И всё-таки в гостях у Ивана Сергеевича в Спасском-Лутовинове Мария Гавриловна побывала. Она приехала специально, по его приглашению, и случилось это летом 1881 года.

Они провели замечательное время, они гуляли по живописным окрестностям, и Тургенев рассказывал её о тех местах, которые вошли в его «Записки охотника» и другие произведения. Они ездили в гости к Полонским, и там Мария Гавриловна, снова в восторженном порыве, не стесняясь хозяев, расцеловала Тургенева, прижавшись к нему и обняв его, как когда-то в гримёрной.

Поэт Яков Петрович Полонский рассказал о том визите Савиной и о том, с каким трепетом готовился Иван Сергеевич к встрече гостьи, едва получив от неё телеграмму с сообщением даты приезда, номера поезда и вагона.

«…Стали готовиться к приему гостьи. Новое пианино было ещё заранее доставлено из Москвы. Жозефина Антоновна съездила в Мценск за покупками и принялась обставлять комнату для Марии Гавриловны.

И вот актриса в Спасском. Стояла середина июля, и с приездом Савиной погода наладилась. Для Марии Гавриловны Иван Сергеевич, стараясь во всем угодить гостье, велел устроить на пруду деревянную площадку над водой. Место около купальни было слишком мелко, а Савина при купании любила бросаться в глубину и плавала, как наяда».

Как-то раз Полонский случайно увидел купающуюся актрису. Узнав об этом, Тургенев позже в письме к Савиной полушутливо сокрушался: «…И отчего это я не был на месте Якова Петровича, когда он так удачно заглянул к вам в купальню? То-то и есть: родился колпаком… так колпаком и останусь».

А однажды, вспоминал Полонский — это было 16 июля во время обеда на террасе, «налетела буря с дождём и громом, мгновенно брызгами окатила весь стол, и, когда мы поспешили в комнаты, стекла из дверей посыпались осколками».

Но настроение только ещё повысилось, с шутками и смехом «обед… был перенесён в столовую».

Далее Полонский вспоминал:

«На другой день, 17 июля, я праздновал день нашей свадьбы. За обедом Иван Сергеевич говорил спич, разливал шампанское, со всеми чокался и всех целовал…»

А вечером он устроил праздник в честь Марии Гавриловны: «Велел позвать деревенских баб и девок, которых собралось около семидесяти, угостил их вином, раздал подарки. Крестьянки стали петь и плясать. Савиной это понравилось. Казалось, артистка наша, глядя на них, училась. Невольно иногда повторяла их напевы и движения и под конец так развеселилась, что чуть не плясала.

— Ишь расходилась цыганская кровь! — сказал мне про неё Тургенев.

Но он и сам был так весел, что готов был отплясывать; он, который, конечно, во всякое другое время не вынес бы моей плохой игры на пианино, тут сам заставил меня играть танцы. Увы! плясовые песни ещё кое-как удавались мне, полька тоже кое-как сошла с рук, но мазурка не давалась.

— Играй! — кричал мне Тургенев. — Как хочешь, как знаешь, валяй! Мазурку валяй! Лишь была бы какая-нибудь музыка… Ну, раз, два, три… ударение на раз… ну, ну!..

И вечер до чая прошёл в том, что все присутствующие, в том числе и сам хозяин, плясали и танцевали кто во что горазд».

Савина вспоминала о тех замечательных днях, проведённых ею в Спасском-Лутовинове: «В большом кожаном кресле… сидел Иван Сергеевич, у ног его, на скамеечке сидела я и слушала (счастливая) „Стихотворения в прозе“…»

Тургенев читал стихи в прозе:

«Она протянула мне свою нежную, бледную руку… а я с суровой грубостью оттолкнул.

Недоумение выразилось на её молодом, милом лице; молодые добрые глаза глядят на меня с укором; не понимает меня молодая, чистая душа.

— Какая моя вина? — шепчут её губы.

— Твоя вина? Самый светлый ангел в самой лучезарной глубине небес скорее может провиниться, нежели ты. И всё-таки велика твоя вина передо мною. Хочешь ты её узнать, эту тяжкую вину, которую ты не можешь понять, которую я растолковать тебе не в силах? Вот она: ты — молодость; я — старость».

Савиной в ту пору было двадцать семь лет, Тургеневу — шестьдесят два…

Но особенно впечатлило всех чтение Тургеневым своей новой повести «Песнь торжествующей любви».

