Она родилась в суровый для России год, родилась 24 июня 1825 года и вполне могла оказаться на виселице на шестом месяце своей ещё даже не детской, а младенческой жизни. В очерке я коснулась воспоминаний её старшей сестры Ольги Николаевны о дне 14 декабря. Так вот если бы в этот день бунтовщики одержали победу, расправа была бы жестокой. На следствии фигурировали документы, страшные по своей сути, фигурировал даже чертёж виселицы, с издёвкой названной Пестелем «экономической».

Мужество, твёрдость, распорядительность государя-отца спасли семью от гибели, а Россию от превращения в сырьевой придаток Запада.

И вот всё позади. Адини росла в доброй дружной семье, в скромной, простой обстановке. Старшие сёстры всегда помогали младшим, заботились о них. Воспоминания Ольги Николаевны о своей младшей сестре Александре проникнуты теплом и любовью:

«В то время (а это был уже 1839 год. — А. Ш.) как Саша (цесаревич Александр. — А. Ш.) отсутствовал, а Мэри (старшая сестра. — А. Ш.) была всецело поглощена своим женихом, я снова сблизилась с Адини, которая постепенно превращалась в подростка. Прелестная девочка, беспечная, как жаворонок, распространявшая вокруг себя только радость. Ранняя смерть — это привилегия избранных натур. Я вижу Адини не иначе как всю окутанную солнцем. Совсем еще маленьким ребенком она привлекала к себе прелестью своей болтовни. Она обладала богатой фантазией и прекрасно представляла не только людей, но даже исторические персонажи, словно переселяясь в них. В одиннадцать лет она могла вести за столом разговор, сидя рядом с кем-нибудь незнакомым, как взрослая, и не казаться преждевременно развитой: её грациозная прелесть и хитрая мордочка говорили за себя. Все в доме любили её, дети придворных ее возраста просто обожали. Я уже упомянула, что у нее было прекрасное сопрано. Придворные дамы, понимавшие толк в пении, время от времени занимались с ней, отчего она даже была в состоянии, если и не без сердцебиения, петь дуэты со старым певцом Юлиани. Он преподавал пение в Театральном училище, и Адини была очень польщена тем, что он принимал ее всерьез. Грациозность сказывалась во всем, что она делала, играла ли она со своей собакой, влезала ли на горку или же просто надевала перчатки. Ее движения напоминали Мама, от которой она унаследовала гибкую спину и широкие плечи. В семье она называлась всеми „Домовой“. Её английская воспитательница, поставившая себе задачей закалить Адини, выходила с ней на прогулку во всякую погоду, что в один прекрасный день вызвало сильный бронхит и ее жизнь была в опасности. Благодаря своему прекрасному организму она оправилась совершенно, но с болезнью исчез в ней ребенок».

Портрет великой княжны Александры Николаевны. Художник В. И. Гау

А годы шли, и в 1843-м Адини исполнилось семнадцать. «Счастливый возраст, когда можно было, как она говорила, пропускать без угрызения совести уроки, ложиться спать вместе со взрослыми и не нужно было покидать балы до ужина, — отметила в своих воспоминаниях Ольга Николаевна. — Во время этих ужинов нас обеих всегда хотели разделить разными людьми постарше; но мы делали все возможное, чтобы нас посадили вместе, и достигали этого, обещая, что не будем пренебрегать нашими соседями справа и слева. Сколькими впечатлениями мы должны были обменяться на этих балах, которые мне, благодаря Адини, вновь доставляли удовольствие. Для меня прелесть новизны после трех лет, которые я посещала такие балы, давно улетучилась. (…) Адини и я очень старались быть вежливыми со старыми дамами, особенно с кавказскими княгинями, которые не говорили ни на каком языке, только на своем собственном, и по-русски едва могли сказать слово. Адини всегда смешила их. Наше внимание к тем, кто по каким-то причинам мог считать себя обиженным, принесло нам благодарность многих, и, вероятно, поэтому нас любили. Много трогательных подарков, которые мы получили, доказывают это».

