Когда Ольга Леонардовна знакомилась с Антоном Павловичем Чеховым, он уже был болен. Он знал, что болен, но о том знали в его окружении далеко не все. Не знала и Книппер.

А между тем течение болезни неотвратимо приближало развязку. Чехов понимал, что её можно было оттянуть, но оттянуть очень ненадолго.

Возможно, пока он был полон сил, его совсем не устраивало супружество из-за необходимости постоянства, из-за того, что ограничивается свобода, а свободу творчества он любил не только в писательстве, но и в амурных делах. Но болезнь прогрессировала, накатывалась слабость. Силы были уже не те, и, вероятно, он уже не так дорожил свободой, которую ограничивали бы супружеские узы. К тому же Ольга Леонардовна не собиралась бросать сцену, да он от неё того и не требовал. Ему было достаточно сознавать, что женат, что есть семья, что переписывается он не с какой-то очередной возлюбленной, а именно с супругой. Причём с такой супругой, о которой мечтал.

Сестре Марии Павловне Чеховой он писал:

«О том, что я женился, ты уже знаешь. Думаю, что сей мой поступок нисколько не изменит моей жизни и той обстановки, в какой я до сих пор пребывал. Мать, наверное, говорит уже бог знает что, но скажи ей, что перемен не будет решительно никаких, всё останется по-старому. Буду жить так, как жил до сих пор, и мать тоже; и к тебе у меня останутся отношения неизменно тёплыми и хорошими, какими были до сих пор».

В письме к одному из знакомых признался:

«Ну-с, а я вдруг взял и женился. К этому своему состоянию, то есть к лишению некоторых прав и преимуществ, я уже привык или почти привык, и чувствую себя хорошо».

Быть может, Чехов поначалу не очень спешил связать свою жизнь с Книппер, поскольку знал, что она прежде была любовницей Владимира Ивановича Немировича-Данченко. Как же теперь? Она стала его супругой, но он-то жил в Ялте, а она — в Москве. И Немирович-Данченко был её режиссёром! Мы не знаем, что по этому поводу думал Чехов, но в письмах своих до женитьбы он нет-нет да касался «шелковых муаровых отворотов на сюртуке Владимира Ивановича…».

Ольга Леонардовна старалась развеять сомнения, старалась убедить, что всё, что было до венчания, забыто, что он для неё единственный, по-настоящему любимый. Она, безусловно, знала, как высказывался Антон Павлович относительно супружеской неверности. Он твёрдо заявлял:

«Изменившая жена — это большая холодная котлета, которой не хочется трогать, потому что её уже держал в руках кто-то другой».

Ольга Леонардовна старалась исключить все поводы даже к малейшему подозрению, что их отношения с бывшим любовником могут возобновиться. Ну а Чехов верил ей, хотя понимал, что в театре всяко может быть. Антон Павлович писал:

«Жена моя остаётся в Москве одна, и я уезжаю одиноким. Она плачет, я ей не велю бросать театр. Одним словом, катавасия».

Ольга Леонардовна с нетерпением ждала его писем из Ялты. Они были желанны, они поднимали настроение, в них сквозили самые лучшие чувства. Она понимала, что любима, и старалась сберечь любовь, несмотря на долгие разлуки.

С трепетом читала она дорогие ей чеховские строки:

«Мне кажется, что если бы я полежал хоть половину ночи, уткнувшись носом в твоё плечо, то мне полегчало бы, и я перестал бы кукситься. Я не могу без тебя, как угодно. Милая собака Олька, отчего я не с тобой?»

Ольга Леонардовна переживала, что не может быть рядом, что сцена не позволит ей в любую минуту, когда станет невмоготу, сорваться и мчаться в Ялту. Она писала Антону Павловичу:

«Я ужасная свинья перед тобой. Какая я тебе жена? Раз я на сцене, я должна была остаться одинокой и не мучить никого».

А в другом письме задавала вопрос, от которого самой становилось не по себе:

«Тебе, верно, странно думать, что где-то далеко есть у тебя мифическая жена, правда? Как это смешно. Целую и обнимаю тебя много раз, мой мифический муж».

По-разному восприняли женитьбу Антона Павловича Чехова на Ольге Леонардовне. Осуждали? Нет, тут что-то другое. Пытались понять, почему он решился на такой шаг и почему решилась она.

У Чехова в то время, помимо различных увлечений, к которым он не относился слишком серьёзно, была одна большая любовь, любовь платоническая, любовь, которую он и сам не стремился перевести в другой ракурс. Это любовь к писательнице Лидии Алексеевне Авиловой. Авилова впоследствии написала удивительную книгу, посвящённую их отношениям. Книга была чисто мемуарного жанра, но написана по всем правилам художественной литературы, даже события описаны так, что постоянно ждёшь развязки того или иного эпизода и чаще всего ошибаешься в ожиданиях.

