После развода она отправилась в Петербург, где поступила на драматические курсы В. Н. Давыдова. Владимир Николаевич Давыдов — это сценический псевдоним. Настоящие имя и фамилия талантливого актёра, режиссёра и театрального педагога — Иван Николаевич Горелов (1849–1925).

Окончив курсы, Лидия — теперь уже Яворская — отправилась в Александринский театр. Ну что ж, выпускники драматических курсов Петербургского театрального училища вполне могли оказаться на сцене этого храма культуры, делившего главные места с московским Большим театром.

В театре, конечно, надо было себя показать. Уж что там произошло, судить сложно, только в приёме на сцену Александринки отказали. Мол, учитесь, барышня, учитесь!

И она отправилась учиться, отправилась по совету самого Давыдова в Париж. Именно Давыдов рекомендовал её знаменитому в ту пору французскому актёру и педагогу парижского театра «Комеди Франсэз» Франсуа Жюлю Эдмону Го (1822–1901). Опытный актёр, выступавший в этом театре целых 50 лет, с 1844 по 1894 год, безусловно, дал ей очень многое. Она же всегда помнила наказ своего первого учителя В. Н. Давыдова: «Талант — это только полдела, надо ещё уметь и любить работать». Она была настойчива в учёбе, потому что любила свою работу.

В. Н. Давыдов (Горелов)

Вернувшись в Россию, Яворская оказалась в Ревеле, где и состоялся в 1893 году её дебют в водевиле Чехова «Медведь». Ревель — прежнее название Таллина. В театре обратили внимание и на трудолюбие актрисы, и на её умение одеваться по последней моде, и на стройную грациозную фигуру.

Результат — Лидия Яворская только в самый первый свой театральный сезон в Ревеле сыграла с восемнадцать ролей в различных спектаклях.

Успех окрылил, но подниматься к высотам театральной профессии Лидия Яворская решила постепенно. Конечно, стремилась она в Петербург, в Мариинку. А вдруг снова неудача? И она решала начать с Москвы, куда отправилась уже следующим летом. Летом 1893 года её приняли в театр Корша.

Этот театр был открыт в Москве в 1882 году на базе разорившегося Пушкинского театра. Поручили возглавить его драматургу и антрепренёру Фёдору Адамовичу Коршу (1852–1923). Корш начал работу по созданию театра вместе с ведущими актёрами Модестом Ивановичем Писаревым (1844–1905), педагогом и известным в ту пору критиком Василем Николаевичем Андреевым-Бурлаком (1843–1888), талантливым чтецом и писателем. Уже в 1883 году Корш руководил театром сам без помощников, став его хозяином. В значительной степени помог утвердиться театру купец, собиратель театральной старины и меценат Алексей Александрович Бахрушин (1865–1929). В первые годы театр располагался в здании, в котором ныне находится МХАТ, но затем для него А. А. Бахрушин выделил земельный участок, при этом выделив для строительства огромную по тем временам сумму 50 рублей.

Среди состава театра был и первый наставник Лидии Яворской В. Н. Давыдов. Он помог попасть в труппу театра своей ученице.

Здание театра, выстроенное на средства А. А. Бахрушина, отличалось комфортом и многими только что входившими новшествами. Фойе, зрительный зал, гримёрные освещались электричеством, что в ту пору было ещё редкостью.

Ведущая актриса театра и театральный педагог Александра Яковлевна Барышева (1859–1942), известная под псевдонимом Глама-Мещерская, тоже, кстати, связанная в своей судьбе с Киевом, а потому тепло принявшая Лидию Борисовну Яворскую, так вспоминала о театре:

«Это тогда было новостью необыкновенной, и даже в Большом и Малом театрах ещё пользовались газом; правда, новое освещение было далеко не совершенно. Лампочки давали свет желтоватый и горели ненадёжно… Тем не менее впечатление новое освещение производило огромное… Большим газетным шумом сопровождалась одна из коршевских премьер, когда была показана новая комедия Lolo „Вечный праздник“. Успех этот объяснялся не особыми достоинствами пьесы, а одним необычным для того времени постановочным эффектом: декорация 2-го акта представляла собой разрез вагона, мчащегося в составе курортного поезда в Кисловодск. Под вагоном вращались колёса, за окнами пролетали телеграфные столбы и проходила движущаяся панорама. При подходе к станции панорама и колёса замедляли движение, в окна вплывали станционные постройки и перроны с пассажирами и усатыми жандармами. Звуковое оформление довершало иллюзию».