Зинаида Гиппиус, встретившись с М. Г. Савиной через много лет после этого события, записала воспоминания выдающейся актрисы о Тургеневе и Полонском:

«Савина рассказывала неповторимо… С Тургеневым у них был когда-то „голубой“ роман. И до дня его смерти не прекращалась переписка. Савина рассказывала нам о его последних годах:

— А когда он написал „Песнь торжествующей любви“ — я как раз гостила у него в Спасском-Лутовинове. И Яков Петрович Полонский тоже, они ведь были большими приятелями. Иван Сергеевич предложил нам прослушать только что оконченную вещь. Это и была „Песнь торжествующей любви“. Читал вечером, на балконе, при свечах. Было самое начало лета, всё цвело, и к ночи, тихой и тёплой, сад особенно благоухал. Тургенев волновался, я чувствовала, что эта вещь ему дорога, у него даже голос звенел. Когда кончил — Полонский помолчал некоторое время, а потом встал и басом своим недовольно зарокотал: он-де ничего не понимает, и что это тут напущено… „Эта вещь тебе — нет, не удалась…“

Тургенев не возражал, не спорил, но я сердцем чувствовала, как его Полонский своим отзывом на месте убивает. Притом я чувствовала, что Полонский говорит вздор, по глупости или по зависти, уж не знаю… А сама я не могла ничего сказать, не могла, не умела… Но Тургенев, верно, понял, что у меня на душе. Мы потом, — Полонского уже не было, — сошли вдвоём в тёмный сад и долго молча ходили среди благоуханья трав, и на скамейке так же молча сидели, и точно я этим как-то по-женски, по-бабьи, без слов его утешила, молчаньем сказала ему всё, что хотела…»

А потом была прогулка по лутовиновскому саду. Прогулка вдвоём… Тургенев так именно и предложил: пойти «послушать голоса ночи». Слушали до рассвета. А потом он прочитал ей своё новое стихотворение: «Ты сорвала все мои цветы… Но ты никогда не придёшь на мою могилу…»

Прочитал и сказал, что никогда не отдаст его в печать.

Но всему приходит конец, причём особенно быстро пролетают и приходят к завершению дни отдыха, особенно счастливые.

Прощальный обед проходил на балконе. И вдруг в какой-то момент Савину переполнили чувства благодарности к писателю, чувства восхищения тем, как он принял её, чувства, чувства, чувства… Они выразились в порыв — Мария Гавриловна нежно поцеловала Тургенева…

Тургенев написал ей сразу после её отъезда:

«То, что совершилось накануне вашего отъезда — помните, на террасе, за обедом, после шампанского… Помните? Или не хотите помнить? — тот лучистый и жгучий поцелуй, которым вы озарили и обожгли меня… Ваше пребывание в Спасском оставило неизгладимые следы… В эти пять дней я ещё больше узнал вас — со всеми вашими хорошими и слабыми сторонами — и именно поэтому ещё крепче привязался. Вы имеете во мне друга, которому можете довериться. Комната, в которой вы жили, так всегда и останется Савинской…»

Полонский подарил актрисе на прощание свой живописный этюд «Пруд Захара». 18 июля 1881 года Савина в сопровождении своей горничной уехала из Спасского. В сердце её звучали строки из тургеневской «песни»:

«О, как счастлив будет тот юноша, для кого распустится, наконец, этот еще свернутый в лепестках своих, еще нетронутый и девственный цветок!»

Строки из «Песни торжествующей любви».

Что связывало Марию Савину с писателем, которого она однажды даже назвала милым дедушкой? Какие чувства были в её сердце? Жизнь не баловала её счастьем настоящей, всепобеждающей, «торжествующей любви», а тут — тут она видела огонь этой любви, она ощущала пламя большой любви, большого, богатого добром сердца писателя.

Милый дедушка? И да, и нет… Ведь были же порывы, когда она целовала его, когда прижималась к нему. И назвала она отношения с ним «голубым романом». Что означала эта фраза? Об этом знали только они — Иван Сергеевич и Мария Гавриловна. А нам и знать не положено. Есть таинства, принадлежащие только двоим, — таинства «торжествующей любви».

Савина искренне радовалась каждому дню, проведённому в гостях, в Спасском-Лутовинове. Она приехала не только потому, что уже трудно было отказывать писателю после его настоятельных просьб, а и потому, что ей хотелось приехать и побывать в атмосфере добра, атмосфере любви. Ведь даже произведения, которые читали в эти дни Тургенев и Полонский, были посвящены этому высокому чувству.

