Следует иметь в виду, что большинство писателей и поэтов напрямую к революции не призывали. Они лишь готовили почву для нее. Если они иногда и использовали слово «революция», то либо в переносном смысле, либо до конца не понимая, что это страшное явление. Имело место либо легкомыслие, либо невежество. Но когда тучи революции уже собрались над Россией, послышались раскаты грома и вспышки молний, многих деятелей литературы обуял какой-то неведомый им доселе дух, они вошли в состояние самой настоящей одержимости. Видимо, духи злобы поднебесной установили над некоторыми поэтами и писателями свою власть, когда они еще в разных салонах и литературных кружках начали опасные «творческие» эксперименты. Игра со словами оказалась не столь безобидной, как казалось некоторым служителям Мельпомены[206]. В начале ХХ века поэзия свидетельствовала о нашествии на Россию новоявленных духов мирового зла. При этом чувствовалось, что поэты не просто пророки или бесстрастные наблюдатели, они активные участники всех революционных непотребств. Их революционным, а правильнее сказать, демоническим энтузиазмом пропитаны строки новых стихов и поэм. Вот, например, что пишет Федор Сологуб[207]:

Философ Иван Александрович Ильин так характеризовал подобные сатанинские вирши: «Это был уже зрелый дух безбожия, большевизма и революции». Еще одним ярким примером того, как поэты неожиданно входили в состояние революционной одержимости, является поэма Александра Блока «Двенадцать»:

Эти строки принадлежат тому самому Блоку, который еще недавно писал «Стихи о прекрасной даме» (цикл из 129 стихотворений, первая публикация в 1904 году). А теперь чувствовалось, что Блок считает себя пророком эпохи и он уверен, что революционная вакханалия возглавляется Самим Спасителем.

Иван Ильин писал по поводу «Двенадцати» Блока: «Эту поэму “Двенадцать” Блок писал, сам захваченный соблазнами революции. И в соблазнах этих пытался договорить, будто впереди всего этого дела, в котором уголовщина и безумие, ожесточение и черная злоба попытались отменить и добить Россию, – будто впереди этого дела с кровавым флагом и в белом венчике из роз шел Христос, Сын Божий. Русская поэзия пала в этот момент, ослепла, обезумела, но, обезумев, дала точную в своей отвратительности картину большевистской революции»[208].

Но дальше всех пошел, увы, Сергей Есенин. Его короткая поэма «Инония» (1920) – поистине чудовищный «манифест антихриста». В ней есть страшные строки:

Такое богохульство и Демьян Бедный переплюнуть не мог!.. Не в этом ли «антихристовом манифесте» была заложена «мина» самоубийства поэта?

Большинство русских писателей и поэтов в начале ХХ века соблазнились романтикой революции и добровольно встали на службу темным духам.

Итак, даже та литература, которую условно можно назвать «дворянской» (писатели принадлежали к образованному сословию), сыграла столь критическую роль в подготовке «русских» революций (и даже продолжала подливать масло в огонь революций, когда они уже начались).

Но была еще литература «разночинцев». Которые, иногда формально также принадлежа к сословию дворян, проявляли крайне радикальные взгляды и даже были готовы срубить сук, на котором сидели. Т. е. они прямо призывали к революции. Примером крайней нетерпимости (или, как сейчас сказали бы, экстремизма) был литературный критик Виссарион Белинский (позднее большевики отнесли его к разряду «революционных демократов»). Его называли «неистовым Виссарионом». В своем революционном экстремизме он мог конкурировать с наиболее «пламенными» большевиками. Вот одно из его высказываний: «Я начинаю любить человечество по-маратовски: чтобы сделать счастливою малейшую часть его, я, кажется, огнем и мечом истребил бы остальную…»[209]

А на смену «разночинцам», или «революционным демократам», пришло новое поколение писателей, поэтов и критиков, которые представляли «пролетарскую» литературу. Она появилась в России на рубеже XIXXX веков и выполнила роль своеобразного «катализатора», усилившего разрушительное действие всей предыдущей литературы. Символом «пролетарской литературы» стала «Песня о буревестнике» (1901) М. Горького. Буревестник в этой поэтической прокламации и был символом грядущей революции. Максим Горький встал во главе этой новой, «пролетарской» литературы, призванной разрушить старый мир и построить рай на земле, причем не в одной России, а во всем мире (что сопрягалось с идеей «всемирной пролетарской революции» Л. Троцкого). Это был самый настоящий переворот в литературе. Горькому нравилась фраза, выражавшая суть новой, «пролетарской» культуры: «Художник не ищет истины, он создает ее». Короче говоря, литература приобрела ярко выраженный идеологический характер.

Идея мировой революции, рожденная в «пролетарской» литературе, заразила российскую интеллигенцию, в том числе литературную. Я уже назвал Александра Блока и Федора Сологуба. Но в этот список следует включить и Валерия Брюсова, Максимилиана Волошина, Андрея Белого, Велимира Хлебникова, Михаила Кузмина… Впрочем, все они постепенно начинали прозревать, но судьба их незавидна. Д. С. Мережковский еще до революции предрекал, что лучшей растопкой для пожара революции будет творческая интеллигенция: «Если теперь Россия – сухой лес, готовый к пожару, то русские декаденты – самые сухие и самые верхние ветки этого леса: когда ударит молния, они вспыхнут первые, а от них весь лес»[210].

Еще раз обращусь к Виктору Острецову, который прямо утверждает, что «русские» революции были подготовлены «властителями человеческих душ» – писателями: «В автобиографиях революционеров всех мастей можно отметить одно важное место: решительно все говорят, что пришли в революционные организации через чтение классической литературы. Одни отмечают “Дым” Тургенева, другие – “Бесы” Достоевского, третьи – стихи Некрасова. Декабристы в числе своего идейного багажа, приведшего их к бунту, называли и “Историю” Карамзина среди других сочинений. Именно “гуманизм” ведет народы к одичанию, опустошает душу»[211].

Приведу еще одно высказывание Василия Розанова, который упомянут выше (я его вспоминал в связи с его заявлением о «безответственности» русской литературы). Василий Васильевич обвиняет литературу в ее прямой причастности к трагическим событиям в России в 1917 году: «Приказ № 1, превративший одиннадцатью строками одиннадцатимиллионную русскую армию в труху и сор, не подействовал бы на нее и даже не был бы вовсе понят ею, если бы уже 3/4 века к нему не подготовляла вся русская литература… Собственно, никакого сомнения, что Россию убила литература»[212].