Театр быстро завоёвывал популярность, и к тому моменту, когда в него пришла Лидия Яворская, полюбился театральной публике. К примеру, русский советский актёр, мастер художественного слова и театральный режиссёр Иван Михайлович Москвин (1874–1946) писал в своих воспоминаниях, что в молодости своей был «буквально отравлен» театральными постановками именно благодаря театру Корша, поскольку только этот театр «за 20 копеек давал возможность посмотреть первоклассную труппу во главе с В. Н. Давыдовым». И неслучайно. Труппа театра работала споро, поскольку руководство требовало, чтобы каждую пятницу в репертуар вводилась новая постановка, а это означало, что подготовить её нужно было за три, максимум четыре репетиции. Для такого ритма работы Лидия Яворская была уже подготовлена — её работоспособность поражала, ведь, как уже говорилось выше, она могла выучить новую роль буквально за ночь.

Постановки тщательно просеивались. Не совсем удачные немедленно удалялись из репертуара, но те, что приходились зрителям по вкусу, ставились годами.

Лидия Яворская пришла в театр, когда он буквально блистал. В 90-годы на сцене ставились новинки и отечественной и зарубежной драматургии, причём многие зарубежные драмы не только выходили почти одновременно, что на Западе, но даже публиковались раньше, чем там, поскольку Корш сам выезжал с помощниками и помощницами в европейские города, и там во время спектаклей стенографировались тексты, которые затем, дома, быстро переводились и редактировались. Причём в переводах, как правило, тексты звучали гораздо лучше, чем на языке автора.

Театр Корша стал настоящей школой для актрисы. Правда, открытие в 1898 году МХАТа перетянуло на новую сцену не только зрителей, но и многих популярных драматургов. Константин Станиславский и Владимир Немирович-Данченко были подлинными мастерами своего дело, необыкновенно талантливыми режиссёрами, театральными педагогами и руководящими деятелями театра.

Лидия Яворская заняла в театре достойное место. О ней писали, что она на репетициях работала так, что от её крика раскачивались подвески люстр. Она только что не пела — голос не позволял, потому что был глухим и далеко не сценическим. Но отмечалось и то, что был он «способным обвораживать», а это оказывало сильнейшее воздействие на мужчин.

А там встретила свою соученицу по Киевской гимназии Татьяну Щепкину-Куперник, которая так вспоминала об их встрече через годы после выпуска:

«Нас связала горячая „дружба с первого взгляда“. Над нами смеялись и подтрунивали наши друзья, уверяя, что мы прямо влюблены друг в друга и жить одна без другой не можем, да и правда — в таких молодых дружбах есть всегда какой-то привкус романтизма и восхищения друг другом. Мы с каждым часом открывали друг в друге что-нибудь новое; не прошло двух-трёх недель, как у нас все было общее: знакомые, времяпрепровождение, вкусы, развлечение и даже работа.

Лидия была не красавица, но очень интересна. Поклонники воспевали её в прозе и стихах, говорили, что у неё „глаза страдающей и счастливой вакханки“, „русалки“ и т. п., — эти сравнения были тогда в моде: у нее действительно были великолепные серо-голубые глаза и рот, умевший быть и нежным, и жестоким. Она была очень оживленна, всегда вся горела, любила и умела кокетничать. Ее отличительной чертой, как на сцене, так и в жизни, было полное неумение находиться в покое… И глаза у нее казались невинными, как у ребенка. Очень странные у нее были глаза: в них чувствовалась какая-то пустота, словно их ретина не отражала и не воспринимала внешнего мира».

Разумеется, книга воспоминаний писалась несколько позже. А пока они были молодыми актрисами. Впрочем, иметь надёжную подругу в раздираемом интригами театральном коллективе — это, наверное, удача, если не сказать более.