Но рассматривала ли она хоть на самую малость возможность стать его женой? Кто ответит на этот вопрос? Наверное, никто, ведь у Савиной было немало причин, чтобы не принимать всерьёз предложения Тургенева. Во-первых, среди знакомых тургеневского круга давно сложилось мнение, что пока есть на свете Полина Виардо, с которой у Ивана Сергеевича весьма странные, но, по мнению многих, прочные отношения, все его попытки женитьбы — это лишь несбыточные его желания освободиться от какого-то тягостного плена. Он и хотел от него освободиться, и не мог. Во-вторых, конечно, даже для тех времён очень большая разница в возрасте. Савина, хоть и получила к тому времени известность, которая приходит ко многим в зрелости, была очень и очень молода. В 1881 году ей было 27, а Тургеневу — 62, причём жить ему оставалось чуть более двух лет. Да и из этого короткого времени оставалось совсем мало такого, когда он не был прикован к постели тяжёлой болезнью. Конечно, эти печальные обстоятельства никому, в том числе и ему самому не были известны. Но всё же в летах разница серьёзная. Это разные поколения. Несколько скрашивало то, что у писателя и актрисы было очень много общего, это общее — театр, это общее — сцена. Он писал великолепные произведения, она оживляла героинь. Но брачный союз — не слишком ли опрометчивое решение? Да и опять же, напомним, Тургенев добивался благосклонности возлюбленных, а добившись, зачастую бежал от брака. Однажды даже едва не состоялась дуэль со Львом Толстым, обиженным на этакий вот побег от любимой его сестры Марии Николаевны, готовой отдать Ивану Сергеевичу своё сердце.

Мария Гавриловна не чуралась отношений с представителями сильного пола. Но таковые отношения чаще становились именно любовными драмами.

Если она и видела счастье любви, то, наверное, не то, какого хотелось бы и о котором она несомненно мечтала, слушая тихий голос Тургенева, читающего «Песнь торжествующей любви».

Тургенев понимал всю безнадёжность своих попыток завоевать сердце Савиной. Нет, конечно, сердце он её завоевал, но завоевал как друг, как мудрый наставник, а не как любимый. Он понимал это и утверждал: «Ничего не может быть хуже и обиднее слишком поздно пришедшего счастья». Впрочем, счастье вновь ускользнуло от него, на этот раз по независящим от него причинам. «Песнь торжествующей любви» так и осталась недопетой…

«Неожиданная судьба моей итальянской новеллы! — писал он Полонскому 8 ноября 1881 года. — В России её не только не ругают, но даже хвалят…»

Позже «Песнь торжествующей любви» была опубликована во Франции, Германии, Дании, Америке и везде имела громкий успех. Повесть была положена на музыку, и на её основе созданы либретто опер.

А. Ф. Кони рассказал в очерке:

«Пребывание Савиной в Спасском, одновременно с семейством поэта Полонского, было праздником для Тургенева, да и для всех. Читая своим гостям, ещё в рукописи, „Песнь торжествующей любви“, совершая с ними прогулку в лес, чтобы слушать „ночные голоса“, он изучил ближе, в повседневном общении, свою гостью, в честь которой комната, ею занимаемая, была названа „Савинской“».

Мария Гавриловна была очарована повестью «Песнь торжествующей любви». Что же её так привлекло в ней? Тургенев в повести писал:

Спасское-Лутовиново

«Около половины XVI столетия в Ферраре (она процветала тогда под скипетром своих великолепных герцогов, покровителей искусств и поэзии) — проживало два молодых человека, по имени: Фабий и Муций. Ровесники годами, близкие родственники, они почти никогда не разлучались; сердечная дружба связала их с раннего детства… одинаковость судьбы скрепила эту связь. Оба принадлежали к старинным фамилиям; оба были богаты, независимы и безсемейны; вкусы, наклонности были схожие у обоих. Муций занимался музыкой, Фабий — живописью. Вся Феррара гордилась ими, как лучшим украшением двора, общества и города. Наружностью они, однако, не походили друг на друга, хотя оба отличались стройной юношеской красотою: Фабий был выше ростом, бел лицом и волосом рус — а глаза имел голубые; Муций, напротив, имел лицо смуглое, волосы чёрные, и в тёмно-карих его глазах не было того весёлого блеска, на губах той приветливой улыбки, как у Фабия; его густые брови надвигались на узкие веки — тогда как золотистые брови Фабия уходили тонкими полукругами на чистый и ровный лоб. Муций и в разговоре был менее жив; со всем тем, оба друга одинаково нравились дамам — ибо недаром были образцами рыцарской угодливости и щедрости.

