Подписанный государем акт повлиять на отношение окружающих к семейной паре не мог. Полоса отчуждения образовалась вокруг Строганова. Общения с ним многие старались избегать, а некоторые члены царствующего дома относились с презрением.

И тогда Мария Николаевна приняла решение уехать с мужем за границу. Сначала отправились под видом свадебного путешествия в Женеву, оттуда в Рим. В путешествии семья обрела счастье. Мария Николаевна тосковала по России, но что поделать, такова судьба быть вдали от родины. Когда остановились во Флоренции, она снова занялась живописью, общалась со знаменитыми художниками, участвовала в благотворительных выставках.

В 1862 году Мария Николаевна и её супруг Григорий Строганов поселились во Флоренции на вилле Кватро.

Знаменитый военный теоретик и историк Дмитрий Алексеевич Милютин (1816–1912), известный также тем, что занимал пост военного министра России с 1861 по 1881 год, писал о великой княгине Марии Николаевне:

«Эта женщина совершенно выделялась из той среды, в которой она родилась и выросла; страстная и необычная натура её не могла подчиниться условному, стеснительному, лишенному внутреннего содержания формализму дворцовой жизни и царской семьи: она одна решилась сбросить с себя путы… Живя за границей, она позволяла себе разные эксцентричности, держала себя как простая смертная, тон её, речи, обращения были крайне развязаны и бесцеремонны, только профиль её напоминал, что она дочь императора Николая».

О Марии Николаевне оставили воспоминания многие известные деятели. Даже старший брат председателя Государственной думы, будущего ещё в то время председателя, будущей думы М. В. Родзянко, Павел Владимирович Родзянко (1854–1932), генерал-майор, шталмейстер императорского двора, супруга которого приходилась двоюродной сестрой Григория Александровича, писал о браке Марии Николаевны и Жоржа.

В частности, он рассказал о том, что императору Александру II и императрице Марии Александровне пришлось отстаивать Григория Строганова перед его отцом.

Александра Григорьевича Строганова императрица пригласила во дворец. П. В. Родзянко описал состоявшийся между ними серьёзный разговор:

«— Мой муж и я, — объявила императрица, — убеждены, что это глубокое и серьёзное чувство, и мы намерены дать разрешение на свадьбу. Не будьте так жестоки к вашему сыну. Пусть молодые люди будут счастливы.

— Государыня, — ответил Строганов-старший, — если это приказ, то я дам свое согласие, поскольку я должен повиноваться приказам моих государей, но в ином случае — никогда.

— Oh, ne faites pas tant de tragique (О, не доводите дела до трагедии), — воскликнула императрица, от волнения перейдя на французский».

Вот тогда-то отец жених и произнёс фразу, уже приведённую выше:

«По мне, так уж лучше бы он выбрал кухарку, — только и заметил по этому поводу старый граф. — Строгановы рождены, чтобы служить России и дому Романовых, а не жениться на великих княгинях».

Затем он навсегда покинул Петербург и обосновался в Одессе. Ничто не могло вернуть его назад.

Да, брак был признан, но признание сопровождалось целым рядом условий. Во-первых, строгое сохранение тайны, чтобы не бросить тень на императорский дом. Для родов Мария Николаевна должна была искать себе место вдали от столицы и «других мест пребывания императорской семьи».

Граф Григорий Строганов хоть и поселился в Мариинском дворце и загородной резиденции Сергиевке, но не имел права объявлять о том, что является супругом великой княгини, и делать вид, что он всего лишь придворный. Если же случалось быть с ней рядом в общественных местах или на каких-то мероприятиях, ему запрещалось выказывать то, что является супругом. Ну а на прогулки с супругой он мог выходить только во внутренних садиках, как при Мариинском дворце, так и в Сергиевке.

Жизнь в Петербурге оказалась для Марии Николаевны столь тягостной, что все больше времени она и её супруг проводили за границей, в Италии, где они могли жить вместе.

