Ольга Леонардовна осталась одна — одна после недолгого брака. Конечно, замужество помогло актрисе приобрести в театре ещё более надёжное и твёрдое положение. Она ведь и без того была одной из ведущих актрис, а тут ещё супруга самого Чехова!

И вот она вдова. Как-то не очень подходило к ней это слово, но тем не менее это так. Актрисе тридцать шесть лет… Через два месяца будет тридцать семь. Совсем ещё молодая женщина, можно сказать, в самом расцвете сил. Возраст любви, уже не юношеской пылкой, но вполне взвешенной, зрелой. И что же? Она принимает решение на всю жизнь остаться в гордом одиночестве, остаться не кем-то, а Чеховой! Пусть и с добавлением — Книппер, но всё-таки Чеховой, причём никто её так и не назвал вдовой. Все называли супругой знаменитого или даже великого Чехова.

Ольга Леонардовна пережила мужа на 55 лет. Биографы считают, что у неё было несколько продолжительных романов, но замуж она больше так и не вышла.

Посмотрим на всё это глазами самого Антона Павловича. На слова в рассказе «Дама с собачкой», приведённые ниже, обратил внимание Иван Алексеевич Бунин, когда писал книгу о Чехове. Вот они:

«У каждого человека под покровом тайны, как под покровом ночи, проходит его настоящая интересная жизнь».

Иван Алексеевич отметил, что во время написания книги он эти слова «по-новому понял».

После революции Ольга Леонардовна Книппер-Чехова продолжала свою жизнь в театре. При советской власти она буквально купалась в лучах славы ушедшего в мир иной знаменитого супруга, поскольку творчество Чехова было признано советским правительством. Его записали чуть ли не в революционеры. Хотя как можно поручиться, что он, если бы дожил до революции, принял её столь же безоговорочно, как эта власть приняла его. Ведь мы забываем, что были разные, почти диаметрально противоположные периоды. Быть может, и Иван Алексеевич Бунин не уехал ьы, если бы всё было так, как в предвоенные тридцатые, военные и послевоенные годы. То есть в те годы, когда «окаянные дни», как метко назвал время красного террора Иван Алексеевич Бунин, сменились таким временем — пусть ныне и оболганным либералами, — в которое была выкована сталь… Снова приходит на память меткое название книги Николая Островского «Как закалялась сталь».

По-разному отнеслись к советской власти актрисы Императорских театров. Многие покинули страну. Но Ольга Леонардовна Книппер советскую власть приняла, быть может, именно потому, что была не просто Книппер, а Книппер-Чехова. Приняла во многом и потому, что власть приняла её как Чехову!

Она много и горячо работала на сцене, создавая великолепные образы, и в 1943 году стала лауреатом Сталинской премии. За свою театральную деятельность Ольга Леонардовна Книппер-Чехова была награждена советским правительством четырьмя орденами, два из которых — ордена Ленина — являлись высшей наградой СССР.

Антон Павлович Чехов ещё до встречи с Ольгой Леонардовной писал брату:

«Жениться интересно только по любви: жениться же на девушке только потому, что она симпатична, это то же самое, что купить себе на базаре ненужную вещь только потому, что она хороша. В семейной жизни самый важный винт — это любовь, половое влечение, едина плоть, всё же остальное — ненадежно и скучно, как бы умно мы ни рассчитывали. Стало быть, дело не в симпатичной девушке, а в любимой; остановка, как видишь, за малым».

Была ли у Антона Павловича и Ольги Леонардовны настоящая любовь, судить не нам. Их переписка полна нежности, а нежные слова в письме, если отсутствуют чувства, не пишутся. Ольга Леонардовна была не только актрисой с большой буквы, она была особенным человеком — женщиной с большой буквы. Её называли за аристократизм на сцене Герцогиней, а за жизненную хватку Ольгой Леопардовной. Герцогиня отличалась ещё и тем, что не подходили ей роли революционерок в кожанках, истребляющих безвинных людей ради прихоти, не подходили и женщин нового типа — строителей коммунизма, не вдохновляли её образы крестьянок и работниц советских предприятий, хотя она и приняла в целом революцию как освобождение не от самодержавия, а от барства и гнёта тех, кто обсел царский престол и забрался в самые доходные места управления, работая не на Россию, а на себя.

Она была самокритична…

В 1908 году, уже показав свой талант в создании образов Маши, Раневской, Насти, Лоны, Терезиты в «Драме жизни», она писала младшему брату: «Во мне самой что-то перерабатывается, довольно мучительно. Десять лет я актриса, а по-моему, я совсем не умею работать, создавать, как-то не углублялась, не относилась вдумчиво к себе и к своей работе. Хочется другого. Чувствую пустоту, неудовлетворенность и большую дозу избалованности; и когда чувствуешь, что молодость прошла, делается стыдно».

И позднее она признавалась Станиславскому во время репетиций «Дядюшкиного сна» Фёдора Михайловича Достоевского, что неожиданно «почувствовала, что ничего нет, ничего не умею, ничего не понимаю, не умею сделать того, что должна уметь каждая молодая актриса, дошла до холодного отчаяния».

Романы были. Ею увлекались актёры, с которыми она играла в театре, в частности Василий Иванович Качалов, но замуж она не вышла, о чём говорила: «Я никого не могла представить себе на месте Антона».

Уже упоминалось, что Ольга Леонардовна приняла революцию, потому что была не просто Книппер, но Книппер-Чеховой. Нужно добавить, что она приняла её ещё и потому что понимала гибельность буржуазного пути развития искусства. В 1905 году, когда всё гремело и грохотало вокруг, когда к власти рвались подонки и ублюдки, руководимые хитроумными разрушителями России, она тем не менее не стремилась защищать обуржуазившийся старый строй. В сентябре этого рубежного года потрясений она писала брату: «Только ищи своего и не принимай буржуйного в искусстве и не мирись с тем, что раз это существует, то, значит, это хорошо».

А о революции заявляла:

«Всё перевернулось, идёт новая жизнь, и всюду должно быть обновление, и люди должны новые появиться, и в искусстве уже надвигается перелом…»

Да, планка в искусстве, литературе, поэзии, живописи, театре стала опускаться. Люди творческие стали творить на потребу дня. Появились новые уродливые течения, всякие модернизмы, футуризмы. Чаще всего это происходило не от стремления к новаторству, как у талантливых поэтов, а от бездарности и серости массы, рвущейся на сцену. Против этих бездарностей нужен был всплеск, нужна была встряска.

Она писала брату: «Какая жизнь, какие чувства! Кончился век нытиков, подавленности, идет громада, надвигается. Боже мой, во всех пьесах Антона пророчества этой жизни! С совсем новым чувством я играю „Вишневый сад“».

Чехов осуждал не самодержавный строй, а серость, тупость, чванство, мещанство. Но он осуждал пороки человеческие, которые присущи практически любому строю — важно то, какой строй и как с ними будет бороться. Но тут при советской власти немного всё подправили и стали говорить, что он осуждал пороки именно самодержавного строя.

Стремление к новизне и переменам несколько снижалось тем, что творилось в годы революции вокруг. Позднее, в годы революции, которая смела старый строй, Бунин был потрясён безобразиями взбесившейся черни — именно черни, а не здоровых сил народа, которые на время затаились и лишь позднее сказали своё слово, обратив окаянства нового строя в его достоинства.

Всякий новый строй таит в себе немало подводных камней. Что-то улучшается, дабы привлечь на свою сторону массы, а что-то ухудшается незаметно, и эти массы оказываются в ловушке.

Ольга Леонардовна признавалась в письмах:

«Временами так бывало тяжело, что хотелось бросить всё и идти в революционную партию и всё крушить. Своим делом трудно было заниматься и трудно было относиться платонически к движению, хотелось идти действовать. Но эти горячие минуты прошли. Хочется не революции, а свободы, простора, красоты, романтизма. Я с наслаждением говорю вместе с Анной Map: „Мы живем в великое время“».

Она безгранично любила Россию.

Находясь на гастролях, остро тосковала по Родине. В 1921 году писала брату из Праги:

«Только в природе — в лесу, в поле, в божьем просторе, когда кругом много воздуха, много неба — делается легче на душе и забываешь весь ужас нашего невольного изгнания».

В 1923 году из Нью-Йорка сетовала: «…Зачем-то я опять в Америке, опять смотрю на всю эту суету, на все это железо, бетон, машины, прыгающие ослепительные огни по вечерам, разодетых женщин…»

Она тосковала по красавице Москве, в ту пору не изуродованной демократами на западный лад:

«Я часто мысленно хожу по скверным тротуарам с Пречистенского бульвара в Камергерский и с любовью вспоминаю каждую колдобину… И дверь в нашу контору, и всё… всё…»

На всю жизнь она сохранила любовь к Крыму, к чеховскому Крыму, и в сентябре 1950 года, будучи уже в преклонном возрасте, писала из Гурзуфа:

«Я вот сижу сиднем, читаю и все на окружающую меня красоту любуюсь как дура».

Она любила и Подмосковье с его неповторимой природой. В мае 1947 года восторгалась Барвихой:

«Утро пасмурное, накрапывает дождичек, а нужен земле дождь, большой, с размахом, чтобы поля и огороды утолили жажду… Вчера ходила вечером, часов в девять — в лесу было чудесно: перекликались птицы, укладываясь на ночлег, но солиста-соловья не было слышно. А кругом зелёная кружевная глубина леса, и я почему-то волнуюсь, ощущая всю эту красоту».

В тридцатые годы уже зрелая актриса писала молодому актёру-мхатовцу Владимиру Ивановичу Москвину (1904–1958), ученику великого Евгения Вахтангова:

«Жизнь — вечное движение по круговой линии, от самого дня рождения и до последнего. Двигаешься по этой линии, и жизнь влечёт и кажется всё шире, всё богаче, всё более содержательной и насыщенной, и прошлое приобретает всё более определённую форму, и ценишь жизнь больше, чем в молодости, правда?»