Во многих биографических очерках скупо упоминается о том, что у Веры Фёдоровны Комиссаржевской был роман с «каким-то артистом Н. П. Рощиным-Инсаровым».

А ведь это не просто роман — это трагическая история, которая тоже вся насквозь из театральной жизни и главными героями которой являются как возлюбленный Комиссаржевской Николай Петрович Рощин-Инсаров, так и героиня его «артистического романа» актриса Анна Александровна Пасхалова вместе со своим мужем Маловым, театральным художником-декоратором. И история эта целиком и полностью относится к любовным драмам русских актрис.

Итак, у Веры Фёдоровны Комиссаржевской был роман с артистом Рощиным-Инсаровым. Настоящая фамилия его — Пашенный. Николай Петрович Пашенный (1861–1899) с детства, которое он провёл в Париже, увлекался театром и даже участвовал в некоторых домашних постановках. Тем не менее, когда родители привезли его в Россию, он пошёл в армию и стал корнетом 1-го Сумского гусарского полка. Служба нравилась, но тянула и сцена. В 1881 году Николай Пашенный подал в отставку и посвятил себя театру, взяв сценический псевдоним Рощин-Инсаров. До сцены императорских театров добраться ему так и не удалось. Играл в частных московских театрах, в том числе и знаменитом театре Корша, на базе которого впоследствии возник МХАТ. Затем была поездка в Астрахань, где он работал в театре П. М. Медведева, и, наконец, в 1895 году осел в Киеве, став актёром театра Н. Н. Соловцова.

Этот театр — один из первых стационарных в Киеве — был основан в 1891 году актёром, театральным режиссёром и антрепренёром Николаем Николаевичем Соловцовым (1857–1902). Соловцов собрал хороший коллектив, и театр стал самым престижным в ту пору в городе. Помещался он в красивом здании на Николаевской площади. Впоследствии эта площадь стала носить имя Спартака, а позднее — Ивана Франко.

На гастроли в театр приезжали известные артисты из Москвы и Петербурга. Побывала там в середине девяностых и Вера Фёдоровна Комиссаржевская.

Тогда-то и произошла у неё встреча с Николаем Петровичем Рощиным-Инсаровым. Её поразило, что Николай Петрович бросил службу ради театра, а вот её прежний возлюбленный Николай Ильич Зилоти не пошёл на такую жертву ради любви к ней. Вряд ли она тогда могла понять причину. Ведь поступивший в корнеты Николай Петрович так и не стал настоящим офицером, которым стал морской кадет Николай Ильич Зилоти. Каждый кадет помнит священный девиз: «Жизнь Родине — честь никому!»

Трудно сказать, какова была бы судьба романа Комиссаржевской и Рощина-Инсарова. Гастроли в конце концов окончились, а разлука не всегда скрепляет любовь. Но в данном случае всё оборвала вовсе не разлука.

Николай Петрович Рощин-Инсаров нравился женщинам, и, вполне возможно, роман с Комиссаржевской не был единственным, хотя и казался окружающим весьма и весьма жарким.

Его друг писатель Влас Дорошевич писал о нём:

«Добродетельнейший из актеров — чудовищнейший „обыватель“.

Стоило задать вопрос:

— Отношение Рощина к женщинам?

Если взять Рощина отдельно, — получится картина, которая ужаснёт добродетельные сердца. Если взять его в той обстановке, в которой он жил, в той среде, в которой он вращался, — вы увидите, что Рощин вовсе не был „чудовищем“, что он был лучше и скромнее многих и многих.

Н. П. Рощин-Инсаров

Ведь вон после его смерти один из известных артистов уверял же, что артист „должен“ прельщать дам, иначе он не будет иметь никакого кредита у публики, как jeune-premier (любовник-премьер — франц.). Что jeune-premier должен кружит дамам головы, чтоб „тренироваться“.

При всем веселом отношении покойного Рощина к жизни, — у него никогда не было такого циничного взгляда на „связи“ с женщинами. Он искренно увлекался и увлекал. Он любил женщин, и женщины любили его. Разве это так ужасно!»

В середине девяностых поступила в театр Соловцова актриса Анна Александровна Пасхалова (1867–1944), воспитанница Петербургского театрального училища, до 1895 года состоявшая в труппе Александринского театра. Анна Александровна приехала с мужем художником и декоратором А. К. Маловым (1861–1909), ужасным ревнивцем.

