Сообщение о кровопролитном сражении на берегах реки Колочи у безвестного доселе села Бородино пришло в Тверь, ненамного опередив сплошные подводы с ранеными.

В Твери уже всё было готово к встрече героев битвы с наполеоновскими полчищами, потому что организацию госпиталей взяла на себя деятельная и властная, несмотря на свои молодые годы, великая княгиня Екатерина Павловна, четвёртая по старшинству дочь императора Павла Петровича и любимая внучка императрицы Екатерины Великой, а в те страдные дни супруга принца Георгия Ольденбургского, генерал-губернатора Тверской, Ярославской и Новгородской губерний, главного директора путей сообщения Российской империи.

Великая княжна Екатерина Павловна. Художник Ф. Штирнбранд

В официальных сообщениях говорилось о жестокой сече, о больших потерях убитыми, ну а то, что раненых было очень много, видел и сам губернатор и тверичане.

Екатерина Павловна вместе с супругом прочитывала сообщения. И одно из них особенно взволновало её — это было горькое известие о тяжёлом ранении командующего 20-й русской армией генерала от инфантерии князя Петра Ивановича Багратиона.

Прочитав сообщение, Екатерина Павловна потребовала к себе курьера. Стала задавать вопросы о самочувствии князя, о характере ранения. Но курьер не мог ничего вразумительно объяснить.

— Не ведаю, ваше высочество, не ведаю подробностей. Моё дело быстро депешу доставить. Остальное… — и он только развёл руками, прибавив, правда: — Жаль, ой жаль князя! Душа человек и храбрец, каких мало.

— Но хоть что-то? — перебила Екатерина Павловна.

— Знаю токмо, что прямо с поля битвы повезли Петра Ивановича в имение князя Голицына.

— Далеко-то как! — воскликнула Екатерина Павловна. — Нет бы к нам в Тверь…

Имение Бориса Андреевича Голицына, возглавлявшего в ту пору Владимирское ополчение, располагалось в Юрьев-Польском районе Владимирской области. Подальше Твери, конечно. Да и спокойнее там. Ведь Тверь-то на пути к Санкт-Петербургу. А что, если Наполеон на столицу решит идти?! Впрочем, командованию уже тогда понятно было, что после сражения на берегах Колочи нет уже сил у французов совершать такие походы.

Екатерина Павловна отпустила курьера. Надо было остаться наедине со своими мыслями.

А подумать было над чем… Для неё князь Пётр Иванович был не просто князем, не просто генералом, ревностно служившим государю и Отечеству. Её связывали с князем тайные, едва уловимые для посторонних нити. Какие это нити? Какова сила их притяжения? Невероятно на первый взгляд! Представительница правящей династии, великая княгиня и генерал. Правда, генерал, как тогда говорили, благородных кровей — князь хоть и грузинский, но родовитой, родовитость которого признана русским обществом.

Екатерина Павловна была обеспокоена сообщением, и обеспокоена поначалу просто тем, что князь получил ранение. О трагическом не думалось. Вон сколько раненых. И ведь удалось выхаживать и возвращать в строй многих, очень многих.

Но в первые дни никаких подробностей известно не было. Сообщения о состоянии князя стали поступать позже. Сначала ей сообщили о том, что князь Голицын повелел своим крестьянам выстлать соломой дорогу от большака до своего имения, чтобы Багратион не страдал от тряски кареты на ухабах, а когда увидел, что и это не помогает, приказал нести раненого до самого имения на руках.

«Так, значит, ранение очень тяжёлое! — подумала Екатерина Павловна. — Но что же, что…»

Попытки узнать что-то более подробно пока оказывались безуспешными. Конечно, на первом месте было беспокойство за жизнь князя, но была и ещё одна причина, которая заставляла проявлять столько внимания. Это уже относилось к обстоятельствам особого характера. Доподлинно неизвестно, какие отношения связывали Екатерину Павловну с генералом, по образу и подобию Суворова — так называли в ту пору Багратиона, — но тревоги имели, видимо, под собой очень серьёзную основу.