Адини выросла, и скоро произошло то, что уже описано в очерке, посвящённом великой княжне Ольге Николаевне. Фриц Гессенский, который приехал свататься к ней, выбрал Адини.

Родные и близкие, даже придворные, которые имели возможность высказать свои мысли и пожелания, успокаивали Ольгу Николаевну, полагая, что она переживает случившееся. Её убеждали, что принц слишком для неё молод, что он совсем недостоин её.

Она отвечала:

— Адини была в тысячу раз ценнее меня и заслужила быть счастливой.

Переживал за дочь и император-отец. В тот день, когда было принято решение о бракосочетании Адини и принца, Николай Павлович, как вспоминала Ольга Николаевна, вечером постучался к ней и сказал:

— Если у тебя есть потребность в беседе, здесь перед тобой друг, которому ты можешь излить своё сердце!

Ольга Николаевна прекрасно поняла его переживания: «Папа страдал за меня, и всё-таки он был счастлив удержать меня при себе. Конечно, он любил также и Адини, но она была для него ещё ребёнком, а не равной ему, с кем можно было поговорить, как со мной…»

29 июня на торжественном обеде было объявлено о помолвке, которую назначили на 26 декабря.

Началась подготовка к венчанию.

Обряды в императорской семье соблюдались чётко. Что же касается отношения к религии, то была, по мнению великой княжны Ольги Николаевны, некоторая легковесность. Вот как она рассказала об этом:

«Наше религиозное воспитание было скорее внешним. Нас окружали воспитатели-протестанты, которым едва были знакомы наш язык и наша церковь. Мы читали в их присутствии перед образами „Отче Наш“ и „Верую“, нас водили в церковь, где мы должны были прямо и неподвижно стоять, без того чтобы уметь вникать в богослужения. Чтобы не соскучиться, я повторяла про себя выученные стихотворения. Наш первый преподаватель закона Божия и духовник о. Павский читал нам Евангелие, не давая ничего нашему детскому представлению, и только позднее о. Бажанов стал объяснять нам Богослужение, чтобы мы могли следить за ним. Вероятно, из оппозиции к религиозному безразличию нашего окружения в нас, детях, развилось сильное влечение к нашей православной вере».

И тут же Ольга Николаевна добавляет:

«Благодаря нам наши Родители выучились понимать чудесные обряды нашей Церкви, молитвы праздников и псалмы, которые в большинстве случаев читаются быстро и непонятно псаломщиками и которые так необычайно хороши на церковнославянском языке».

Благодаря нам! Вот тут и повествует Ольга Николаевна, как относилась к православной вере Адини! Удивительным было это отношение. Истинная, искренняя, нелицемерная религиозность отличала её, хотя, судя по воспоминаниям, и сёстры были достаточно религиозны. Хотя Ольга Николаевна прямо указывает на первенство в этом именно Адини, младшей дочери императора Николая I:

«В молитве, когда я закрывала глаза, чтобы сосредоточиться, она, наоборот, широко открывала глаза и поднимала руки, точно желая обнять небо. Она, которая так нетерпеливо ждала момента, когда попадет в общество, уже после одного года, вернее, одной зимы была разочарована той пустотой, которую встретила. „Жизнь только коридор, — говорила она, — только приготовление“. Она любила религиозные книги. Ее „Исследование Христу“ было совершенно испещрено карандашными пометками, особенно глава о смерти. И несмотря на все это, у нее не было никаких трагических предчувствий, каждый считал её обладательницей здоровой натуры. Она никогда не садилась во время богослужения, даже если оно продолжалось часами».

И главное, она была необыкновенно жизнерадостной и никакие предчувствия о предстоящей трагедии её не посещали.

Ближе к зиме царская семья переехала из Петергофского дворца в Зимний дворец. Петербург встретил великолепием зимнего убранства, деревья в парках и садах оделись в белоснежные наряды, лёгкий морозный воздух бодрил.

И сразу началась подготовка к помолвке, приготовление подарков.

