Измены изменами, были они или нет, кто ж может сказать наверняка. А вот в обществе Марии Николаевны стал появляться сын фрейлины графини Строгановой юнкер граф Строганов, крестник императора Александра I и графини М. Г. Разумовской, о котором историк С. М. Соловьев написал, что он «не имел в себе ничего строгановского, живой, болтун, шумиха, красив, строен».
Он стал всё чаще приглашать Мэри на танцы во время балов, иногда оказывался в узком кругу близких ей людей.
Но ведь Мэри любила мужа? Да, любила, но любовь нуждается в обоюдном внимании, в обоюдном стремлении друг к другу. А тут вдруг равнодушие со стороны супруга. Причём равнодушие, быстро прогрессировавшее.
Что ж, и Мария Николаевна позволила себе более, чем может позволить верная жена. Но тут и до ушей Максимилиана донеслись сплетни. Где сплетни, а где и правда. Он с ужасом узнал, что сердце его супруги раскрылось для любви к другому…
Как так?! Это же просто невозможно! Как она смеет! Да, именно так подумал Максимилиан: «Мол, мне-то можно! А ей? Нет, ей никак нельзя. Ни в коем случае!»
Попытался устроить сцену ревности, но натолкнулся на железное спокойствие и холод со стороны супруги.
А супруга-то не простая. Дочь государя! Вот тут холодок пробежал. Что-то будет. И Максимилиан упал на колени, прося прощения.
Поздно… Теперь Мэри не желала ничего с ним.
В 1843 году Строганов был произведен в корнеты конной гвардии, а вскоре стал адъютантом военного министра А. И. Чернышева. В 1846 году последовал чин поручика.
А супруг продолжал свою активную трудовую деятельность, часто разъезжал по стране, бывал на Урале, где занимался созданием новых заводов. И однажды там, именно на Урале, сильно простудился. С болезнью справиться не удалось. 1 ноября 1852 года Максимилиан Лейхтенбергский умер.
Великая княгиня Мария Николаевна притихла, присмирела, даже встречи с возлюбленным стали проходить с соблюдением тайны — как-никак годовой траур нужно было выдержать. И она выдержала. А дальше — дальше встал риторический вопрос: что делать?
Нужно было идти за благословением к родителям, но Мэри прекрасно знала, какова будет реакция отца. Не спасёт даже то, что родители были в молодости очень дружны с матерью Жоржа — так она назвала Григория Строганова.
Во-первых, нормы так называемого приличия были таковы, что уж коли великая княгиня овдовела, то, если никак не желает вдовствовать, что было бы приоритетным, то должна себе искать второго супруга, опять-таки в лоскутной Европе среди полунищих принцев.
А тут любовь, да какая! Казалось бы, выбор великой княгини более чем достойный. Вот что писал о Строганове в своих мемуарах историк граф Сергей Дмитриевич Шереметев (1844–1918):
«Граф Григорий Александрович Строганов (…) представлял собой любопытное явление и пользовался в обществе и при дворе исключительным положением. Когда-то блестящий конногвардеец и красавец, он женился на великой княгине Марии Николаевне еще при жизни императора Николая, втайне, в домовой церкви Т. Б. Потёмкиной. В новое царствование он переехал в Мариинский дворец, где занял отдельное помещение.
Это был человек очень способный, умный, энергичный, обладавший необыкновенным даром и уменьем себя держать и необычайным искусством обернуться в сложном своём положении: поправить дело было невозможно, и ему оставалось только примириться с тягостным для него положением и установиться среди многочисленной семьи великой княгини, что и достиг он в совершенстве. Это была широкая русская натура, толковая голова и здравомыслящая… В нём мало было строгановского, сухого, холодного, на вид претящего. Смуглый, с большими чёрными усами, у него был орлиный взгляд, густой и звучный голос, он был в зрелых годах ловок и статен, и когда он танцевал мазурку, то это было загляденье… Добрый товарищ и надежный друг, он, я думаю, не имел врагов, кроме самого себя. Всех и каждого подкупал он умом, добродушием и простотою. Он был делец и мог бы быть весьма полезным государственным деятелем, но ото всего отказывался. Его богатая натура требовала широкой, кипучей деятельности, а ему всю жизнь представлялась одна придворная служба, которая не могла его удовлетворить, которую он знал насквозь, со всеми её тёмными и неприглядными сторонами. Сам же он неизменно оставался вне всяких дрязг и интриг. Он быстро схватывал и верно определял людей. Ненормальная жизнь, претивший ему мишурный блеск обстановки и недостаток настоящей деятельности развили в нем тот недостаток, который погубил многих русских даровитых людей: он доводил себя до полного истощения и преждевременно скончался… Его смерть оплакали близкие и друзья, но был ли он при жизни оценен по достоинству? Его смерть была роковою для его дочери, потерявшей в нём действительного руководителя…»
Г. А. Строганов. Художник В. И. Гау
Но как же с бракосочетанием? Ну допустим, будучи мужней женой, великая княгиня Мария Николаевна вынуждена была встречаться с возлюбленным тайно, но теперь она стала свободной. Прошёл год после смерти мужа, пора было подумать о том, чтобы узаконить отношения с Жоржем.