«А если не удастся вылечить князя, если он, представить страшно, покинет сей мир? — эти мысли не отпускали ни на час. — Жаль, как же жаль его! А что будет с письмами!»

Такие мысли буквально приводили в ужас…

Сообщение о кончине князя Петра Ивановича Багратиона обрушилось как снег на голову. Лекари надеялись до последнего, а потому о тяжести ранения говорили в общих чертах. Но исход был неизбежен. Это случилось 12 сентября 1812 года, и почти тут же, едва получив известие и подробно расспросив курьера, его доставившего, курьера, который был свидетелем произошедшего, Екатерина Павловна спешно написала письмо своему старшему брату — императору Александру I:

«…Багратион умер вчера ночью; вестник видел его смерть, и один из его адъютантов сказал, что он отошёл в мир иной, итак, это правда. Вы помните о моих отношениях с ним и то, что я вам сообщила о том, что у него в руках остались документы, которые могли бы жестоко меня скомпрометировать, если бы попали к посторонним. Он клялся мне сто раз, что уничтожил их, но я знаю его характер, и это позволяет мне сомневаться в истинности его слов. Мне бесконечно важно (И вам тоже, смею заметить), чтобы эти акты остались неизвестными. Прошу вас: прикажите наложить печать на эти бумаги и передать их вам, и позвольте мне их просмотреть, чтобы отобрать те из них, что принадлежат мне. Они должны быть или у князя Салагова, который, я уверена, был их хранителем, не знающим, что ему было доверено, в прошлых кампаниях, или у него самого. Если вы найдёте, что это нельзя сделать таким образом или что есть какой-то другой способ их забрать, сделайте это, и немедленно, дело не терпит отлагательств; ради бога, пусть никто не узнает об этом, это может меня ужасно скомпрометировать. Простите, мой дорогой друг, что в такой момент я вам докучаю с такой несерьёзной просьбой…»

Ну что же, можно было бы заметить, что нет ничего удивительного в этаком письме к брату. Ничего удивительного в обстановке обычной, мирной. Но шла война, и стрелка весов пока ещё, как казалось, могла склониться в любую сторону. Да, Русь непобедима, да, русская армия не погибла, а, напротив, исчезла из поля зрения Наполеона. Наполеоновские же банды, оказавшись в Москве, предались грабежам, и дисциплина, а следовательно, боеспособность стремительно падали. Но ведь французы были в Москве, а не русские в Париже…

И в такое суровое время младшая сестра бомбила старшего брата письмами, которые отрывали от дел, от руководства страной, которые требовали каких-то серьёзных действий и решений. Казалось, император вправе просто отмахнуться от дамских фантазий и оставить всё до лучших времён. До того ли?! Но император не посчитал всё, что написано сестрой, пустыми фантазиями и уже 24 сентября написал ответ:

«…То, что вы мне сообщили в вашем письме от 13, так тронуло меня, что я тут же отложил свои дела. В тот же момент я приказал найти Салагова. Он был болен, в постели, и смог приехать ко мне лишь на следующий день, 22. Он мне сказал, что было время, когда он был хранителем бумаг усопшего, но что потом по его приказу он отдал их некоему Чекуанову, грузину, служащему псарного двора. Он предложил себя в качестве посланника к этому субъекту, утверждая, что знает шкатулку, в которой должны находиться наиболее интересные бумаги покойного. Вчера, 23, он дал мне знать, что нашёл некоторое количество бумаг покойного у этого субъекта, что он провёл остаток дня, опечатывая их, но что там были только текущие служебные бумаги и что маленькую шкатулку усопший забрал в свой последний приезд сюда. Он прибавил, что самое верное средство вернуть её обратно — это послать означенного Чекуанова с фельдъегерем в Симу, где он (Багратион) умер, чтобы забрать её, и что это единственный человек, который может её опознать. И даже что он боится, как бы семья Бориса Голицына не наложила на неё руку».

Для чего архив Багратиона князю Голицыну? Безусловно, не для каких-то крамольных целей. Голицын мог забрать его, чтобы сохранить память о великом человеке, о полководце славной суворовской школы. Но ведь могли быть и другие желающие захватить бумаги Багратиона, и, как знать, какие цели могли преследовать таковые желающие.

