин. Нилин рассказал анекдоты… Вот таких рассказов у писателей множество. А о чем-нибудь путном – ни звука». Запись 1964 года: «Гулял по Переделкину с Нилиным, Заходером и Максимом Поляновским – каждые пять минут – новый анекдот». Запись 1968 года: «Чтобы жить на широкую ногу, Сологуб превратился в графомана-халтурщика. Количество своей литературной продукции он увеличил раз в десять. Порою доходило до плагиата».

Да, судя по тону записей, Корней Иванович возмущается подобными писателями и их непристойным поведением. Но взгляд на всю эту богемную жизнь у него достаточно своеобразный – с позиций норм внешнего приличия и даже эстетики. Анализируя дневниковые записи К. И. Чуковского, Н. А. Лобастов пишет: «От своей идеи культуроцентричности он (Чуковский – В. К.) никак не может отойти. Главное – культура и эстетика, а нравственность вторична. “Это напоминает мне случай с Анной Радловой, – объясняет свою позицию Чуковский. – Она гнусно переводила Шекспира. Я доказал это. Но она продолжала процветать. Но вот она ушла в лагерь Гитлера, – и тогда официально было признано, что она действительно плохо переводила Шекспира”. То есть при лояльности Системе готовы простить всё, а при отступлении от официальной идеологии припомнить – тоже всё. В духе ленинского “Нравственно всё, что отвечает классовым интересам”»[260].