А между тем отношения между Савиной и Тургеневым постепенно завязывались. Очередная встреча произошла в Литературном фонде, обществе для пособий нуждающимся литераторам и учёным, созданном в Петербурге. Председателем фонда был Виктор Павлович Гаевский (1826–1888), известный в ту пору критик и историк литературы. Он-то и задумал провести литературный вечер, к которому привлечь Тургенева, редко бывавшего в Петербурге. Как не воспользоваться такой редкой возможностью? Ну а для того, чтобы вечер получился необычным, интересным, он пригласил также и Фёдора Михайловича Достоевского.

Мария Савина вспоминала:

«Я тоже приглашена была читать. Не зная, что выбрать для чтения, я очень волновалась. Вывел меня из затруднения все тот же милый Топоров, предложив прочесть сцену из „Провинциалки“. Я пришла в восторг от этой счастливой мысли и от души поблагодарила его. Когда я объявила распорядителям Гаевскому, Вейнбергу и Гайдебурову мой выбор, — все одобрили, и вдруг кто-то из них спросил:

— Вы будете читать с автором?

В самом деле, с кем же я буду читать сцену в два лица? Мысль об авторе не приходила мне в голову и совершенно ошеломила меня. Мне показалось это страшной дерзостью, и почему-то я сразу убедилась, что Иван Сергеевич „не пожелает“.

Иван Сергеевич сначала отнекивался, боясь „осрамиться рядом с профессиональной чтицей“, чему я от всей души смеялась, но потом согласился, „если на репетиции это не будет очень плохо“. И вот на афише появилось: „Сцена из `Провинциалки` сочинение И. С. Тургенева, прочтут М. Г. Савина и автор“.

И снова зал захлестнули овации, едва Тургенев появился на сцене. Ему предстояло прочесть рассказ „Бирюк“ из уже ставших популярными „Записок охотника“. Зрители долго не давали начать читать. Наконец Тургенев начал своим негромким голосом:

— Я ехал с охоты вечером один, на беговых дрожках. До дому еще было верст восемь; моя добрая рысистая кобыла бодро бежала по пыльной дороге, изредка похрапывая и шевеля ушами; усталая собака, словно привязанная, ни на шаг не отставала от задних колес. Гроза надвигалась. Впереди огромная лиловая туча медленно поднималась из-за леса; надо мною и мне навстречу неслись длинные серые облака; ракиты тревожно шевелились и лепетали. Душный жар внезапно сменился влажным холодом; тени быстро густели. Я ударил вожжой по лошади, спустился в овраг, перебрался через сухой ручей, весь заросший лозинками, поднялся в гору и въехал в лес…

Ещё не начались какие-то конкретные действия, ещё шла речь о природе, выписанной по-тургеневски великолепно, а публика уже была готова взорваться новыми аплодисментами. Великолепный слог Тургенева заслуживал их:

— Дорога вилась передо мною между густыми кустами орешника, уже залитыми мраком; я подвигался вперед с трудом. Дрожки прыгали по твердым корням столетних дубов и лип, беспрестанно пересекавшим глубокие продольные рытвины — следы тележных колес; лошадь моя начала спотыкаться. Сильный ветер внезапно загудел в вышине, деревья забушевали, крупные капли дождя резко застучали, зашлёпали по листьям, сверкнула молния, и гроза разразилась. Дождь полил ручьями. Я поехал шагом и скоро принужден был остановиться: лошадь моя вязла, я не видел ни зги. Кое-как приютился я к широкому кусту. Сгорбившись и закутавши лицо, ожидал я терпеливо конца ненастья, как вдруг, при блеске молнии, на дороге почудилась мне высокая фигура. Я стал пристально глядеть в ту сторону — та же фигура словно выросла из земли подле моих дрожек».

Савина отметила, что вообще Тургенев читал вслух свои произведения довольно плохо, а тут ещё взволновался. Но этого никто в данный момент не замечал. Все слушали автора — автора, который сам читал свои произведения. Разве такое часто можно услышать?

А дальше по программе предстояло выступить Савиной и Тургеневу вместе.

Мария Гавриловна вспоминала:

«Наш номер был во втором отделении. Поставили стол с двумя свечами, положили две книги, придвинули два стула, и… надо было выходить. Теперь, столько лет спустя, у меня сердце замирает при одном воспоминании, а что было тогда!.. Иван Сергеевич взял меня за руку, Вейнберг (распорядитель вечера) скомандовал: „Выходите!“ — за кулисами зааплодировали, публика подхватила — и я, оглушенная, дрожащая, вышла на сцену. Когда мы вышли, я, конечно, не кланялась на аплодисменты, а сама аплодировала автору. Долго раскланивался Иван Сергеевич, наконец всё затихло — и мы начали:

— Надолго вы приехали в наши края, ваше сиятельство? (Этой фразой начинается сцена.)

Не успела я это произнести, как аплодисменты грянули вновь, Иван Сергеевич улыбнулся. Овации казались нескончаемыми, — и я, в качестве „профессиональной“, посоветовала ему встать, так как он совершенно растерянно смотрел на меня. Наконец публика утихла, и он отвечал. Тишина в зале изумительная. Все распорядители, то есть литераторы и даже Достоевский, участвовавший в этом вечере, пошли слушать в оркестр. Я совершенно оправилась от волнения, постепенно вошла в роль и, казалось, прочла хорошо. Нечего и говорить об овациях после окончания чтения. Ивана Сергеевича забросали лаврами. Вызывали без конца, но я, выйдя два раза на вызовы — и то по настоятельному требованию Ивана Сергеевича, — спряталась в кулисе за распорядителями и оттуда аплодировала вместе с ними».