Прочитав письмо императора, Екатерина Павловна не перестала беспокоиться, ведь пока так и не удалось установить судьбу её писем, которые могли оказаться среди других бумаг и стать достоянием тех, кто прикоснётся к архиву. Тем не менее она поблагодарила брата:

«…У меня нет слов, чтобы сказать вам, как я тронута деликатностью, которую вы проявили, исполняя мою просьбу по поводу бумаг Б.

Вы превзошли все мои ожидания, и я за это очень признательна, только я сожалею, что мои старые ошибки доставили вам столько затруднений».

Закончился сентябрь, минул октябрь, а судьба писем всё ещё была неизвестна. Лишь в письме от 8 ноября державный братец смог успокоить сестру:

П. И. Багратион. Художник Дж. Доу

«…В то время как я послал фельдъегеря с этим грузином, Салагов принёс мне шесть громадных кип и уверил меня, что это служебные бумаги, не имеющие никакой ценности, и что они были доверены усопшим этому грузину. Поверив ему на слово, я их не коснулся, но, видя свои бесплодные поиски среди бумаг, привезённых фельдъегерем, я принялся просматривать эти шесть кип, и после того, как я занимался этим шесть дней кряду, я увидел, что Салагов прав и что там нет абсолютно ничего… Салагов сказал мне, что в бытность его в Молдавской армии он сам видел, как тот (Багратион) сжёг некоторое количество бумаг и вследствие этого всё, что не нашли, должно быть, было сожжено. Таково, друг мой, состояние дел…»

Немного отлегло от души.

«Значит, всё-таки сжёг, — думала Екатерина Павловна, — но все ли письма сжёг, все ли свидетельства уничтожил?»

Она знала, что князь Багратион постоянно возил с собой небольшую шкатулку, которую никому не показывал и заглядывал в неё, по свидетельству адъютантов, лишь тогда, когда мог позволить себе остаться один на один со своими мыслями и воспоминаниями — то есть в редкие минуты отдыха, которые выпадали нечасто.

Вскоре Екатерине Павловне стало известно, что хоть о письмах нигде не упомянуто, но шкатулку всё же после смерти князя открывали. Что же там нашли? Оказалось, что в ней хранились портреты Александра Васильевича Суворова, супруги князя Екатерины Павловны, урождённой Скавронской, и вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны.

Напрямую расспрашивать великая княгиня Екатерина Павловна не считала уместным, хотя знала, что Багратион хранил и её портрет, написанный с неё, когда она была ещё юной великой княжной, то есть до замужества.

В конце концов, стало известно, что среди вышеперечисленных портретов был и этот её портрет, подаренный ею князю Петру Ивановичу. О письмах не спрашивала. Зачем привлекать лишнее внимание. Но то, что о письмах её никто не упоминал, могло означать не только то, что они сожжены, но и то, что кто-то спрятал их до поры до времени.

Тайны переписки с братом по поводу каких-то писем, могущих скомпрометировать великую княгиню Екатерину Павловну, волнения её, о которых тоже стало известно некоторым царедворцам, позволили некоторым биографам и исследователям предположить, что есть что-то такое в отношениях князя и великой княгини, что необходимо было тщательно скрывать от посторонних ушей и глаз.

Так что же всё-таки было? Сразу и не ответишь. Для этого надо обозреть историю жизни Екатерины Павловны, историю того, как складывался её характер, и, конечно, историю знакомства с князем Багратионом и тех отношений, которые не были скрыты загадками и тайнами. Некоторые исследователи и биографы высказывали предположение, что великая княжна Екатерина Павловна была влюблена в князя Багратиона.

Итак, четвёртая внучка! Любимая внучка! Екатерина Павловна…

Мы познакомились с судьбами трёх старших её сестёр. Судьбы двух из них — Александры и Елены — оказались трагическими. Судьба третьей по старшинству внучки великой государыни, напротив, была счастливой.

Какова же судьба Екатерины Павловны и почему о ней говорили как о претендентке на престол, как о возможной государыне Екатерине III?