После свадьбы новобрачные пожили в Павловске, затем в Аничковом дворце в Петербурге. Аничков дворец им подарил император по случаю бракосочетания.
История умалчивает о силе чувств Катиш к супругу. А вот о том, что принц Ольденбургский любил по-настоящему, свидетельствуют стихи, которые он посвящал молодой супруге:
Что мне все прелести волшебных стран,
О коих нам твердят в старинных сказках,
Когда передо мной моя жена
Со взором светлым, с чистою душой…
Многие современники считают, что трудно было не полюбить великую княжну, теперь уже, после замужества, великую княгиню Екатерину Павловну. Альберт Манфред в книге «Наполеон Бонапарт» дал ей такую оценку:
«Тот же Стединг в мае 1810 года вновь доносил, что великая княгиня Екатерина — „принцесса, обладающая умом и образованием, сочетаемым с весьма решительным характером“, крайне настроена против Наполеона и современного положения в России. Он связывал с этим её большое влияние на императорскую семью, и в особенности на великого князя Константина, и объяснял этим же ее популярность в русском обществе.
Существенным было, однако, не само расхождение взглядов между братом и сестрой; такое расхождение было вполне возможным, да и царь, как известно, не отличался большим постоянством; он менял и взгляды, и политику, и друзей. Важнее было то, что скрывалось за этими разногласиями…
При её уме, при её огромном честолюбии, остававшемся неутолённым, при её склонности к острой политической игре готова ли она была довольствоваться успехами в своей тверской гостиной и похвалами, расточаемыми ей опальными вельможами и сановными старцами не у дел? Кто знает, быть может, она и в самом деле была не прочь повторить ещё раз на политической сцене русской истории роль, так искусно и с таким успехом сыгранную её бабушкой Екатериной II?»
Французский посланник в России с 1807 по 1820 год, Арман Огюстен Луи де Коленкур, оставивший мемуары о наполеоновской эпохе, отмечал:
«Многие хотят усмотреть в великой княгине Екатерине всё такое, что в будущем отзовётся громко. Она в переписке с большей частью видных генералов, она показывает вид, что возобновляет отношения с ранеными генералами и офицерами и отличает их, она ласкает русских стариков, переписывается с ними об искусствах, науках или литературе. Говорили, будто бы она старается доказать всем, что способна воскресить все великие воспоминания, на которые указывает её имя. Она старается быть более русской, чем её семья, или по вкусам, или по обычаям, со всеми разговаривает, объясняясь легко и с уверенностью сорокалетней женщины (и это в двадцать с небольшим лет. — А. Ш.). Все это не ускользает от иных наблюдателей, которые видят в ней орудие её матери, всегда отличавшейся властолюбием. Государь же слишком доверчив. Великой княгине приписывают злословие по отношению к испанским делам, что, по словам приближённых, снова отдалило императрицу-мать и её дочь от принятой системы. Это злословие состоит в том, что она предпочла бы лучше стать женою попа, чем государыней в стране, находящейся под влиянием Франции».
Арман Огюстен Луи де Коленкур. Художник Ф.-П.-С. Жерар
Но замужество любимой младшей сестрёнки и, увы, тайно соперницы в вопросах власти не отвело угрозы от императора. Ему, конечно же, были известны настроения в обществе. Казалось, что определённые силы всерьёз рассматривают возможность отодвинуть его от престола и провозгласить Екатерину Павловну императрицей Екатериной III. Считали, что она станет действительно достойной продолжательницей великих свершений своей великой бабки. Он-то хоть и обещал, что при нём будет всё как при бабушке, да выходило пока с точностью до наоборот.
Канцлер Безбородко на встрече с молодыми дипломатами как-то заявил, что «ни одна пушка в Европе пальнуть не смела без её (Екатерины Великой. — А. Ш.) на то ведома».
А годилась ли Катиш в императрицы?
А. Б. Куракин утверждал, что она «обладает умом и духом, соответствующим её роду, имеет силу воли, она не создана для тесного круга, робость ей совершенно несвойственна, смелость и совершенство, с которыми она ездит верхом, способны возбудить зависть даже в мужчинах».
Итак, бракосочетание состоялось, но за всеми этими разговорами о женихах, которые ни к чему не привели, и за рассказом о венчании мы забыли о князе Багратионе. Что же всё-таки было между ним и Екатериной Павловной, если она бомбила письмами своего державного брата, узнав о гибели князя Петра Ивановича, и не просто бомбила, а говорила о том, что её письма, если их найдут в бумагах, могут её сильно скомпрометировать?
Их отношения — это особая глава. Да, были и симпатия, и, видимо, любовь, иначе бы письма не представляли такой угрозы. Ну подумаешь, переписка. Но Екатерина Павловна опасалась именно за свои письма, а это означало, что в них содержалось что-то такое, что говорило о её отношении к князю, о её чувствах к нему. Если бы там, к примеру, была политика, то никак уж не стоило бы просить именно державного брата изымать таковые свидетельства.
А не было бы в письмах, кроме любовных, каких-то тайн, тайн государственных? Когда грянула война, естественно, всякие разговоры о смене императора отошли в сторону, да в конце концов и вовсе отпали. А вот в предвоенные годы они под собой почву имели.