Когда император Павел Петрович ещё сидел за ужином с Михаилом Илларионовичем Кутузовым, совершенно не посвящённым в заговор, и подтрунивал над присутствующей на ужине его дочерью-фрейлиной, в столице продажными вельможами, верными слугами Туманного Альбиона и лютыми врагами России и русского государя готовилось величайшее преступление века (или, можно сказать, одно из величайших и отвратительнейших преступлений, открывшее путь серии других цареубийств помазанников Божиих).

В Михайловском замке всё было тихо и спокойно. Никто не подозревал о готовящемся злодеянии. А между тем, пока государь ужинал, пока он желал спокойной ночи своим детям, сановные преступники группировались на заранее назначенных явках, с которых и собирались начать государственное преступление. Одна шайка мерзавцев ужинала у полковника Николая Захаровича Хитрово, лишь недавно, 2 января 1801 года, пожалованного императором Павлом во флигель-адъютанты. Две другие шайки собрались у генералов Ушаковых, четвертая у Депрерадовича.

После того как сдобрили и раззадорили себя горячительными напитками на этих явках, все дружно двинулись в пункт сбора. Там продолжили пьянство, чтобы придать себе смелости. Коварные и жестокие люди, как известно, такими качествами, как храбрость, честность и порядочность, не обладают.

На общем «ужине» все три шайки были встречены главными заговорщиками — генералом Беннигсеном и фон дер Паленом.

Пили много и, по свидетельству современников, почти все выпили «больше, чем следует».

В довершение всего, когда уже было окончательно решено, что императора необходимо убить этой же ночью, полковник лейб-гвардии Измайловского полка Бибиков вскричал:

— Что толку избавляться от одного Павла. Надо покончить со всеми. Всех нынче же ночью перерезать!

Возражений не последовало, однако и в поддержку открыто никто не высказался. Донёсся лишь один робкий голос:

— И детей! Там же есть совсем маленькие…

Действительно, Николай Павлович родился в 1796 году, Михаил Павлович — в 1798-м, Анна Павловна — в 1795-м… Самой старшей из младших была Екатерина Павловна, которой шёл тринадцатый год.

Бибиков посмотрел в ту сторону, откуда раздался возглас, но, не разглядев ничего в табачном дыму, пьяным голосом, раздувая ноздри, истерично гаркнул:

— Всех, всех зарезать, чтоб духу не было!

В ответ снова молчание. Видимо, собравшиеся, какими бы мерзавцами они ни были, пока ещё на такое не были способны.

Лишь спустя двадцать четыре года подобные планы нашли своё более конкретное выражение в Южном обществе, где Пестель даже схему экономической виселицы вычертил — и она сохранилась в архивах, — согласно которой собирался в случае победы вершить расправу над семьёй Николая Павловича. По его плану на самой высокой мачте должен был быть повешен император, на привязанных к его ногам верёвках императрица и наследник престола, ну и далее остальные дети, в том числе и самые маленькие.

Сравнить эти шайки — что 1801 года, что 1825 года — со зверьем означало бы зверей обидеть незаслуженно. В животном мире милосердия значительно больше, нежели в мире революционеров.

Уловив общее настроение, главарь фон дер Пален предпочёл своё мнение по поводу ненавистной ему императорской семьи не высказывать и не поддержал предложение. Тем более он, вполне вероятно, был уверен — тот, кто вступит на престол после убийства Павла, окажется полностью в его руках! К чему усложнять получение личной власти? Перебить всех — значит привести к всеобщему дележу пирога. Нет, уж лучше управлять самому, полностью управлять через подвластного во всех отношениях императора.

Портрет Павла I с семьёй. Художник Г. фон Кюгельген

Беннигсен тоже промолчал. Он старался держаться так, чтобы и с заговорщиками быть в дружбе, и в то же время в будущем — как оно ещё повернётся — сохранить возможность близости ко двору.

И вот перепившаяся, жадная свора нелюдей, потерявшая обличие человеческое, двинулась к Михайловскому замку.