Ещё в Петербурге были известны выходки ревнивца. Писатель, критик и публицист Алексей Сергеевич Суворин (1834–1912) записал 1 мая 1896 года в своём дневнике:

«С. И. Смирнова рассказывала вчера, что Малов, муж Пасхаловой, опять её бил головой об стену, ни за что, ни про что, ревнуя её. Горничная вступилась и отняла свою госпожу. Хорошо быть актрисой, имея такого ревнивого и сумасшедшего супруга. Вероятно, он убьёт её когда-нибудь».

Он ошибся — погибнуть суждено было не Пасхаловой. Если в Петербурге ей попадало «ни за что ни про что», то в Киеве, очевидно, причина для ревности появилась, поскольку за ней стал ухаживать Рощин-Инсаров.

Влас Дорошевич отметил, что о его друге могли сказать, мол, его романы рассеяны по всей России! И объяснил:

«Но он и скитался по всей России. Здесь проживет несколько месяцев, там блеснёт мишурной роскошью костюма, красивой, пылкою тирадой роли, искренним, неподдельным чувством, — и исчезнет. Актер — это эпизод в жизни женщины-обывательницы. И вся его жизнь — это пестрая цепь эпизодов. Такова участь».

И ставит вопрос в очерке:

«Увлекался ли покойный Рощин г-жой Пасхаловой?»

Поначалу нет. Он даже сделал реплику в отношении Пасхаловой, приглашённой из Петербурга в театр на выгоднейших для неё условиях:

«Хоть бы пригласили что-нибудь интересное!

Это был первый отзыв Рошина о приглашенной…»

Но произошло чудо, которое нередко происходит по причинам, названным Власом Дорошевичем:

«Г-жа Пасхалова дебютировала с огромным, — прямо — с колоссальным успехом. Петербуржцы, видевшие её в „экзотическом“ репертуаре литературно-артистического театра, — не узнали бы г-жи Пасхаловой. С артистами это бывает. У многих артистов есть города, где они „не могут играть“. Здесь её что-то давило, там она развернулась и играла, например Маргариту Готье, так, что публика цепенела в потрясающих местах драмы. Это была другая артистка! Все были поражены, Рощин больше всех:

— Какая артистка! Какая артистка!

Увлекающийся, с пылким воображением, он уже ставил ее „выше Дузэ, выше Сарры Бернар“. Они играли вместе „Защитника“. Рощин действительно никогда так хорошо не играл, с таким увлечением.

— Да я другим человеком на сцене себя чувствую! Я никогда так не играл».

«Артистический роман» начался.

И далее из очерка Дорошевича становится ясно, что «артистический роман» — это вовсе не то же самое, что классический любовный роман. Рощин с восторгом принимал различные маленькие неприятности и колкости от Пасхаловой, а, по словам Дорошевича, «если уж человек начал восторгаться теми неприятностями, которые ему делает женщина, — значит, первая глава романа пишется».

Это действительно был роман, который нельзя назвать романом в полном смысле слова, но не такой ли роман ещё более обиден для ревнивца-мужа? Вот как описывает восторженные отношения между артистами Влас Дорошевич:

«Оставалась ли г-жа Пасхалова равнодушна к этому поклонению Рощина? Не думаю. Горячие похвалы такого известного артиста, знаменитости, общепризнанного таланта, не могли оставлять ее равнодушною. Ей, несомненно, было это и приятно, и лестно. Они немножко, но совершенно искренно льстили друг другу и привыкали к этому. Их сближали эти взаимные восторги. Она благодарила его:

— Только благодаря вам я могла так провести эту сцену!

Он восторгался:

— Как вы играли! Если б вы знали, — как вы играли!

К тому же Рощин бросил кутить, — г-жа Пасхалова его спасала.

В женском сердце живёт эта потребность кого-нибудь „спасать“. Они спасают слепых котят, щенят, талантливых, но беспутных людей, безразлично кого, — но непременно „спасают“. Спасти талант, — разве это не лестно для женщины?»

Но, конечно же, всех интересовало, до каких пределов доходили отношения. Увы, это всегда в первую очередь интересует обывателей, ну а в театре просто не даёт покоя коллегам артистов.

Между тем Влас Дорошевич привёл факт, который может пролить свет на характер отношений.