Татьяна Львовна Щепкина-Куперник (1874–1952) была моложе Лидии Борисовны Яворской на три года. Если Лидия вышла на сцену в девять лет, то Татьяна тоже, можно сказать, отличилась в детстве. Ей было 12 лет, когда она написала первое стихотворение, посвящённое памяти своего прадеда Михаила Семёновича Щепкина. Родилась она в Москве. Отцом её был знаменитый в то время адвокат Лев Абрамович Куперник. Потом семья оказалась в Киеве, а оттуда Татьяна перебралась в Москву, где в 1892 году была поставлена на сцене Малого театра её первая пьеса «Летняя картинка».

Тогда же, в 1892 году, начала сотрудничать с театром Корша, куда спустя год помогла попасть и Лидии Яворской.

В биографии сказано, что её с Яворской «в это время связывал дружеский флирт с Антоном Чеховым, которого они прозвали Авеланом в честь адмирала Авелана». Генерал-адъютант, адмирал (с 1905 года полный адмирал) Фёдор Карлович Авелан (1839–1916) происходил из дворян Великого княжества Финляндского.

Почему подруги звали его именем Антона Павловича Чехова, сказать трудно. В описываемый период адмирал с 9 июля по 1 августа 1893 года являлся младшим флагманом эскадры Средиземного моря. А с 1 августа того же года он — командующий эскадрой Средиземного моря. Возможно, обратило их внимание то, что Авелан командовал русской эскадрой во время её визита во Францию. А это событие в ту пору широко освещалось в прессе.

Но вернёмся к Лидии Яворской…

Когда она вышла на сцену театра Корша, театральная критика сразу отметила своеобразность поведения молодой актрисы на сцене. Если в России скромность ещё не была отринута, если и одевались, не забывая о приличии, и вели себя сдержанно, то на Западе давно уже были отброшены многие нормы, признанные химерами. Ну а Лидия Яворская приехала из самого законодателя разврата — Парижа. Что же тут удивляться, что критика, да и, конечно, зрители сразу заметили развязность и пренебрежение к «мелодии жестов», ну и ещё то, что актриса отличалась говором «совсем не сценическим, неподатливым, меньше всего ласкающим, способным обвораживать».

Ну и вскоре, как отмечено современниками, об актрисе заговорили в прессе «много и даже азартно». Чего больше было в статьях, «восхваления или порицания», сразу и не разобрать, отмечено что она вскоре стала «законодательницей в театре».

Вот тут и подруга Татьяна Щепкина-Куперник постаралась. Она организовывала овации и осыпания цветами после завершения спектаклей.

Т. Л. Щепкина-Куперник. Художник И. Е. Репин

Критики порой приходили в замешательство — они чувствовали, что актриса нередко доходит до «откровенной халтуры» в исполнении, что зачастую где нужно и где не нужно играет голосом, обрушивая на зрителей «мелодекламации с рыданиями в голосе», чтобы добиться успеха не совсем честными методами. Известно ведь, что люди, собранные в одном большом помещении, находятся под каким-то мистическим воздействием среды. И порой бывает достаточно подготовить неких заводил, которые обеспечат и рукоплескания, и восторженные выкрики, да так, что даже те, которые с сомнениями отнеслись к спектаклю с самого начала, присоединятся к общему хору голосов.

Ну и тут обрушивались на зрителей непривычные для русской сцены вольности. Так, издатель «Нового времени» Алексей Сергеевич Суворин, знаменитый в ту пору театральный критик и театральный директор, отметил в одной из своих статей следующее:

«Яворская в „Маскараде“ умирала изумительно: она стала на четвереньки, лицом к публике, и поползла, в это время груди вырвались у неё из-за корсета. Реально!» Правда, он же отозвался о ней весьма сурово, воскликнув: «Какое лживое созданье!» Но это было сделано по определённому поводу, которого мы ещё коснёмся на последующих страницах.

А вот Антон Павлович Чехов отозвался об актрисе в присущей ему иронической форме:

«Она интеллигентна и порядочно одевается, иногда бывает умна. Московские газетчики всю зиму травили её, как зайца. Но она не заслуживает этого. Если бы не крикливость и не некоторая манерность (кривлянье тож), то это была бы настоящая актриса. Тип во всяком случае любопытный. Обратите внимание».