Двинулись не только убийцы всей своей многочисленной шайкой. Они привлекли и гвардейские полки. Немецкий драматург и романист Август Фридрих Фердинанд фон Коцебу́ (1761–1819), газетный агент на русской службе в Остзейском крае, издававший в Берлине ряд газет, в которых проводил прорусскую пропаганду, вспоминал:

«Гвардейские полки были собраны; шефы и большинство офицеров были расположены в пользу заговора; из нижних чинов ни один не знал о предприятии, которому должен был содействовать. Поэтому офицеры получили наставление во время марша к Михайловскому замку смешаться с солдатами и их подготовить. Я слышал от одного офицера, что настроение людей не было самое удовлетворительное. Они шли безмолвно; он говорил и много и долго; никто не отвечал. Он наконец спросил: „Слышите?“ Старый гренадер сухо ответил: „Слышу“. Но никто другой не подал знака одобрения».

Русский дипломат князь Алексей Борисович Лобанов-Ростовский (1824–1896), Рюрикович из рода Лобановых-Ростовских, действительный тайный советник, занимавшийся изучением событий цареубийства, по этому поводу писал:

«Нужно полагать, что собрание полков имело целью придать перевороту до некоторой степени характер народного движения и устранить нарекания в одной только дворцовой интриге».

Чем ближе был Михайловский замок, тем угрюмее солдаты, тем трусливее гвардейские офицеры. Не удивляйтесь такому определению. Гвардия была разложена ещё в последние годы царствования императрицы Екатерины Великой, поскольку ею никто не занимался. Заговорщики опирались на гвардию именно потому, что очень многие офицеры гвардейских полков не отвечали своим высоким званиям.

В гвардейские полки отпрыски знатных родов записывались с рождения и проходили службу «на домашнем коште» так, что к своему совершеннолетию зачастую имели высокие чины. Императрица Екатерина Великая таковые порядки отменила, но не сразу, а потому в гвардии ещё много было таковых, мягко говоря, странных офицеров, не знавших настоящего боевого строя, настоящей армейской службы. Гвардия со времён Семилетней войны в боях не бывала.

Один из гвардейских офицеров так вспоминал о своей службе: «При императрице мы думали только о том, чтобы ездить в театры, в общество, ходили во фраках…» Ну а среди знати немало было тайных врагов России. Вот взять хотя бы Н. И. Салтыкова, который, кстати, никакого отношения к великому нашему полководцу, победителю Фридриха в завершающих сражениях Семилетней войны, Петру Семёновичу Салтыкову не имеет. Так вот этот Н. И. Салтыков умышленно «завел весьма обременительные для казны порядки и правила». Он отдал приказ, согласно которому «каждый гвардейский офицер должен был иметь шестёрку или четвёрку лошадей, самую модную карету, с десяток мундиров, роскошных и дорогостоящих, несколько модных фраков, множество слуг, егерей и гусар в расшитых золотом мундирах». Андрей Тимофеевич Болотов писал: «Господа гвардейские полковники и майоры делали что хотели; но не только они, но даже самые гвардейские секретари были превеликие люди и жаловали, кого хотели, деньгами. Словом, гвардейская служба составляла сущую кукольную комедию».

Не вся, конечно, гвардия была таковой, но об этом позже. А пока о тех, кто шёл убивать, стремясь одновременно повязать кровью и тех, кто понятия не имел, куда идёт.

Точно так же поступили в 1825 году декабристы, ведя солдат, обманутых заявлениями, что они идут спасать Конституцию — жену Константина, а после провала, всех поимённо на допросах сдали, обеспечив им суровые наказания.

Вечером 11 марта 1801 года обстановка становилась всё более напряжённой и какой-то гнетущей. Главари хорохорились, но у некоторых хмель на свежем воздухе, на пронизывающей измороси проходил. Деваться же было некуда. И главари не позволили бы отойти в сторону, а им уж и самим поздно было — остановись, и завтра начнутся неизбежные наказания, ведь шила в мешке не утаишь. Офицеры шли вперёд, понимая, что теперь уже другого пути у них нет.

Барон Карл Гейкинг (1751–1809), оставивший мемуары о дворе Павла I и тоже, как многие в ту пору изучавший историю преступления, рассказал:

«В половине одиннадцатого гвардейский пехотный батальон, который вели вдоль Летнего сада, спугнул стаю ворон, поднявшихся с пронзительным криком. Солдаты в испуге начали роптать и не хотели идти дальше. Тогда Уваров воскликнул: „Как! Русские гренадеры не боятся пушек, а испугались ворон. Вперёд! Дело касается нашего Государя!“ Это двусмысленное восклицание убедило их».