Вскоре приехал из Копенгагена и жених принц Фриц в сопровождении отца ландграфа Гессенского. Ольга Николаевна рассказала:

«Отец Фрица, старый ландграф Гессенский… был человек с прекрасными манерами, очень простой в обращении, ему нельзя было дать его семидесяти лет. Очень естественный и безо всяких претензий, он принадлежал к натурам, которые любил Папа, и оба отца улыбались счастливо, глядя на Адини, прелестную невесту».

Адини была действительно прекрасна, но бросалась в глаза неестественная бледность её лица. Заметив это, лейб-медик Яков Васильевич Виллие взял её за руку — рука была неестественно холодной и влажной. Виллие был опытнейшим врачом, доктором медицины и хирургии, почетным членом Петербургской академии наук. Ему доверяли в императорской семье.

Виллие, не скрывая своего беспокойства, сказал императорской чете:

— Она, должно быть, нездорова.

И снова праздничные мероприятия отодвинули на второй план заботы о состоянии Адини.

По прошествии многих лет Ольга Николаевна пыталась понять, что же произошло, почему и родные, и близкие, и окружение Адини — все проявили такую беспечность?

И ответ напрашивался лишь один — все считали её жизнеспособной и здоровой, ну а недуги относили к обычным простудам и недомоганиям, периодически поражающим практически всех людей. Ольга Николаевна вспоминала, что Адини умела вселять бодрость и весёлость во всех, с кем общалась, и «когда она бывала в комнатах детей, она всегда поднимала маленьких на воздух, кружилась с ними, шалила с младшими братьями и совершала с ними самые дальние прогулки верхом».

Отмечала и выносливость:

«Обежать парк в Царском Селе было для нее пустяком, в то время как я считалась хрупкой и была обязана беречься…»

И вспоминала, как постепенно, но настойчиво заявляла о себе болезнь:

«С июня этого (1843) года Адини начала кашлять. Мисс Броун, вместо того чтобы обратить на это внимание, заставила её продолжать принимать морские ванны, которые считала закаливающими, и по её почину Адини принимала их каждый день. Когда мы поехали поздней осенью в Москву, кашель настолько усилился, что Адини несколько раз просила освободить её от вечерних приёмов. Зимой она снова поправилась и в рождественский пост могла принимать участие в службах, которым отдавалась с ещё большим рвением ввиду предстоящей разлуки с нами и своим девичеством».

Ольга Николаевна вспоминала о своей младшей сестре с любовью. Не могли поссорить и обстоятельства. Она поняла, что должна отойти в сторону, когда увидела, какие чувства возникли у Адини к принцу, который ответил ей взаимностью.

Отгремели свадебные торжества. Адини уходила из семьи, уходила в новую, уже семейную жизнь. Точно так же недавно сёстры простились с Марией Николаевной, которая была теперь далеко от России, но после отъезда старшей сестры Ольга и Адини остались вдвоём, теперь же Ольге предстояло остаться одной. В воспоминаниях она отметила это с особой печалью. Впрочем, во время их написания она уже знала, что предстоящая разлука была бы не так страшна, чем та, которую уготовила судьба и о которой в начале 1844 года никто ещё не подозревал, а потому речь в воспоминаниях идёт лишь о разлуке, связанной с отъездом Адини в Копенгаген.

«Кто жил в полном согласии с любимой сестрой, — писала Ольга Николаевна, — поймёт, что я пережила перед приближающимся прощанием с Адини. 16 января была отпразднована свадьба. На последнем балу, заключительном после всех празднеств, во время полонеза, от радости, что все торжества кончены, танцевали бешеный галоп через все большие залы, с Папа во главе. Камер-пажи с трудом поспевали за нашими шлейфами, и за ними, задыхаясь от усилий, следовал весь Двор».

Впрочем, и до предполагаемого отъезда Адини была уже постоянно со своим супругом.

После праздничного обеда Адини и Фриц находились в комнате у Ольги Николаевны. Чтобы сестре не было скучно, развлекали. Адини играла на рояле. Да и Адини не хотелось расставаться со старшей сестрой.

У молодых постоянно были какие-то культурные мероприятия. То они мчались в итальянский театр, то спешили на балет. На балах и раутах тоже были постоянно вместе.

