Нет, ну где это видано?!

Мука по такой цене!!!

Она что, из звёздной пыли?!

До отъезда на кордон воображение рисовало идиллическую картинку жизни в лесу. Приятный труд на своём огороде, обильные урожаи. Густое козье молоко к утреннему кофе. Стихосложение при луне. Прогулки вдоль небыстрой речки. На деле всё оказалось немного (зачеркнуть!) совершенно не так.

– Кушай, пожалуйста, картошку. Больше ничего нет.

– Я не могу. Не хочу, чтобы фигура засалилась.

– У тебя это и не получится. Картошки больше нет.

Дело обстояло именно так. Картошка – наша основная пища – закончилась. Взять её было негде, купить не на что. Да если бы и отыскался некий источник финансирования, машина не проедет там, где человеку снега по пояс. Конечно, можно было купить ведро картошки на ближайшей станции, но тащить тяжело. Да и от зимнего картофеля мало что остаётся – гора нездоровых на вид очистков с проволокой корешков.

На наше счастье, в среду к полустанку в одно время со мной подъехала ремонтная бригада железнодорожников. Среди них был знакомый. Обменявшись новостями , мы выяснили, что некоторые из наших желаний и возможностей пересекались. Дочери приятеля требовалось репетиторство, а нам – картошка.

Свою часть договора я выполнила, добираясь до ученицы по утверждённой обстоятельствами схеме. Сугробы, метель, электричка – два раза, ночь, сугробы и кордон. А вот о выполнение встречных обязательств мы споткнулись.

Картошку нам отдавали – с этим проблем не возникало. Только я не знала, как её перевезти. Сошлись на том, что мне помогут дотащить мешок до тамбура.

– Ну а дальше ты сама!

Муж ожидал нас с мешком на полустанке. Холстина предательски расползалась и своей ветхостью могла соперничать лишь с рубищем нищего, который требовал копеечку у Бориса-царя. Машинист, как всегда, не церемонился, провёз вагоны мимо утоптанного нами пятачка. Пришлось обнимать мешок и падать в сугроб.

От полустанка до кордона мы несли картошку на руках. Тащить мешок по снегу было рискованно – весь продукт мог быть посеян по дороге. Впрочем, последний километр муж всё же тащил мешок по снегу, а я шла рядом, подбирая выпавшие клубни в сумку…

Все усилия оказались напрасными. Дома выяснилось, что почти весь картофель был подморожен и испорчен. И есть его было невозможно. Нам отдали мешок гнили, которую было недосуг отнести в выгребную яму.

Мы так вымотались, пока развлекали лесных жителей своим беспричинным и нелепым усердием, что на обиду не осталось сил.

– А съедим-ка мы Рождера,– невесело пошутил супруг.

– Моего кролика? – испугался сын. – Я не буду просить есть, только не съедайте его, пожалуйста!

– Не пугай младенца, – попросила я мужа, – он и так не в ладах с действительностью. – Не переживай, пожалуйста, сыночек. Папа так шутит.

А кролик у нас действительно был. Он жил в уединении. Тихий, безобидный и одинокий. Настолько незаметный, что мы о нём постоянно забывали.

– Ты кормил Роджера? – спрашивала я сына.

– Ой. Забыл! Сейчас покормлю, – и шёл с угощением к ушастику.

Клетки у Роджера не было. Он жил в незапертой коробке, коробка стояла в просторной баньке с кафельным полом, двумя большими окнами и неработающей печью. На печи до заселения Роджера лежала довольно приличная стопка интересных книг по агротехнике. Чтобы кролику не было холодно, в угол положили старый тулуп, рядом сервировали стол. Немного по-кроличьи, отчасти по-спартански – чашка для воды и миска для каши. Но Роджер не протестовал.

Когда к нему заходили, он не прятался, а охотно подходил, прыгая по зачитанным до корешка книжкам, те которые уже давно были сброшены на пол. Роджер постоянно переживал о чём-то, пережёвывал тёмными губами воздух, шелестел ушами, похожими на листья ландышей. И очень любил, когда его брали на руки. Тогда он замирал и время от времени счастливо и осторожно вздыхал.

Мы думали, что вскоре сможем оборудовать кролику местечко на веранде и ему не будет так скучно и одиноко. А пока…

– Мам, можно, я с Рождером погуляю?

– Угу, конечно можно! Это ж твой кролик!

Почти до вечера я с умилением наблюдала, как сын выкапывает из-под снега зелёные листики и угощает ими Роджера. Кролик послушно перескакивал к очередному сугробу и терпеливо ожидал, пока извлекут очередную травинку.

После прогулки сын отнёс кролика в баньку, пожелал ему спокойной ночи и, довольный, вернулся в дом.

– Я и завтра с Роджером погуляю, можно?

– Да конечно, гуляй!

Утром следующего дня сын ушёл к кролику, едва рассвело. Несколько раз я выглядывала в окошко, чтобы полюбоваться дружной парочкой, но двор был пуст. Пришлось одеваться и идти в баньку самой.

То, что я там увидела, привело меня в ужас. Ребёнок сидел, упираясь коленями в покрытый тёмными горошинками пол, и дул в рот кролику изо всех сил:

– Что ты делаешь? – уже догадываясь, что произошло очередное несчастье, спросила я.

– Мне нельзя никого заводить. Они все умирают, – начал свой рассказ малыш. – Когда я зашёл, Роджер ещё дышал. А потом… Он меня ждал, мама! Он хотел сказать, что любит меня, но не успел! И я тоже хотел ему сказать, что люблю! Я сначала думал, что он проголодался и потому умирает. Стал класть ему в рот листочек. А он не мог есть. Потом я делал ему искусственное дыхание… – сын заплакал.

Сдерживая слёзы, я поспешила успокоить его:

– Роджер знал, что ты его любишь.

– Правда?

– Правда, – вздохнула я.

Должны ли мы молчать о своей любви? Нет. И я не стану ждать опалённого вечером дня подреберье , чтобы поведать о своих чувствах тому, кто должен знать о них.