Банда сановных уголовников шла убивать, шла истязать государя, а в Михайловском замке постепенно всё затихало, и прислуга, и детки совсем ещё малы — Михаил, Николай, Мария, да и двенадцатилетняя Катиш даже не подозревали, какая смертельная опасность нависла над их отцом, да ещё никому не ведомо было, как всё повернётся и не ринутся ли опившиеся и обозлённые трусливые подобия офицеров, как предлагал Бибиков, вытаскивать из постелек малышей и надругаться над ними. От банды, как бы теперь их назвали, отморозков, возглавляемых нелюдями, которыми были фон дер Пален, барон Беннигсен, Платон и Николай Зубовы, всего можно было ожидать.

Каждый из заговорщиков был готов к совершению преступлений ради того, чтобы возвыситься. «Фельдмаршалы при пароле», как называл Александр Васильевич Суворов Н. В. Репнина и Н. И. Салтыкова, использовали всякую возможность, чтобы подняться по служебной лестнице. Именно они подсунули в генерал-адъютанты шестидесятилетней императрице двадцатилетнего смазливого офицерика Платона Зубова, сына «бесчестнейшего дворянина империи», как звали его отца современники. Зубов стал разыгрывать невероятную влюблённость, а потом и пламенную любовь к пожилой женщине. Брат Платона Николай Зубов сумел извлечь выгоды из сложившейся ситуации. С помощью интриг, оговоров честных людей фон дер Пален тоже прорвался на высокие посты. Пален лицемерно разыгрывал преданность императору Павлу Петровичу, а сам делал всё, чтобы император выглядел сумасшедшим. Именно в результате идиотских приказов, о которых Павел Петрович и не подозревал.

А. В. Суворов в Кончанском беседует с крестьянами (фрагмент). Художник Н. А. Шабунин

Пален оклеветал Суворова, организовал его ссылку, причём установил строгий надзор во время пребывания полководца в Кончанском. А когда Суворов по приглашению государя спешил в Петербург после своих победоносных походов, заслал отравителей, и Александр Васильевич, едва добравшись до столицы, ушёл из жизни.

Обычно Павел Петрович ложился спать в двадцать два час — в 10 пополуночи, — а вставал между четырьмя и пятью утра, потому что очень много было работы. Как-никак на его плечах великая Держава, о которой он думал и которую желал вести к благоденствию.

В одиннадцатом часу пополуночи, по свидетельству тех, кто был во дворце, Павел разослал пажей с различными деловыми письмами и обошёл часть постов в Михайловском замке. Замок охранялся надёжно, но охранялся от врагов явных, кто ж мог предполагать, что главные его враги были приближены к себе им самим.

Наконец государь закрыл внешнюю дверь и стал молиться у иконы в прихожей. Впоследствии в качестве доказательств его набожности показывали истёртый коленями молельный коврик.

После молитвы пришёл к нему лейб-медик Гриве с лимонно-мятной настойкой, которую император обычно выпивал перед сном.

А заговорщики между тем вели к Михайловскому замку уже начинавших немного трусить офицеров, посвящённых в тайну заговора, и совершенно непосвящённых, но угрюмых солдат.

А детвора в замке уже видела сны — первые, а может, и не первые. У каждого были свои радости, свои заботы, каждый, засыпая, думал о завтрашнем дне, о своих нехитрых детских заботах.

В ушах многих звучала беседа на совместном ужине, произошедшая между единственными двумя трезвыми из всей компании — между Паленом и Беннигсеном. Пален не пил сам и, по свидетельству Беннигсена, запретил пить и ему.

Обращаясь к пьяной уже компании, Пален громко заявил:

— Напоминаю, господа, чтобы съесть яичницу, нужно сначала разбить яйца.

Один из заговорщиков, не поняв намёка, прямо спросил, как они поступят с императором, когда захватят его.

Пален ответил известной в ту пору французской поговоркой:

— Когда готовят омлет, разбивают яйца.

Теперь многие, посвящённые в планы лишь частично, пытались понять, что же это означало.

Прискакал офицер, доложил Палену, что полки на подходе.