Но как обратиться к императору-отцу? Мария Николаевна не представляла себе, каким образом это можно сделать.
Препятствие ожидало и со стороны жениха. Его отец, генерал-адъютант граф Александр Григорьевич Строганов (1796–1891), известный тем, что «во всей истории России дольше всех состоял в генеральских чинах — 59 лет и 9 месяцев», оказался против женитьбы сына на великой княгине. Он заявил: «По мне, так уж лучше бы он выбрал кухарку, Строгановы рождены, чтобы служить России и Дому Романовых, а не жениться на великих княгинях».
Венчаться решили тайно. В императорской семье никто даже ничего не подозревал, никто, кроме цесаревича Александра Николаевича. Тот, тоже пока тайно, встал на сторону сестры, понимая её. Ведь сам-то он уже испытал превратности судьбы членов царской фамилии.
Стали искать храм, в котором можно совершить обряд. Оказалось это делом тоже не лёгким. Священники наотрез отказывались венчать великую княгиню, опасаясь сурового наказания.
И тут на помощь пришла Татьяна Борисовна Потёмкина, урождённая Голицына, ставшая супругой Александра Михайловича Потёмкина (1790–1872), сына княгини Татьяны Васильевны Юсуповой от первого брака с Михаилом Сергеевичем Потёмкиным, дальним родственником светлейшего князя Таврического. Татьяна Борисовна, статс-дама, известная, как «устроительница крымского имения Артек», на личные средства которой была восстановлена Святогорская пустынь на берегу Северского Донца (впоследствии лавра).
Татьяна Борисовна была принята при дворе, знала судьбу влюблённых и стремилась всячески им помочь. Даже предоставила для венчания домовую церковь в своём родовом имении. Георгий Строганов и Мария Николаевна обратились к военному министру князю Василию Андреевичу Долгорукову и композитору и скрипачу-любителю графу Михаилу Юрьевичу Виельгорскому с просьбой стать свидетелями на свадьбе. Виельгорский практически ничем особенно не рисковал, потому-то и предложил его в свидетели старший брат Матвей Юрьевич, управляющий двором Марии Николаевны, к коему она первому обратилась с просьбой.
А вот для Долгорукова участие в тайном венчании могло стоить карьеры. Тем не менее он согласился, потому что просьбу Марии Николаевны поддержал цесаревич Александр Николаевич, к которому военный министр питал тёплые чувства.
Действительно, тайный брак таил в себе серьёзную опасность для жениха. Фрейлина Анна Фёдоровна Тютчева, дочь нашего замечательного поэта и дипломата Фёдора Ивановича Тютчева, писала в своих воспоминаниях, озаглавленных «При дворе двух императоров», и о самой великой княгине Марии Николаевне, и о её тайном венчании:
«В общественной среде петербургского высшего света, где господствуют и законодательствуют исключительно тщеславие, легкомыслие и стремление к удовольствиям, деморализация нетрудное дело. В этом мире, столь наивно развращенном, что его нельзя даже назвать порочным, среди жизни на поверхности, жизни для внешности, нравственное чувство притупляется, понятия добра и зла стираются, и вы встречаетесь в этих сферах со своеобразным явлением людей, которые, при всех внешних признаках самой утонченной цивилизации, в отношении кодекса морали имеют самые примитивные представления дикарей. К числу таковых принадлежала и великая княгиня.