В одно и то же время с ними проживала в Ферраре девица по имени Валерия. Её считали одной из первых красавиц города, хотя видеть её можно было очень редко, так как она вела жизнь уединённую и выходила из дому только в церковь — да в большие праздники на гулянье. Она жила с своей матерью, благородной, но небогатой вдовою, у которой не было других детей. Всякому, кому только ни встречалась Валерия, — она внушала чувство невольного удивления и столь же невольного, нежного уважения: так скромна была её осанка, так мало, казалось, сознавала она сама всю силу своих прелестей. Иные, правда, находили ее несколько бледной; взгляд ее глаз, почти всегда опущенных, выражал некоторую застенчивость и даже боязливость; её губы улыбались редко — и то слегка: голос её едва ли кто слышал. Но ходила молва, что он был у неё прекрасен и что, запершись у себя в комнате, ранним утром, когда все в городе еще дремало, она любила напевать старинные песни, под звуки лютни, на которой сама играла. Несмотря на бледность лица, Валерия цвела здоровьем; и даже старые люди, глядя на нее, не могли не подумать: „О, как счастлив будет тот юноша, для кого распустится, наконец, этот ещё свёрнутый в лепестках своих, ещё нетронутый и девственный цветок!“»

Может быть, это память о тех далёких цветках юности воскресает в словах тургеневских, а может, «Песнь…» навеяна именно прекрасной Савиной, которая сейчас рядом и ради которой сердце писателя поет эту прекрасную песнь торжествующей в душе его любви?

Савина уехала из Спасского 18 июля 1881 года, но пребывание в гостях у Тургенева осталось лучшим воспоминанием всей её жизни. Она рассказала в своих воспоминаниях:

— Когда я вошла в первый раз в кабинет Спасского, то Иван Сергеевич так просто сказал: «Вот за этим столом я написал „Отцы и дети“». На столе всегда стояла вазочка с розами, которые цвели перед балконом дома. Из сада нёсся запах липы от аллей. В открытое окно у письменного стола врывалась огромная ветка дерева. Эта комната была обаятельная по своей простоте. В большом кожаном кресле (его матери) сидел Иван Сергеевич, а у ног его, на такой же скамеечке, сидела я и слушала (счастливая!) «Стихотворения в прозе», которые «никогда не будут напечатаны». Иван Сергеевич достал из стола небольшую зелёную кожаную книжку и читал, читал, а у меня слёзы капали одна за другой. Некоторые напечатаны, но то, которое особенно меня поразило, нет. В нём говорилось о большой, огромной любви к женщине, которой отдана вся жизнь и которая не принесёт цветка и не уронит слезы на могилу автора. На мой вопрос, почему оно не должно быть напечатано, Иван Сергеевич ответил: «Это обидело бы её».

Она с удовольствием читала его письма, и для неё словно звучал его ровный приятный голос — голос любящего человека, любящего искренне, сильно, вдохновенно:

«Я ещё короче узнал вас в эти дни со всеми вашими хорошими и слабыми сторонами — и именно потому ещё крепче привязался; вы имеете во мне друга, которому можете довериться… Вы очень привлекательны и очень умны, что не всегда совпадает».

Она не знала, что отвечать. Ей нужно было строить свою жизнь, ей нужно было искать семейное счастье, с которым ей так не везло до сих пор. А Тургенев? Могла ли она рассматривать его как будущего мужа? Во-первых, колоссальная разница в возрасте. Ну, допустим, такое случалось в России в ту пору нередко, правда, если и случалось, то не по воле невесты. А здесь — здесь искренние, добрые чувства к этому необыкновенному человеку, но к человеку, которого она сразу же окрестила дедушкой. Не вслух. Для себя. Но окрестила. Да ведь по возрасту она и могла быть его внучкой.

А тут ей сделал предложение Никита Никитич Всеволожский (1846–1896), отставной ротмистр лейб-гвардии Конного полка. Она была увлечена им, она любила его. Когда он сделал предложение и она дала согласие, просто не знала, что ответить Тургеневу? Какие доводы привести?

И вот она в Перми. Идёт подготовка к бракосочетанию. И она решается написать Тургеневу. Письмо датировано 29 июля… в нём только намёки, прозрачные, чтобы Тургенев всё понял, но намёки — рука не поднималась написать прямо. А вскоре получила ответ. Ей сразу стало ясно, скольких сил потребовалось Ивану Сергеевичу написать такие строки:

«Вы соедините вашу судьбу с человеком, с которым у вас, сколько я могу судить, — мало общего».

И далее:

«Поглядел бы я на вас в ту минуту, когда провозглашали многолетие невесте! Во-первых, ваше лицо всегда приятно видеть, а во-вторых, оно должно было быть особенно интересным — именно тогда. Когда мы увидимся (если увидимся), вы мне всё это расскажете с той тонкой и художественной правдивостью, которая вам свойственна — и с той милой доверчивостью, которую я заслуживаю — не как учитель (с маленьким или с большим У), а как лучший ваш друг».

А потом пришло ещё одно письмо — Тургенев не без грусти сообщал, что собирается во Францию, и Мария Гавриловна поняла, что она, только она повлияла на это решение:

«Что касается до меня, то я хоть телесно ещё в Спасском, но мысленно уже там — и чувствую уже французскую шкурку, нарастающую под отстающей русской».