Все беды, связанные с частыми недугами, казалось, ушли навсегда. Быть может, способствовал хорошему самочувствию зимний морозный воздух, убивший постоянную петербургскую слякоть, высушивший сырость петербургских осенних ветров.

Но после одного из пышных балов Адини, вернувшись домой, почувствовала сильные недомогания, сопровождавшиеся кашлем. Решили, что она простудилась, когда разгорячённая возвращалась с бала.

Врачи уложили Адини в постель, хотя она и пыталась убедить, что совсем не чувствует себя больной. Но выздоровление шло очень медленно, необычно медленно для простой простуды.

А потом весна. И, прежде чем она вступила в свои права, снова навалились на столицу непогода и сырость. Адини с нетерпением ждала лета, надеясь, что недомогание отступит. Она упорно не соглашалась признать, что больна, очень больна, своей стойкостью, своим поведением часто путая родных и близких, заставляя их верить, что ничего серьёзного нет.

И лето пришло, да вот только болезнь не прошла. Напротив, она продолжала наступать. Да и организм подвергся новым испытаниям — Адини ждала ребёнка. Хорошо, когда ждёт этого важного момента в своей жизни молодая, здоровая женщина, и совсем другое дело, когда организм подвергается двойной нагрузке.

В Летнем дворце Адини лишь на короткое время почувствовала некоторое облегчение, возможно, оттого, что дали надежду перемена мест, свежий воздух, ставший сухим и тёплым.

Фриц буквально не отходил от своей молодой жены, старался предупреждать все её желания. Её же поведение менялось на глазах. Она даже любимому своему супругу иногда заявляла, чтобы он оставил её в покое, дал возможность побыть наедине с самой собой.

Он протестовал. Он старался отвлечь её от грустных мыслей. Когда-то в первые дни знакомства она играла ему на рояле. Теперь он, примерно в то же время дня, в послеобеденное время, читал ей вслух книги. И она перестала прогонять его. Она стала слушать с необыкновенным вниманием и благодарностью за такую заботу.

Самое ужасное, что Адини понимала, что происходит с ней. Ольга Николаевна вспоминала, что однажды, когда она принесла её прекрасный, душистый букет полевых цветов, Адини тихо, с трудом сдерживая слёзы, попросила её:

— О, пожалуйста, не нужно больше; они вызывают во мне только грусть, оттого что я не могу больше собирать их сама.

А когда император-отец подарил ей прекрасный изумрудный, выполненный талантливым мастером крест, молвила:

— Вы так хороши все ко мне, ваша любовь прямо давит меня.

Давит любовь! Она, видимо, действительно давила тем, что ещё более оттеняла тяжёлое положение больной.

Ольга Николаевна отметила, что Адини была «любимицей отца», а потому и он и императрица-мать переживали состояние дочери особенно остро. Они уже знали, что таят в себе недомогания. Врачи наконец поставили точный диагноз — диагноз в ту пору убийственный.

В воспоминаниях «Сон юности» читаем:

«Близость смерти сделала её совершенно иной. Смысл жизни и мысли о потустороннем стали занимать ее. Вся исполненная особого благоговения, готовилась она к посту, вместе со мной к причастию. Бажанов, наш духовник, заметил, что она производит впечатление, точно едва ступает по земле. И несмотря на это, она отнюдь не была натурой, которые теряются в неведомом, она осталась по-прежнему веселой, стала только более спокойной и гармоничной, чем прежде. Мы много говорили с ней, особенно о будущем, так как мы были ещё очень молоды, чтобы говорить о прошлом. Чаще всего речь шла о наших будущих детях, которых мы уже страстно любили и верили, что внушим им уважение ко всему прекрасному и прежде всего к предкам и их делам и привьем им любовь и преданность семье. Наши будущие мужья не занимали нас совершенно, было достаточно, что они представлялись нам безупречными и исполненными благородства».