Не без неприятного изумления можно было открыть в ней наряду с блестящим умом и чрезвычайно художественными вкусами глупый и вульгарный цинизм. Мне кажется, однако, что, несмотря на сплетни, которые она вызывала, цинизм ее проявлялся скорее в словах и манерах, чем в поведении. Доказательством служит настойчивость, с которой она стремилась урегулировать браком свои отношения к гр. Строганову, с которым она тайно повенчалась тотчас после смерти герцога Лейхтенбергского, хотя этот брак подвергал её настоящей опасности, если бы он стал известен её отцу. Император Николай имел достаточно высокое представление о своём самодержавии, чтобы в подобном случае насильственно расторгнуть брак, послать гр. Строганова на верную смерть на Кавказ и заточить свою дочь в монастырь. К счастью, он никогда не подозревал о событии, которое навсегда оттолкнуло бы его не только от любимой дочери, но также и от наследника и наследницы, которые содействовали этому браку. Говорят, что бракосочетание состоялось в домовой церкви г-жи Потёмкиной. Ум великой княгини был живой и веселый, она умела вести беседу и явно старалась напускной простотой и фамильярностью заставить своих собеседников чувствовать себя свободно. Но на меня, по крайней мере, эта непринужденность по заказу никогда не действовала благоприятно».
Обряд венчания состоялся 4 ноября 1853 года.
Считается, что император Николай I не знал о свадьбе дочери со Строгановым. Сказать определённо, что это так, сложно. Возможно, делал вид, что не знал, потому что просто не хотел знать. Здесь натолкнулись характер на характер, ведь кто-кто, а уж государь знал, что Мария Николаевна, что называется, «дочь отца своего».
Герцен, лютый ненавистник русского православного самодержавия вообще и того государственного строя, который пытался упрочить на основе «Православия, Самодержавия, Народности» император Николай Павлович, в своих мемуарах «Былое и думы» рассказал такой эпизод. Государь решил помериться своим волевым, твёрдым, командным взглядом с любимой дочерью. Герцен, конечно, дал иные эпитеты, но мы их опустим. Так вот Герцен написал: «Она (Мария Николаевна. — А. Ш.) была разительно похожа на отца, и её взгляд напоминал его страшный взгляд. Дочь смело вынесла отцовский взор. Он побледнел, щеки задрожали у него… тем же взглядом отвечала ему дочь. Всё побледнело и задрожало вокруг, лейб-фрейлины и лейб-генералы не смели дохнуть от этого… поединка глазами… Николай встал, он почувствовал, что нашла коса на камень».
Конечно, ненависть Герцена, пустившегося в пляс при известии о кончине Николая Павловича, отравленного лейб-медиком-англичанином и на радостях поившего отщепенцев, окопавшихся в Лондоне, зашкаливает. Почему-то Пушкин, великий Пушкин — «наше всё», как назвал его поэт и философ Аполлон Григорьев, не заметил у Николая I во время встречи в Чудовом монастыре в 1826 году страшного свирепого взгляда, столь пугавшего отщепенцев и либерастов тех лет, а, напротив, увидел в государе человека с большой буквы. Но одно мне кажется правдой — силой воли Мария Николаевна немногим уступала отцу.
Так что лучше уж делать вид, что тайное венчание осталось тайным, нежели идти на конфликт. Ведь по большому счёту Николай Павлович, конечно, понимал всю жестокость династического закона, обрекающего членов императорской фамилии на драмы и трагедии в любви.
Шила в мешке не утаишь. Князь Дмитрий Оболенский в своих «Записках…» рассказал:
«Теперь уже начинают громко говорить о том, что великая княжна Мария Николаевна обвенчана с графом Строгановым. Я слышал об этом ещё в прошлом году, в то время, когда свадьба эта действительно совершилась, но не вполне доверял этому слуху, впрочем, сам Строганов вскоре своим поведением убедил меня в справедливости слуха. Он всегда был, что называется, кутила и таскался по всем публичным местам, везде имея приятелей и знакомых; со всеми был на „ты“. Но в год своей женитьбы он, вероятно для отклонений всяких подозрений, вёл себя ещё распутнее; не было попойки, в которой бы он не участвовал; не было гулянья или танцкласса, в котором бы он не отличался. Говорят, покойный государь не знал об этой свадьбе, что, впрочем, весьма трудно предположить. Не мог он не знать об их любовной связи, и вряд ли решились бы лица, которые обязаны были об этом сказать государю, скрыть от него совершившийся брак. Случайное открытие этой тайны могло бы их уничтожить. Александр Николаевич положительно об этом знал и, говорят, присутствовал при венчании. Татьяна Борисовна Потемкина тоже об этом хлопотала, вероятно, с целью спасти от греха. Что же касается до матери, т. е. императрицы Александры Федоровны, то она действительно о свадьбе не знала, и ей это объявили недавно. Как бы то ни было, а при теперешних обстоятельствах и при наших понятиях о дворе это событие имеет важное значение. Строганов выбран в Полтавскую губернию командиром какого-то вновь формируемого дворянством казачьего полка, отправляется скоро к месту своего назначения».