Пален заявил:

— Покуда, господа, вам надобно разделиться — некоторые пойдут со мной, другие с князем Платоном Александровичем. Разделяйтесь…

Тишина. Все стояли на своих местах толпой. И у каждого почти — сердце в пятках.

Пален засмеялся:

— Ну, ну, что же вы. Давайте так…

И сам стал распределять заговорщиков по группам, распределять произвольно. И, завершив, указал Николаю Зубову:

— Вот эти господа пойдут с вами, а прочие со мной; мы и пойдём разными комнатами. Идём!

Всё продумано. Пален направляется с группой к парадному входу в замок. Зубов впереди, во главе «ударной группы». С ним Беннигсен. По Садовой улице они выходят к Рождественским воротам Михайловского замка. Группа Палена идёт через Невский проспект к Воскресенским воротам.

Часы бьют полночь. И в этот момент адъютант Преображенского полка, в обязанности которого входило докладывать о пожарах в городе, вбегает в переднюю государева кабинета и кричит: «Пожар!»

Часовые, узнав его голос, открывают дверь, и 180 человек заговорщиков толпой врываются в замок.

Николай Саблуков рассказал в своей книге: «В темном коридоре, у дверей спальни Павла I, находилась икона; близ неё стоял на часах рядовой Агапеев. Когда заговорщики вступили в коридор, один из них, а именно граф Зубов, ударил Агапеева саблей по затылку так сильно, что тот упал, обливаясь кровью. Затем они постучались в спальню. Комнатный гусар (Кириллов), приотворив дверь, чтобы узнать, кто стучит, подвергся участи Агапеева».

Кириллова впоследствии вдовствующая императрица сделала своим камердинером.

«Найдя первую дверь, ведшую в спальню, незапертую, — рассказал далее Саблуков, — заговорщики сначала подумали, что император скрылся по внутренней лестнице (и это легко бы удалось), как это сделал Кутайсов. Здесь важно сразу оговориться, что низкий трус и предатель Иван Павлович Кутайсов, который мог спасти своего благодетеля государя, бежал босиком, в чём был одет, и скрылся у своей любовницы».

Причём И. П. Кутайсов бежал, даже не открыв дверь на лестницу, чем обрезал все пути отхода императору. Увидев, что единственный путь спасения перекрыт, заговорщики бросились в спальню государя.

Впереди была прихожая, дальше — спальня государя. Двери закрыты. Снова действует Аргамаков. Он стучит в двери. Тишина. Во дворце не готовы к разбойному нападению. Тут уже с пожаром дело не пройдёт. Но полковой адъютант обязан утром докладывать о положении дел в полку. Когда раздаётся полусонный голос камердинера, Аргамаков раздражённо говорит:

— Открывайте быстрее, уже шесть часов. Пора докладывать государю!

— Какие шесть часов. Только за полночь перевалило!

— Вы ошибаетесь, вероятно, ваши часы остановились, уже седьмой час. Из-за вас государь посадит меня под арест.

Все в напряжении. Уже нашумели. Платон Зубов старается потихоньку уйти, но Беннигсен говорит:

— Стойте, вы куда? Вы сами привели нас сюда и теперь хотите отступать? Это невозможно, мы слишком далеко зашли, чтобы слушаться ваших советов, которые ведут нас к гибели. Жребий брошен, надо действовать. Вперёд!

Павел Петрович, услышав шум, всё понял. Первая мысль была скрыться в комнатах супруги, но, уже направившись к двери, он вспомнил, что сам по совету Палена приказал заколотить её намертво.

Государь спрятался за каминным экраном. Все пути к отступлению были перекрыты. Да и куда бежать, если уже были расставлены во всех коридорах, на лестнице, у всех дверей офицеры-заговорщики.

И вот в половине первого ночи первые двенадцать заговорщиков ворвались в спальню императора.

Императора не было.

Платон Зубов снова затрясся в страхе.

— Птичка упорхнула! — вскричал он по-французски и уже по-русски прибавил: — Нам всем конец!

Беннигсен подошёл к постели. Она была ещё тёплой.

— Гнездо тёплое, птичка недалеко. А-а-а, да вот он!

Павла вернули на постель. Он был в ночной рубашке.

И тут послышался шум. Платон Зубов снова запаниковал и бросился прочь. За ним остальные, кроме Беннигсена.