Лидия Алексеевна Авилова фактически сотворила себе из Чехова настоящего кумира ещё до знакомства с ним. Познакомилась же благодаря своей старшей сестре Надежде, которая пригласила её в тот вечер, когда был в гостях Чехов. И вот известие о женитьбе. Надежде Алексеевне выпала судьба познакомить сестру с Чеховым, выпала и нелёгкая доля сообщить о его женитьбе. Сказав о женитьбе, она тут же выразила своё мнение, быть может, для того, чтобы сгладить впечатление о малоприятном для сестры известии.

— Нет, это не брак, — говорила Надежда. — Это какая-то непонятная выходка. Что же ты думаешь, что Книппер им увлечена? С её стороны это расчёт. А разве он этого не понимает?

Расчёт? Так ли это? В какой-то степени, возможно, и расчёт. Ведь, выйдя замуж за престижного драматурга, произведения которого не сходили со сцены МХАТа, она поднималась на более высокую ступень в неофициальной иерархии театра. Это всё так. Но разве можно исключить чувства? Ведь осталось более 400 писем из переписки с Чеховым.

Многие не понимали, как же это можно так — Антон Павлович в основном в Крыму, в Ялте. Супруга же живёт в Москве, с блеском выступает на сцене, окружена, что вполне естественно, почитателями таланта.

Правда, руководители театра Константин Станиславский и Владимир Немирович-Данченко при первой же возможности давали ей отпуск, чтобы она могла поехать к супругу. Но такие возможности, увы, были большой редкостью, поскольку театральная жизнь, театральная деятельность не даёт актёрам передышки. На отпуск Ольга Леонардовна могла рассчитывать не более двух-трёх раз в год.

Ну а Чехову было сложно поехать в Москву не только потому, что он напряжённо работал над новыми произведениями. Главное то, что на частые поездки не хватало уже здоровья.

Оставалось бросить сцену? Но такое даже не рассматривалось, потому что подобные разговоры раз и навсегда прекратил сам Антон Павлович, во-первых, потому, что понимал — такая актриса, как его супруга, не сможет прожить без театра, а во-вторых, он знал, что при его болезни нельзя рассчитывать на долгие годы жизни. Разве ж можно вырывать супругу из того мира, в котором она живёт и без которого существовать не может?

А она рвалась к нему, и желанием увидеться были пронизаны все письма:

«Я на будущий сезон устрою себе дублёрок на каждую роль, чтобы можно было удирать к тебе».

«Только день пропустила, а кажется, что целую вечность не писала тебе, дорогой мой, милый, ласковый мой!»

8 января 1903 года Антон Павлович отвечал ей:

«Я твои письма, как это ни покажется тебе странным, не читаю, а глотаю. В каждой строчке, в каждой букве я чувствую свою актрисулю».

А 13 января успокаивал:

«Во вчерашнем письме ты писала, что ты подурнела. Не все ли равно! Если бы у тебя журавлиный нос вырос, то и тогда бы я тебя любил».

И продолжал в следующем письме 20 января:

«Ты, родная, всё пишешь, что совесть тебя мучит, что ты живёшь не со мной в Ялте, а в Москве. Ну как же быть, голубчик? Ты рассуди как следует: если бы ты жила со мной в Ялте всю зиму, то жизнь твоя была бы испорчена и я чувствовал бы угрызения совести, что едва ли было бы лучше. Я ведь знал, что женюсь на актрисе, то есть когда женился, ясно сознавал, что зимами ты будешь жить в Москве. Ни на одну миллионную я не считаю себя обиженным или обойдённым, — напротив, мне кажется, что всё идет хорошо, или так, как нужно, и потому, дусик, не смущай меня своими угрызениями. В марте опять заживём и опять не будем чувствовать теперешнего одиночества. Успокойся, родная моя, не волнуйся, а жди и уповай. Уповай, и больше ничего».

Она отвечала:

«Антонка, я тебя часто злила? Часто делала тебе неприятности? Прости, родной мой, золото моё, мне так стыдно каждый раз. Какая я гадкая, Антон».

Она упрекала себя в начале января 1803 года.

«Я не смею называться твоей женой. Мне стыдно глядеть в глаза твоей матери… Раз я вышла замуж, надо забыть личную жизнь и быть только твоей женой… Я очень легкомысленно поступила, по отношению к тебе, к такому человеку, как ты. Раз я на сцене, я должна была оставаться одинокой и не мучить никого».

Она писала в отчаянии 4 февраля 1903 года: «…Главное, мне надо видеть тебя. Я готова негодовать и громко кричать сейчас. Театр мне, что ли, к черту послать! Никак не выходит жизнь».

А уже 11 февраля говорила о желании всё переменить:

«…Надо жизнь изменить… Надо бы свить гнездо под Москвой, с мамашей и Машей…»

27 февраля снова говорила о необходимости быть вместе:

«Я больше не могу жить с сознанием, что ты где-то, далеко от меня, влачишь жизнь, тоскуешь, терпишь. Я этого не могу. А что надо делать, тоже не знаю. Но так — немыслимо. Ты это понимаешь?»