Вступив на престол, император Александр II поддержал сестру, издав особый акт о признании брака законным, хотя и тайным. Акт был подписан им самим и императрицей Александрой Фёдоровной 12 сентября 1856 года в Москве. В акте значилось…
«1. Какъ вторый брачный союзъ Великой Княгини МАРІИ НИКОЛАЕВНЫ, хотя и получающій нынѣ по волѣ НАШЕЙ, силу законнаго, долженъ однако же оставаться безъ гласности, то ЕЯ ИМПЕРАТОРСКОЕ ВЫСОЧЕСТВО обязывается каждый разъ, въ случаѣ беременности, удаляться на время родовъ, отъ столицъ и другихъ мѣстъ пребыванія ИМПЕРАТОРСКОЙ Фамиліи.
2. Графъ Григорій Строгановъ можетъ имѣть помѣщеніе въ С[анктъ] Петербургскомъ и загородныхъ Дворцахъ Великой Княгини МАРІИ НИКОЛАЕВНЫ, но не иначе, какъ по званію причисленнаго ко Двору ЕЯ. Онъ не долженъ являться съ НЕЮ, какъ супругъ ЕЯ, ни въ фамильныхъ, ни въ иныхъ собраніяхъ Дома или Двора НАШЕГО, а равно и ни въ какомъ публичномъ мѣстѣ, и вообще предъ свидѣтелями. Прогулки съ Великою Княгинею запросто онъ можетъ дозволять себѣ только въ собственныхъ садахъ ЕЯ ВЫСОЧЕСТВА: С[анктъ] Петербургскомъ и Сергіевскомъ, но отнюдь не въ Петергофскомъ, и другихъ ИМПЕРАТОРСКИХЪ, гдѣ они могли бы встрѣчаться съ гуляющими, или проѣзжающими и проходящими».
Таким образом, Строганов был принят во дворце, принадлежащем Марии Николаевне, где ему были выделены отдельные апартаменты.
Писатель В. Соллогуб вспоминал о нём:
«Я всегда находился с Григорием Строгановым в самых дружеских отношениях и могу сказать, что редко на своем веку встречал человека такого благородного и доброго. Он представлял собой олицетворение того, что французы называют „прожигатель жизни“, но в самом изящном смысле. Всегда готовый волочиться за женщинами и кутить, но в то же время всегда был готов оказать услугу товарищу, помочь бедняку, утешить страждущего».
Ну а что касается Тютчевой, то в её оценке Марии Николаевны более восторга, нежели осуждения. Вот впечатление о первой встрече:
«Я застала ее в роскошном зимнем саду, окруженной экзотическими растениями, фонтанами, водопадами и птицами, настоящим миражем весны среди январских морозов. Дворец великой княгини Марии Николаевны был поистине волшебным замком благодаря щедрости императора Николая к своей любимой дочери и вкусу самой великой княгини, сумевшей подчинить богатство и роскошь, которыми она была окружена, разнообразию своего художественного воображения. Это была, несомненно, богатая и щедро одаренная натура, соединявшая с поразительной красотой тонкий ум, приветливый характер и превосходное сердце, но ей недоставало возвышенных идеалов, духовных и умственных интересов».
С некоторой настороженностью писала Анна Тютчева и о первом браке:
«К несчастью, она (Мария Николаевна. — А. Ш.) была выдана замуж в возрасте 17 лет за принца Лейхтенбергского, красивого малого, кутилу и игрока, который, чтобы пользоваться большей свободой в собственном разврате, постарался деморализовать свою молодую жену. Наоборот, фамильярность великой княгини (о которой твердили сплетники. — А. Ш.) стесняла меня больше, чем несколько холодная и полная достоинства сдержанность цесаревны. Хорошо, когда великие мира сего забывают на время свое величие, если они могут искренно это сделать, но они никогда не должны притворяться, что забывают его; иначе это создает фальшь, которая тотчас же отражается на окружающих. Вот мысли, внушенные мне обращением великой княгини Марии Николаевны, с которой я никогда не могла разговаривать непринужденно, несмотря на все её усилия поднять меня на уровень с собой».