«Рощин до последнего дня жил вместе, на одной квартире, с какой-то хористкой, — и это знал весь театр. Согласитесь, что ни одна женщина не потерпела бы этого, если б между нею и человеком что-нибудь было, кроме увлеченья, увлеченья, быть может, сильного, но все еще держащегося только на „артистической почве“. В самый разгар этого „артистического увлеченья“ появился муж. Ревнивый, подозрительный. Это самое больное место трагедии. К этому увлеченью, ещё чистому, трепетному и робкому, он прикоснулся грубыми руками и сразу испачкал его грязными подозрениями.

С этого момента всё идёт нехорошо, странно».

Вот тут-то и возникла главная проблема. Впоследствии выяснилось, что муж господин Малов заметил, как его жена относится к Рощину, хотя признал потом, что в измену её физическую не только не верил — был убеждён, что таковой не было.

И в то же время было необходимо объясниться с Рощиным, потребовать у него, чтобы ушёл с пути, чтобы не кружил голову. Но одно дело заявлять, что не верит в измену, а другое — бояться, что ошибается. Выяснить? Но, как писал Дорошевич, «это самое страшное для таких людей, они больше всего боятся открыть истину: „А вдруг она окажется ужасной?!“»

И отмечает: «Никто не бывает так жесток, как бесхарактерные люди. Никто так резко, беспощадно не рубит Гордиевых узлов. Они режут все сразу, кончают одним махом, словно боятся, что через секунду решимость их оставит, у них снова не хватит силенок ни на что».

Что же произошло? Чем окончился этот роман не роман, эти отношения, исполненные чистоты, такой чистоты, которой, возможно, прежде никогда и не бывало у актёра Рощина? Вновь обратимся к очерку Власа Дорошевича:

«Настает канун несчастного дня. Как назло, идёт пьеса г. Боборыкина „Клеймо“. Г-жа Пасхалова, по пьесе, увлекается Рощиным-Инсаровым, и Рощин убивает её мужа. Г-н Малов вбегает после этой сцены в уборную Рощина:

— Ага! Вот, значит, как нужно поступать с мужьями, когда они мешают! Вот как!

— Он был как сумасшедший! — говорят очевидцы.

И тяжелая сцена, в которой так много больного и недоговорённого, кончается тем… что Рощин-Инсаров, по приглашению, идёт ужинать к г. Малову».

Вечером разговор не получается. Он перенесён на завтра, а между тем Малов уже хочет застрелить жену, и она вынуждена спасаться у соседей.

А наутро — развязка.

«Г-н Малов шел к Рощину, чтоб сказать:

— Ты увлекаешься и увлекаешь мою жену. Для тебя это — один из эпизодов в жизни. Для меня — вся жизнь. Оставь, не разбивай моего счастья.

Если не удастся отговорить Рощина, — он застрелится. Пусть живут! Для бесхарактерных людей нет мысли милее, как думать о самоубийстве. Только думать. Но зато они думают о нем часами, охотно, подробно, — и очень любят представлять себе, как „падут жертвами“, самоотверженными, и как на их могиле пусть вырастет чужое счастье!»

Но дома Рощин-Инсаров оказывается не один. Малов как-то упускает, что у его мнимого соперника есть женщина, что он постоянно живёт с хористкой. Когда же швейцар меблированных комнат сообщает, что Рощин-Инсаров не один, это вызывает обратную реакцию.

Влас Дорошевич описывает сцену — всё это описано именно со слов самого Малова, но, вероятнее всего, без преувеличений. Разве что с добавлением своих размышлений по поводу тех или иных поступков.

«— Как? У него нет, не может быть даже этого извинения: увлечение?! Он разбивает моё счастье, даже не увлекаясь моей женой? Он увлекает её, а сам… Нет, не может быть! Это было бы чудовищно! Хам соврал!

Г-н Малов вбегает в номер Рощина-Инсарова и рвется к нему в спальню:

— Чтоб удостовериться своими глазами!

Рощин встречает его на пороге:

— Нельзя, там женщина!

(…) Перед молодым, красивым Маловым стоял, в утреннем „неглиже“, человек, с поредевшими волосами, с чёрными зубами, с красными от кутежей глазами, с дряблой, отвисшей кожей лица.