А. Е. Степанов

Камердинер великой княгини Марии Николаевны Александр Егорович Степанов, который являлся впоследствии камердинером императрицы Марии Федоровны, вспоминал:

«Двенадцать последних зим своей прекрасной жизни Она провела под солнечным небом Италии… Уединенная (сравнительно с официальной обстановкой в России) жизнь Ея в Апеннинах вполне оправдывалась Ея понятным желанием отдохнуть или даже совсем удалиться от ненавистных Ей и давно для Ней постылых условий большого света… Она сама додумалась, что есть кое-что более лучшее в жизни и что есть более серьезные требования для ума и сердца; до этого внутреннего возвышенного преобразования, — Ей по собственному Её выражению: „Недоставало времени сосредоточить свои мысли…“».

9 мая 1857 года, ещё в Петербурге, родился первый ребёнок — сын, которого назвали Григорием. Прожил он недолго, умер двухлетним, уже в Италии, принеся большое горе родителям. В 1861 году на чужбине родилась дочь Елена (1861–1908), которой тоже, как и матери, суждено было два брака. И оба брака были в России. Первым супругом стал флигель-адъютант, командир императорского конвоя Владимир Алексеевич Шереметев (1847–1893), вторым офицер свиты его императорского величества Григорий Никитич Милашевич (1860–1918).

Как жили супруги за границей? Чем занимались? Конечно, положение русской великой княгини позволяло вести праздную жизнь, но Мария Николаевна всегда находила себе дело по душе.

В 1862 году во Флоренцию, где в то время обитали Мария Николаевна и Строганов приехал доктор медицины, коллекционер и историк искусства барон Карл Эдуард фон Липгарт (1808–1891), человек в ту пору известный в Европе. Приехал во Флоренцию со всей семьёй для лечения своего пятнадцатилетнего сына Эрнста. Несмотря на свой отроческий возраст, Эрнст уже писал картины и даже мог поделиться опытом, что ему вскоре и посчастливилось делать — он стал учить тринадцатилетнего сына Марии Николаевны Сергея. Сергей был от первого брака великой княгини. Сам же Эрнст, благодаря покровительству и финансовой помощи Марии Николаевны, стал брать уроки у немецкого художника Франца Ленбаха (1836–1904), в ту пору открывшего во Флоренции частную академию живописи. Именно по заказу великой княгини Эрнст написал первое своё большое полотно «Ариадна и Бахус».

Был представлен великой княгини и отец Эрнста, и они вместе — отец и сын — стали участниками творческих вечеров на вилле Кватро, а впоследствии, когда Мария Николаевна временами приезжала в Россию, гостили у неё в Сергиевке, под Петергофом.

Камердинер А. Е. Степанов писал о Карле Либгарте:

«Вот этот-то человек как раз к Ней (Марии Николаевне. — А. Ш.) явился тогда, когда для Нее была необходима его ученая помощь — и они сразу поняли друг друга. Их духовное родство, Wahlverwandschaft, было как нельзя более кстати; он систематически развивал Ее идеальное стремленье к изящному и помогал Ей своим опытным критическим взглядом. Не менее того, в последние годы Её жизни он почти один был в состоянии разгонять скуку кватровского добровольного затворничества. Целые дни они вместе спорили и обсуждали разные ученые вопросы, занимаясь постоянно рукоделием. Она в то же время с удовольствием развлекалась и его лёгким чтением. Начиная с более трудного разбора Шекспира, Гете, Voltarie или J. J. Rousseau и разных исторических хроник и мемуаров — он читал Ей всегда любезных Heyse, Spielhagen, Marlitt, Auerbach ect. Отрадно было видеть этого достойного старца, когда в необходимых местах чтения он давал, не стесняясь Её просвещенным присутствием, свободу своим чувствам: то вдруг он вскакивал и кричал старчески-грозным голосом или увлекательно хохотал. Или же когда декламировал признание в молодой любви — забавно в то же время вертя взад и вперед свою шелковую скуфью на голове. Сидел же у Ней постоянно одетый в старенькое серое пальто с переброшенной на спине шерстяной шалью. Случалось, что в самых патетических местах страстного монолога в Гамлете или Отелле — вдруг появлялись обычные друзья-гости и тогда он, складывая свои очки и ученые пожитки, всегда добродушно ворчал во всеуслышанье… И неловко-почтительно раскланиваясь Высокой Хозяйке и гостям, с добросердитым выраженьем в глазах уходил честный упрямый старик в свою ученую комнату, где снова работал до тех пор, пока внезапно не оставался в потемках от выгоревшей лампы».