Адини всё ещё находилась в Летнем дворце, когда болезнь на короткое время отступила, Виллие посоветовал императору и императрице хотя бы на несколько дней поехать в Петергоф. Он старался убедить, что больная воспримет эту поездку родителей как «хорошее предзнаменование». Мол, коли уж решились оставить её без своего постоянного внимания, значит, дела не так уж и плохи. Да ведь и им, по его мнению, необходим был отдых. Ольга Николаевна писала:

«Смотреть на Папа было правда ужасно: совершенно неожиданно он стал стариком. Мама часто плакала, не теряя, однако, надежды».

Погода всегда оказывает влияние на больных, особенно тяжёлых. Остались позади дождливые, ветреные, слякотные дни, промозглые сырые ветры сменились сначала тёплыми, ласковыми, но вот прокатившийся вал жары оказался тяжким для Адини. Ей стало хуже. Но вдруг снова пошли дожди, но уже не промозглые весенне-осенние, а тёплые, летние. Адини сразу стало легче.

Но это облегчение было недолгим. Снова накатилась жара, и Ольга Николаева написала:

«Красные пятна на её щеках возвестили о возвращении жара. Врачи прописали ингаляцию креозотом; Адини все исполняла с большим терпением, но ее слабость усиливалась. Сначала она отказалась от прогулок в сад, затем от балкона и могла пройти только несколько шагов от постели к дивану, который стоял у открытого окна. Скоро она перестала даже читать, и Фриц, „её Фриц“, когда он бывал при ней, утомлял её. Мисс Хигг и старая камер-фрау Аяна Макушина менялись, ухаживая за ней. Она так похудела, что её губы не закрывали больше зубов, и прерывистое дыхание заставляло её держать рот открытым. Но всё это не делало её некрасивой. От худобы обручальное кольцо спадало с её пальца; Папа дал ей тогда совсем маленькое колечко, которое держалось на нём. Это кольцо я ношу по сей день ровно сорок лет. В середине июля она неожиданно выразила желание выйти в сад и попросила Папа и Фрица к себе, чтобы они снесли ее вниз по лестнице. Поддерживаемая с обеих сторон, она сделала только несколько шагов и попросилась обратно в комнату. Врачи увидели в этом последнюю вспышку ее сил и не надеялись на то, что она переживет ночь. Но она прожила ещё пятнадцать дней».

Ольга Николаевна полагала, что Адини уже понимала, что её осталось немного на этом свете. Однажды, как рассказала Ольга Николаевна, она совершила трогательнейший поступок. Попросила прислать к ней маленьких братьев. Держалась бодро, ведь перед ней дети. Проговорила:

— Хотя ваши дни рождения и осенью, я сегодня уже хочу передать вам маленькие сувениры, кто знает, где я буду тогда!

Но ещё не все связи с этим миром были разорваны, ещё её удерживало событие, которое является главным для каждой женщины. И она ждала его с тревогой. Она ждала родов, хотя по всем расчётам до них оставалось ещё много времени.

Ольга Николаевна вспоминала:

«Ночью с 28 на 29 июля у неё начались сильные боли; это были первые схватки. Ей ничего не сказали об этом, но она догадалась сама по встревоженным лицам сиделок, и начала нервно дрожать при мысли о преждевременных родах. „Фриц, Фриц, — вскричала она, — Бог хочет этого!“ И неописуемый взгляд её поднятых кверху глаз заставил догадаться о том, что она молится. Ее пульс ослабел, послали за священником, и о. Бажанов исповедал и причастил её. Это было в восемь часов утра. Между девятью и десятью часами у неё родился мальчик. Ребёнок заплакал. Это было её последней радостью на земле, настоящее чудо, благословение Неба».

Ребёнок родился шестимесячным. И ныне сложно выходить такого крошку, а в ту пору это было невероятным. Тем не менее Адини на какие-то мгновения оживилась и даже сказала сестре, которую впустили в её комнату в столь важный и ответственный момент и которая пролила слёзы последней надежды на её руку:

— Оли. Я — мать!

Измученная родами, Адини уснула. Она не знала, что ребёнок прожил всего до обеда. Она вскоре отправилась в мир иной вслед за ним.