„И на эту полуразвалину променять меня, — меня!“

— Мне надо с тобой поговорить!

— Сейчас… Я оденусь, мы пойдем, и я к твоим услугам… Здесь неудобно…

Бедняга Рощин, вероятно, больше всего боялся, чтоб его „дама“, услыхав разговор, не закатила ему потом сцены.

Рощин начал умываться. А Малов, ходя по комнате, задавал ему вопросы:

— Сколько платишь за комнату?

— Столько-то.

— Недорого.

Рощин умывался долго и старательно принялся чистить себе щеткой ногти. Это уже похоже на издевательство!

Этот jeune-premier, занимающийся чисткой ногтей в то время, как у его собеседника, — он знает, — разрывается сердце на части. Г-ну Малову особенно действовала на нервы эта чистка ногтей.

Он не выдержал…

Г-н Малов не помнит, что произошло. Он выхватил револьвер. Что-то упало. Он куда-то побежал…»

Рощин-Инсаров убит! Влас Дорошевич признает, что приведённый им рассказ о происшествии «очень хорош, психологически удивительно верен, есть черточки, прямо удивительно тонко подмеченные, но у него есть один недостаток: он принадлежит г. Малову».

И тем не менее иного уже быть не может рассказа, ибо второй участник происшествия всё случившееся унёс с собой.

Трагична судьба актрисы Анны Александровны Пасхаловой, трагична до отчаяния.

Влас Дорошевич сказал несколько слов и о ней:

«Г-н Малов любит свою жену. Несомненно. Хотя особою любовью.

Через несколько минут после убийства одним из первых его вопросов в участке было:

— А позволят жене следовать за мной в каторгу?

Г-же Пасхаловой, после убийства из-за нее ни в чем не повинного человека, г. Малов внушает, вероятно, ужас, смешанный с каким-то другим чувством. Она, ранним утром, когда в соборе никого не было, молившаяся и рыдавшая у гроба Рощина-Инсарова, ни разу не нашла в себе сил, чтоб посетить мужа в тюрьме. А когда ей передали его просьбу — хоть приехать во двор тюрьмы, чтоб он мог видеть ее хоть из окна, — она ответила:

— Довольно этих комедий!»

Об этой истории было написано много. О ней стало известно и писателю Алексею Максимовичу Горькому. В очерке «Убийцы» он, которого однажды посетил Малов, писал, сравнивая его с другими негодяями:

«Ещё более противен был художник Малов, убивший известного артиста сцены Рощина-Инсарова. Он выстрелил Инсарову в затылок, когда артист умывался. Убийцу судили, но, кажется, он был оправдан или понёс лёгкое наказание. В начале девятисотых годов он был свободен и собирался приложить свои знания художника в области крестьянских кустарных промыслов, кажется, к гончарному делу. Кто-то привёл его ко мне. Стоя в комнате моего сына, я наблюдал, как солидно, неторопливо раздевается в прихожей какой-то брюнет, явно довольный жизнью. Стоя перед зеркалом, он сначала причесал волосы головы гладко и придал лицу выражение мечтательной задумчивости. Но это не удовлетворило его, он растрепал причёску, сдвинул брови, опустил углы губ, — получилось лицо скорбное. Здороваясь со мною, он уже имел третье лицо — лицо мальчика, который, помня, что он вчера нашалил, считает, однако, что наказан свыше меры, и поэтому требует особенно усиленного внимания к себе.

Из убийства Рощина-Инсарова Малов был не прочь приготовить роман и предложил Горькому заняться этим:

— Всего мучительнее для меня был газетный шум. Писали так много. Вот, посмотрите!

Он вынул из бокового кармана толстенькую книжку, в ней были аккуратно наклеены вырезки из газет.

— Не хотите ли воспользоваться? — предложил он. — Убийство из ревности — тема для очень хорошего романа.

Я сказал, что не умею писать очень хороших романов…»

Вот такая история произошла с талантливым артистом, который зажёг на какое-то время израненное сердце Веры Фёдоровны Комиссаржевской.

У Веры Фёдоровны были также романы с драматургом и режиссером Евтихием Павловичем Карповым (1857–1926), с дипломатом Сергеем Спиридоновичем Татищевым (1846–1906) и с поэтом Валерием Брюсовым (1873–1924). Только романы. Замуж она выходить не решалась.