Русский художник-маринист, батальной марины Алексей Петрович Боголюбов (1824–1896), который часто бывал в гостях у Марии Николаевны и её супруга в 1870 году, отмечал, что в их итальянском особняке в Виши царил дух подлинного искусства, и ещё он обратил внимание на то, что у великой княгини появилась «непреодолимая страсть приобретать» картины, статуэтки и прочие предметы творческого характера.

О том же писал и камердинер Степанов:

«Замечательно в Ней было пристрастье к старинным вещам и в этом деле Она… относилась к предмету с полным пониманием знатока-любителя; как Она радовалась каждой находке, имеющей исторический интерес или художественную ценность… в чужих городах неузнаваемая толпою и выйдя из экипажа еще далеко до назначенного места — целые часы блуждала по светлым магазинам или в мрачных переулках Рима. Флоренции, Венеции ect. по антикварным убогим лавчонкам, отыскивая подходящее своим желаниям и, возвращаясь домой, часто сама привозила, с усильем держа пред коленами, какой-нибудь тяжелый барельеф из мрамора или terra-cotta, причем приветливо объясняла свой труд артистическим желанием иметь сейчас же у себя дома достойную вещь…»

А. П. Боголюбов. Художник И. Е. Репин

Что же это были за предметы такие? Камердинер перечисляет уникальные «собрания акварелей, миньятюр, майолик, мозаик, бронз, гобеленов, гравюр, табакерок, Севрск., Саксонск., Венек, и Императорский Русский фарфоры — вазы, чаши, урны, саркофаги и столы (по 40 000 р.) из сибирск. или уральского порфира, орлеца, нефрита, из разноцветной яшмы, lapis-Lazulis или малахита?!» Кроме того, были в коллекции и изделия из «причудливого фарфора Китая». А ещё «люстры, часы, картины, мраморы, драгоценные мебели в трех дворцах, бриллианты, изумруды, жемчуг, рубины, золото и серебро на пять миллионов рублей серебром. Ни у кого подобного ничего не было!!! Это все в полном виде могла только иметь лишь одна только любимейшая гордая дочь гордого Царя!»

Так шли годы, Мария Николаевна не сразу поняла, что серьёзно больна. Всё казалось, что периодически посещают её лёгкие недомогания. А когда поставили тяжёлый диагноз, оказалось, что лечиться поздно, да и вряд ли возможно… Впрочем, при том уровне развития медицины точный диагноз врачи смогли поставить лишь после вскрытия умершей, скончалась великая княгиня 9 февраля 1876 года, причём покинула сей мир во сне, тихо и незаметно.

Д. А. Милютин отмечал, что «в последние годы она вдруг сильно (…) исхудала, что трудно было её узнать».

Граф Пётр Александрович Валуев (1815–1890), известный тем, что с 1861 по 1768 год был министром внутренних дел, в своих воспоминаниях как бы подвёл итог жизни Марии Николаевны, к которой всегда относился с большим почтением.

Так «завершилась жизнь, обильная светом и тенями. Первое замужество, жизнь в Мариинском дворце, затем вторичное, сперва безгласное, потом гласное супружество, странническая жизнь между Петербургом, Кватро, Сергиевкой, лихорадочное занятие искусством, домашние огорчения. Наконец гробница в Петропавловской крепости. На похоронной процессии сыновья её следовали пешком за колесницей, император был верхом. Из войск были Преображенский полк, конная гвардия и одна батарея. Сонм гражданских сановников был бледен и не блистателен. Графа Строганова не было ни при перевозе тела великой княгини, ни при погребении. Говорили, что он сказал, что с её жизнью пресеклось и его отношение к ней».

Граф Строганов, которого после венчания словно подменили, настолько он отказался от былых утех, пережил супругу всего на два года, причём те два года, пока ему суждено было оставаться в этом мире без своей возлюбленной супруги, он часто заговаривал о том, что она ждёт его там, на Небесах, и что он здесь долго не задержится…