Возникла последняя возможность спастись. Император был не робкого десятка, да и физически развит покрепче Беннигсена. Время идёт. Они вдвоём, заговорщики разбежались. Ну же, ну… Ещё есть возможность, ну…

Беннигсен прекрасно понял, каково положение. Он дотронулся до эфеса шпаги, но перехватил взгляд Павла и понял, что не успеет воспользоваться ею. Но коварство остзейского чудовища велико. Не снимая руки с эфеса, он сказал:

— Будьте на месте. Здесь вас защитит моя шпага, а там… Вы же видите в каком они состоянии.

Наконец вернулись трусоватые бунтовщики. Оказалось, что шум подняла вторая группа заговорщиков.

Зубов достал из кармана заранее подготовленный акт об отречении. Молча протянул.

Павел мельком взглянул и решительно сказал:

— Я ничего не подпишу!

Беннигсен требует:

— Государь, вы — пленник, и вашему царствованию наступил конец; откажитесь от престола и подпишите немедленно акт отречения в пользу великого князя Александра.

Павел резко повторяет:

— Не подпишу!

Платон Зубов грубо говорит:

— Ты больше не император. Александр наш государь.

Ты! Это ничтожество говорит «ты» государю России! Павел бьёт его по руке и резко отталкивает так, что Платон едва удерживается на ногах.

Властный голос государя приводит всех в чувство. Заговорщики отступают. И снова остзейское чудовище Беннигсен выступает вперёд. Он уже не скрывает ненависть к Павлу, хотя ещё несколько минут обещал защиту, указывая на свою шпагу.

— Вы что! — обращается он к шайке. — Дело идёт о нас, ежели он спасётся, мы пропали.

Яшвиль приводит всех в чувство:

— Князь! Полно разговаривать! Теперь он подпишет всё, что вы захотите, а завтра головы наши полетят на эшафоте.

Подходит Николай Зубов. Он в суматохе присмотрел дорогостоящую золотую табакерку Павла и, как сын своего отца — «самого бессовестного дворянина в России» и вора, положил её в карман.

Он говорит Павлу:

— Что ты так кричишь?

Павел и его отталкивает. И тогда Зубов достаёт из кармана табакерку и сильно бьёт государя в висок. Государь падает, но тут же поднимается и разбрасывает ближайших бандитов.

— Я арестован? Я император!

Яшвиль с каким-то майором бросается, чтобы удержать его, но оба отлетают в сторону.

Спокоен лишь Беннигсен:

— Не противьтесь, государь, дело идёт о вашей жизни!

Декабрист М. А. Фонвизин, оставивший записки, племянник Д. И. Фонвизина, отметил:

«…Несколько угроз, вырвавшихся у несчастного Павла, вызвали Николая Зубова, который был силы атлетической. Он держал в руке золотую табакерку и с размаху ударил ею Павла в висок, это было сигналом, по которому князь Яшвиль, Татаринов, Гордонов и Скарятин яростно бросились на него, вырвали из его рук шпагу: началась с ним отчаянная борьба. Павел был крепок и силён; его повалили на пол, топтали ногами, шпажным эфесом проломили ему голову и, наконец, задавили шарфом Скарятина. В начале этой гнусной, отвратительной сцены Беннигсен вышел в предспальную комнату, на стенах которой развешаны были картины, и со свечкою в руке преспокойно рассматривал их. Удивительное хладнокровие!»

Никита Муравьев в воспоминаниях допускал, что Павел мог согласиться подписать акт, но:

«Один из заговорщиков поспешил известить об этом (отречении) Беннигсена, остававшегося в смежной комнате и с подсвечником в руке рассматривавшего картины, развешанные по стенам. Услышав об отречении Павла, Беннигсен снял с себя шарф и отдал сообщнику, сказав: „Мы не дети, чтоб не понимать бедственных последствий, какие будет иметь наше ночное посещение Павла, бедственных для России и для нас. Разве мы можем быть уверены, что Павел не последует примеру Анны Иоанновны?“ Этим смертный приговор был решён… Шарфом Беннигсена из серебряной нити его задушили».

Убийство Павла I. Французская гравюра

А дети спокойно спали, спала и Катиш, когда вдруг к ней вошла Шарлотта Карловна и, разбудив, сказала, что надо быстро одеться.