Увлеклась созданием собственного театра, в котором ставила те произведения, которые считала достойными зрителя. Сама играла наиболее сложные роли. Так, 10 ноября 1904 года в премьере «Дачников» Максима Горького она играла Варвару. Актриса Мария Фёдоровна Андреева (1868–1953), сожительница Максима Горького (с 1904 по 1921 год) вспоминала:

«Варвара Комиссаржевская играла совершенно изумительно. Весь зал был потрясён».

А об исполнении роли Лизы в спектакле «Дети солнца» журналист Николай Петрович Ашешов (1866–1923) писал:

«Комиссаржевская вложила в роль Лизы все свои нервы, всю вибрирующую гамму своего задушевного голоса, всю скорбь и неудовлетворенность жизнью, столь подходящие и близкие ее дарованию».

Это была необыкновенная, непохожая на других актриса. Она думала о развитии театра, думала о будущем своей театральной работы. Она презирала фальшь. В 1889 году Вера Фёдоровна писала Антону Павловичу Чехову: «Мне нечем больше жить на сцене. Я потеряла своё прежнее „я“, а нового не нажила. Играть затем, чтобы доставлять публике удовольствие, я не в силах…»

Итак, увлечения были, а вот семью создать не удавалось.

В 1898 году в Александринский театр пришёл двадцатилетний веселый, озорной актер Николай Николаевич Ходотов (1878–1932), в будущем заслуженный артист Императорских театров, а после революции заслуженный артист РСФСР. Биографы высказывали предположение, что именно он сделал счастливой Веру Комиссаржевскую. Ей нравилось играть с ним, и она всячески помогала начинающему актеру. Он восхищался ею и с удовольствием слушал советы. С её помощью стал настоящим актером и замечательным театральным драматургом. Вера Федоровна ему писала в своём письме: «Вы никогда не будете мне чужой, что-то бездонное нежное к вам срослось с моей душой, и я верю, вы чувствуете это…». А подписала письмо: «Ваш Свет…»

Ходотов был моложе Веры Фёдоровны на четырнадцать лет. Это не могло не привести к разрыву, ведь известно, что мужчины обычно стремятся к женщинам моложе себя. А тут театр. Тут это ещё более обострено.

Но о том, что это были за отношения, говорят четыреста писем Комиссаржевской, которые сохранил Николай Николаевич Ходотов.

Он не просто хранил их. Он читал и перечитывал, и нередко в его пьесах были такие сюжетные ходы, при которых сорокалетние героини страстно любили молодых людей, причём говорили они с ними на языке Веры Фёдоровны…

Вера Фёдоровна мечтала о собственном театре, и наконец мечта стала сбываться. Она стала искать соратников и летом 1806 года пригласила главным режиссёром Всеволода Мейерхольда (1874–1940), театрального режиссёра, актёра и педагога.

Но совместной работы не получилось. Комиссаржевская впоследствии вспоминала: «Мейерхольд создал в театре атмосферу, в которой я задыхаюсь все это время и больше не могу».

К тому же после прихода Мейерхольда театр перестал приносить прибыль. Одни убытки.

В журнале «Театр и искусство» появилась разгромная рецензия: «Г-н Мейерхольд довёл театр г-жи Комиссаржевской в буквальном смысле до степени „Балаганчика“, где актеры превратились в говорящих кукол и где на наших глазах гибнет своеобычное, задушевное дарование г-жи Комиссаржевской».

Андрей Белый отметил, что «…самой Комиссаржевской в этом театре нечего делать: было бы жаль губить ее талант…».

Константин Станиславский прибавил к тому: «Я заплатил бы 40 000 за то, чтобы это не показывали публике».

В 1909 году она заговорила о создании собственной театральной школы. Ей хотелось по-своему воспитывать актёров. Она писала:

«Новый театр возможен только с новыми людьми. Их надо воспитывать. Театр закрою, всю себя посвящу созданию школы драматического искусства». И прибавляла, что рассчитывает на помощь в этом Валерия Брюсова, Андрея Белого, Александра Блока.

Вера Фёдоровна Комиссаржевская ушла из жизни 10 февраля 1910 года, прожив короткую, но яркую, хоть и исполненную драматизма на личном фронте жизнь.

Валерий Брюсов отозвался стихотворением «Памяти В. Ф. Комиссаржевской»: