Известна истина — семью скрепляют дети. Да и вообще ведь в основе любого замужества присутствует желание женщины иметь детей. Ольга Леонардовна, судя по её письмам, очень хотела детей. Да, конечно, нужно признать, что жизнь актрисы, а популярной актрисы в особенности, не слишком располагает к тому. Но ведь даже прославленные балерины, которым оторваться от сцены во много раз труднее, и то не останавливались ни перед чем, чтобы родить ребёнка. Взять хоть Матильду Кшесинскую! В самом зените своей славы она оторвалась от балетных постановок и родила сына. Но что же Ольга Леонардовна? Да, она хотела ребёнка и писала о том Антону Павловичу:

«А как мне, Антонка, хочется иметь полунемчика! Отчего я так много прочла в твоей фразе: „полунемец, который бы развлекал тебя, наполнял твою жизнь?“»

Почему полунемчика? Вспомним, родители-то Ольги Леонардовны — выходцы из Германии.

А ведь Чехов прежде не раз говаривал, что не хотел бы, чтобы от творчества его отрывали дети, он хотел бы такую семью, в которой «не станет ползать ребенок и бить в медный таз ложкой…».

Но тут иное! Одно дело говорить абстрактно, другое — любить и быть любимым, иное, когда семья, когда рядом — пусть хоть иногда рядом — супруга.

В 1901 году случилось то, что вселило радостные надежды и в Ольгу Леонардовну, и в Антона Павловича. Супруга неожиданно объявила, что ждёт ребёнка. Возможно, она даже волновалась, зная отношение Чехова к этому вопросу, но он был очень рад известию. Да вот только радоваться пришлось недолго. Однажды Ольга Леонардовна почувствовала себя плохо. Больница, доктора, попытки что-то сделать, но, увы, беременность прервалась.

Переживали вместе. Переживали и теперь уже мечтали о маленьком «немчике». В 1902 году появилась новая надежда. И всё развивалось нормально. Значит, всё-таки здоровье не помеха. Значит, первая неудача не отразилась на возможности стать матерью.

Ольга Леонардовна продолжала работать, продолжала играть на сцене, оттягивая свой уход в отпуск. Ведь на этот раз отпуск должен быть не слишком коротким. В мечтах были — ребёнок, рядом любимый супруг, Крым, Ялта…

Очередная репетиция. Выход на сцену… Несколько шагов, чтобы начать диалог, и вдруг — словно разверзлась земля. Ничего не понимая, Ольга Леонардовна рухнула вниз. Это уже потом выяснилось, что рабочие сцены, готовя декорации к репетиции, забыли закрыть люк.

Сколько несчастий с этими люками, сколько несчастий из-за халатности!

В первый момент показалось, что особенно не пострадала. Но вскоре началось… Снова прерывание беременности. И теперь уже приговор врачей — детей иметь не может.

Получив сообщение, Антон Павлович переживал. Он писал письмо за письмом, желая поддержать, успокоить:

«Здравствуйте, милая, драгоценная, великолепная актриса! Здравствуйте, моя верная спутница на Ай-Петри и в Бахчисарай! Здравствуйте, моя радость!»

Иногда он касался её театральной жизни:

«Ваше дело работать исподволь, изо дня в день, втихомолочку, быть готовой к ошибкам, которые неизбежны, к неудачам, одним словом, гнуть свою актрисичью линию, а вызовы пусть считают другие. Писать или играть и сознавать в это время, что делаешь не то, что нужно — это так обыкновенно, а для начинающих — так полезно!»

И прибавлял:

«Мне уже наскучило моё одиночество. Я Иоганнес без жены, не учёный Иоганнес и не добродетельный».

А Ольга Леонардовна, зажав в кулак своё горе, с новой силой окунулась в работу. Она старалась не вспоминать о свалившейся беде, она писала о театре, театре, только о театре. Торопила с творческой работой:

«Пьесу ты должен писать, несмотря на приезд именитых гостей. Ты должен писать, должен знать, что это нужно, что этого ждут, что это хорошо».

А между тем уже шёл 1903 год. Она знала, что болезнь не отпускает, что ведёт медленное и неудержимое наступление, знала и подбадривала:

«Ты как литератор нужен, страшно нужен, нужен… чтоб люди помнили, что есть на свете поэзия, красота настоящая, чувства изящные, что есть души любящие, человечные, что жизнь велика и красива».

Чехова не нужно было торопить. Он всю жизнь работал, работал, работал. Творчество для него — всё, как тоже всё для его супруги сцена. Старался не жаловаться лишний раз. Но любящую супругу не обманешь. Ольга Леонардовна с волнением писала:

«Как ты? Что ты? Впрочем, чего я спрашиваю? Ведь я всё знаю, всё. Как ты сидишь в кресле и смотришь в камин, и мне кажется, что этот камин для тебя что-то живое; как ты бродишь, как останавливаешься у окна и смотришь вдаль, на море, на крыши домов. Как садишься на постель около стола, когда принимаешь порошок какой-нибудь. Мне кажется, что я знаю всё, о чем ты думаешь. То есть я не могла бы рассказать, но чувствую твои мысли. Ты смеешься? У тебя лицо, верно, теперь хмурое, то есть безразличное. Когда ты со мной, ты мягкий и улыбаешься».

Подгонять Чехова не было нужды, скорее даже надо было притормозить работу, чтобы найти время на врачей. Тщетно. Он отдался в руки медицине лишь после того, как сдал срочную работу — пьесу, которую ждали.

Начало двадцатого века… Диагноз зазвучал привычнее. Теперь уже чахотку именовали туберкулёзом. Но название не меняло того, что накатывалось на больного. Сам врач, он не спешил к врачам, поскольку понимал, что в его положении нельзя сказать, мол, упущено время. Оно упущено однажды и навсегда ещё в самом начале. Исцеление от чахотки — редчайшее чудо.

Болезнь наступала, а Чехов боролся с ней один на один. Многие осуждали Ольгу Леонардовну за то, что не помчалась к нему, бросив всё. Не каждому было известно, что он сам не позволял этого.

Лидия Алексеевна Авилова в книге «Чехов в моей жизни» в отчаянии писала:

«Я узнала, что он один в Ялте, а Книппер в Москве, и я сделала вот что: я написала записочку, в которой передавала просьбу нашей общей знакомой, А. А. Луганович, переслать её письмо П. К. Алехину, адрес которого Антону Павловичу, наверное, известен. Письмо Луганович я положила в отдельный конверт. Луганович писала Алехину, что узнала об его женитьбе и горячо, от всего сердца желает ему счастья. Она писала, что и сама успокоилась и, хотя вспоминает его часто, вспоминает с любовью, но без боли… Она счастлива и очень хотела бы знать, счастлив ли также и он».

Потом Алехина благодарила его за всё, что он ей дал.

«Была ли наша любовь настоящая любовь? Но какая бы она ни была, настоящая или воображаемая, как я благодарю вас за неё! Из-за неё вся моя молодость точно обрызгана сверкающей, душистой росой. Если бы я умела молиться, я молилась бы за вас. Я молилась бы так: Господи! пусть он поймет, как он хорош, высок, нужен, любим. Если поймёт, то не может не быть счастлив».

И получила ответ:

«Низко, низко кланяюсь и благодарю за письмо. Вы хотите знать, счастлив ли я? Прежде всего я болен. И теперь я знаю, что очень болен. Вот вам. Судите, как хотите. Повторяю, я очень благодарен за письмо. Очень.

Вы пишете о душистой росе, а я скажу, что душистой и сверкающей она бывает только на душистых, красивых цветах.

Я всегда желал вам счастья, и, если бы мог сделать что-нибудь для вашего счастья, я сделал бы это с радостью. Но я не мог. А что такое счастье? Кто это знает? По крайней мере, я лично, вспоминая свою жизнь, ярко сознаю своё счастье именно в те минуты, когда, казалось тогда, я был наиболее несчастлив. В молодости я был жизнерадостен — это другое.

Итак, ещё раз благодарю и желаю вам и т. д. Алехин».

Таким вот замысловатым способом удалось в предпоследний раз написать Чехову и получить от него ответ. Было и ещё одно её письмо, и был его ответ уже в 1904 году, но там речь шла о благотворительной деятельности во время войны с Японией.

А. П. Чехов с О. Л. Книппер-Чеховой

После успешной постановки «Вишневого сада», ради которой Антон Павлович провёл в Москве всю зиму 1903–1904 годов, он почувствовал себя хуже. Врачи рекомендовали срочно ехать на лечение в Германию, в Шварцвальд. На этот раз Ольга Леонардовна, не задумываясь, попросила отпуск. И никто не посмел отказать. И Станиславский, и Немирович-Данченко понимали весь трагизм ситуации. Они не были врачами, а потому не могли предполагать, что состояние не просто плохое — оно катастрофическое.

И вот они вместе — Антон Павлович и Ольга Леонардовна. Надолго ли? Конечно, полны надежд, что надолго — она искренне, он — делал вид, ради неё.

В июне 1904 года выехали на курорт Баденвейлер.

Позади остались Москва, МХАТ, сцена. Впереди! Что впереди? Пока она была счастлива уже тем, что едет вместе с супругом. И, конечно, какие-то заботы, какие-то планы. Ольга Леонардовна вспоминала о трагедии:

«В канун того дня я ездила во Фрайбург. Антон Павлович попросил заказать для него светлый фланелевый костюм».

В такие минуты память цепко хватается за какие-то мысли, поступки, события, которые свершались в те часы и минуты, когда ещё не грянул гром и когда никто не мог сказать, когда он грянет

Купила костюм, который уже не понадобился…

2 июля 1904 года сердце Антона Павловича перестало биться. Его перевезли в Москву и похоронили на Новодевичьем кладбище.

Казалось, вся Москва пришла проститься с великим писателем и драматургом. Рассказывали, что даже матери Чехова и его сестре с большим трудом удалось пробиться к гробу. Приходила и Лика Мизинова, но ей удалось проститься с Антоном Павловичем лишь издалека. Тогда она уже была замужем, но, кажется, не слишком удачно.