— Зачем?

— Срочно переезжаем в Зимний.

Катиш едва не воскликнула «ура», но не воскликнула, потому что заметила смятение, даже отражение ужаса на лице Шарлотты Карловны.

— Что случилось?

— У государя удар. Апоплексический удар!

Что ещё скажешь ребёнку? Не говорить же о зверском убийстве. О том, что это убийство и что зверское, приближённые уже знали.

— А где мама, где Александр, где Константин?

— Мама ждёт, а Александр и Константин уже выехали в Зимний.

Младшие не понимали, что произошло. Им не стали говорить об ударе. Просто собрали и повезли, испуганных, полусонных. Повезли в простой карете, как, собственно, и Александр с Константином уехали в самой простой.

Эту карету видела из окна княгиня Дарья Христофоровна Ливен — супруга сына Шарлотты Карловны Ливен. Она, «знаменитая светская львица» первой половины XIX века, тайный агент русского правительства в Лондоне и Париже, прозванная «дипломатической Сивиллой», рассказала о том в своих записках:

«Но вот послышался отдалённый шум, в котором мне почудился стук колес. Эту весть я громко возвестила мужу, но прежде, чем он перешёл в спальню, экипаж уже проехал. Очень скромная пароконная каретка (тогда как все в ту пору в Петербурге разъезжали четвериком или шестериком); на запятках, впрочем, выездных лакеев заменяли два офицера, а при мерцании снега мне показалось, что в карете я вижу генерал-адъютанта Уварова. Такой выезд представлялся необычайным. Мой муж перестал колебаться, вскочил в сани и отправился в Зимний дворец.

Моя роль на этом и окончилась. Все последующее я сообщаю со слов мужа и свекрови.

Экипаж, который я видела, вёз не Уварова, но великих князей Александра и Константина. Выехав по Адмиралтейскому бульвару к противоположному краю Зимнего дворца, муж действительно увидел в кабинете великого князя Александра освещение, но по лестнице поднимался очень неуверенно».

Марии Фёдоровне в ту страшную ночь было неспокойно, ведь вокруг — одни враги. Она ещё не знала, что заговорщики, собравшиеся на пьянку перед своим ужасающим преступлением, готовы были на всё.

Она перебралась в Зимний, потому что оставаться даже лишний час в Михайловском замке было жутко.

То, что должно что-то произойти, Мария Фёдоровна, конечно, чувствовала, но даже в страшном сне не могло присниться такое!

Теперь бы это квалифицировалось как убийство группой лиц с особой жестокостью, а в ту пору старались давать обтекаемые формулировки, главная цель которых — убедить в том, что император убит чуть ли не по собственной вине.

Да, по собственной! По собственной, потому что место тех, кто окружал его, было в лучшем случае в каземате Петропавловской крепости или на каторге, а то и на плахе.

В каком положении оказалась императрица, в одночасье ставшая вдовствующей?! На руках дети… Две дочери ещё не окрепшие, хоть и подросшие, а одна совсем маленькая, ровно так же, как и её ещё более младшие братья.

На кого надежда? На императора? Нового императора — известна формула: король умер, да здравствует король! Так и здесь: император умер (убит) — да здравствует император.

И она, Мария Фёдоровна, в ту страшную ночь, в тот страшный час, когда её не пускали к Павлу Петровичу, когда выгоняли, а она снова приходила, поздравила новоиспечённого императора, именно императора, ибо до того, чтобы назвать его государем, было ещё ох как далеко!

Цесаревич Александр Павлович. Художник В. Г. Левицкий

Он появился там же, перед непреклонными часовыми, бледный, растерянный. Мария Фёдоровна резко повернулась к нему, и на щеках её сразу высохли слёзы. Сделала шаг и сказала ледяным тоном:

— Теперь поздравляю! Вы — император!

Тот, кого поздравила она, и тот, кто в глазах всех считался её сыном, после этих слов рухнул как подкошенный на пол, и никто не успел поддержать его. Ужас отразился на лицах всех присутствующих при этой сцене, ужас оттого, что каждый был уверен, что стал свидетелем второй смерти за эту ночь, всего за несколько часов этой ночи.

Сын рухнул на пол. Сын не подавал признаков жизни. Что должна сделать мать? На её глазах сын испустил дух… так подумали все, а как ещё могла подумать она? Что должна сделать мать? Нет, не должна — должна здесь не подходит. Что сделает любая мать, каждая мать в такую минуту? Пусть сын виноват! Она это чувствовала, понимала, но она понимала и то, в какие он был зажат рамки теми жестокосердными, потерявшими человеческое обличие, еще до конца не протрезвевшими нелюдями.

Любая мать бросилась бы к сыну, подняла с полу его голову, прижала к себе, что-то закричала, стала звать его, стала звать на помощь…

Мария Фёдоровна спокойно переступила через безжизненное тело и вот теперь уже сама, без принуждения удалилась, опираясь на руку своего камердинера.

На эту страшную загадку никто почему-то не хочет обращать внимания. Как же так — сын «испустил дух». Именно так пишут сплошь да рядом: «испустил дух», а мать даже не нагнулась, да что там, даже не остановилась, даже не поинтересовалась, что случилось, и ушла.

Почему? Ответ мы найдём в великолепной книге нашего современника, учёного, дешифровщика древних текстов и тайнописей Геннадия Станиславовича Гриневича. Гриневич расшифровал тайнописи сибирского старца Феодора Козьмича и доказал, что под этим именем скрывался тот, кто правил Россией с 1801 по 1825 год. Но правил Россией вовсе не Александр Павлович, а действительно старший внук государыни, старший, правда, внебрачный сын Павла Петровича Симеон Афанасьевич Великий.

Тёмные силы подготовили его к правлению, когда он попал к ним в руки во время учёбы в Англии, а потом, пользуясь тем, что он как две капли воды похож на своего брата Александра, подменили им Александра.

Подмена прошла незамеченной — слишком большое сходство. Но она прошла незамеченной для всех, кроме, разумеется, родителей и кроме младшего брата Константина, который был к тому времени уже вполне взрослым. Но все вынуждены были сделать вид, что ничего не заметили. Много было причин. Во-первых, когда это случилось, ещё была жива Екатерина Великая, которая не простила бы подмену и убийство своего любимого внука. А вину очень легко было свалить именно на Павла Петровича. А тогда… Не берусь сказать, что было бы тогда!

Ну а что касается Михайловского замка, вспомним пророчество вещего Авеля-прорицателя, предрекшего… «Зрю в нём преждевременную гробницу твою, Благоверный Государь. И резиденцией потомков твоих, как мыслишь, он не будет».

Действительно, к утру 12 марта никого из членов царской семьи в замке не оставалось, и замок вскоре был передан в Министерство Императорского двора.

В оде «Вольность» Александр Сергеевич Пушкин посвятил дворцу и его державному хозяину такие строки:

Но почему же Пушкин отзывается о государе как о тиране? Почему Михайловский замок назван «Пустынным памятником тирана». Ну а сам император Павел Петрович совершенно незаслуженно отождествлён с жестокосердным римским императором Калигулой, убитым его же собственными телохранителями.

В комментариях говорится:

«Этим именем Пушкин называет Павла I и в рукописном своём автографе начертал профиль Павла I. Правда, он показал своё отношение к убийцам. Янычары! Янычары, турецкая пехота, которая формировалась из детей угнетаемых славянских народов, взятых в плен в раннем возрасте. Это были жестокие, бессердечные, немилосердные воины. Что сделали с Павлом Петровичем его убийцы, было в ту пору достаточно хорошо известно. Убийцы омерзительны!»

Дело в том, что один из лучших государей русской истории не сразу был разгадан обществом, убийцы о том позаботились. Недаром вещий Авель-прорицатель предрёк императору Павлу:

«Коротко будет царствование твоё, и вижу я, грешный, лютый конец твой. На Софрония Иерусалимского от неверных слуг мученическую кончину приемлешь, в опочивальне своей удушен будешь злодеями, коих греешь ты на царственной груди своей. В Страстную Субботу погребут тебя… Они же, злодеи сии, стремясь оправдать свой великий грех цареубийства, возгласят тебя безумным, будут поносить добрую память твою… Но народ русский правдивой душой своей поймёт и оценит тебя и к гробнице твоей понесёт скорби свои, прося твоего заступничества и умягчения сердец неправедных и жестоких».