А на вечере ведь был и Фёдор Михайлович Достоевский. Он не смог удержаться от замечания по поводу дикции Ивана Сергеевича. Мария Гавриловна отметила это:

«В артистической комнате Достоевский мне сказал:

— У вас каждое слово отточено, как из слоновой кости, а старичок-то пришёпетывает.

Я очень огорчилась такой похвалой, вызванной, как мне казалось, антипатией к Ивану Сергеевичу. Или уж атмосфера зала так настраивала… Но публика! Меня всегда поражало стремление публики к партиям. Мыслимы ли партии, когда сходятся такие колоссы, как Достоевский и Тургенев… Этот вечер ознаменовался, между прочим, маленьким инцидентом, рисующим наши нравы. Когда вышел Достоевский на эстраду, овация приняла бурный характер: кто-то кому-то хотел что-то доказать. Одна известная дама Философова подвела к эстраде свою молоденькую красавицу дочь, которая подала Федору Михайловичу огромный букет из роз, чем поставила его в чрезвычайно неловкое положение. Фигура Достоевского с букетом была комична — и он не мог не почувствовать этого, как и того, что букетом хотели сравнять овации. Вышло бестактно в отношении „гостя“, для чествования которого все собрались, и Достоевского, которому вовсе не нужно было присутствие „соперника“ для возбуждения восторга публики. Незадолго до приезда Ивана Сергеевича я участвовала в благотворительном концерте и была свидетельницей поклонения публики таланту Достоевского… Удивительно он читал! И откуда в этой хрупкой, тщедушной фигуре была такая мощь и сила звука? „Глаголом жги сердца людей!“ — как сейчас слышу… В публике благодаря этому букету произошло некоторое смятение, но в результате… усиленные овации по адресу обоих литераторов…».

Савина была великолепной актрисой. А. Ф. Кони писал о ней:

«Кто видел Савину в „Провинциалке“ — не мог не поразиться её интонациями, игрою её лица, то томным, то торжествующим блеском её глаз именно в разговоре с графом, — тот может себе представить Тургенева при виде такого исполнения. Недаром Достоевский сказал ей в этот вечер: „У вас каждое слово отточено, как из слоновой кости…“ С этого времени начинается ближайшее личное знакомство Тургенева с Савиной. Она, очевидно, произвела на него сильное впечатление не только как изящная в своей отзывчивости женщина, но и как чуткая артистка, знающая цену и свойства своего дарования и умеющая его применять со всей его силой к горячо ею любимому искусству. Письма к ней и свидания с нею потянулись длинной чередой. Первые очень скоро вышли из рамок условной вежливости, приняли задушевный тон и вскоре стали отражать в себе нарастающую привязанность Тургенева, которую с полным основанием можно назвать любовью. В глазах его Савина, вероятно, имела не меньше блестящих достоинств, чем Виардо. И она возбуждала восторг публики, и ей иногда хотелось сказать во вдохновенные минуты ее творчества: „Стой! Какою я теперь вижу, останься навсегда такою в моей памяти…“ — и с нею можно было делиться своими мечтами и планами, замыслами и откровенным мнением о своих современниках. Но она была, сверх того, своя, родная, русская, которой, конечно, были более понятны и близки чувства и мысли Тургенева по отношению к России, к её народу и его языку. И, наконец, — чего уже не было там, — она блистала и очаровывала своей молодостью. Во время первых представлений „Месяца в деревне“ ей было всего 25 лет, а знакомство с нею Тургенева совпало с тем временем в его жизни, когда… он, приезжая на родину, повсюду был встречаем выражениями общей восторженной любви. Это его молодило, вливало в него новую бодрость. Отложивший вскоре после „Призраков“ и „Довольно“ перо с непоколебимым решением никогда больше не брать его в руки, он почувствовал, что литературная жилка в нём вновь зашевелилась, и спрашивал себя: „Неужели из старого, засохшего дерева пойдут новые листья и даже ветки?..“»

А потом была переписка. Спустя полтора месяца после знакомства, 24 апреля 1879 года, Тургенев писал:

«Милая Мария Гавриловна!

Вчера, поздно вечером, получил я ваши два письма… — и почувствовал (и не в первый раз после моего отъезда из Петербурга) — что вы стали в моей жизни чем-то таким, с которым я никогда не расстанусь».

А через некоторое время в очередном письме писатель признался:

«…Встретить вас на пути было величайшим счастьем моей жизни, моя преданность и благодарность вам не имеет границ и умрёт только вместе со мной…»

Тургенев влюблялся часто, правда, влюблялся ненадолго, но тут… Тут что-то было особенное. Мария Гавриловна чувствовала, что Тургенев влюблён в неё. Но что она могла сделать? Она относилась к нему с огромным уважением, но могла ли быть в её сердце любовь?

Она была искренней, она выражала своё отношение к писателю не стесняясь. Когда он зашёл к ней в гримёрную, чтобы сказать слова благодарности за необыкновенное исполнение роли Верочки в «Месяце в деревне», она бросилась навстречу, обвила его шею руками и поцеловала в щеку. Что он мог подумать? Быть может, в его сердце мелькнула тень надежды, что чувства могут быть ответными?

Он признавался: «О вас я думаю часто, чаще, чем бы следовало. Вы глубоко вошли в мою душу… Я люблю вас…»

Недаром Иван Сергеевич, как влюблённый юноша, бросился в Мценск, сел в поезд, чтобы проехать вместе со своей возлюбленной хотя бы немного, чтобы побыть с ней рядом.

Прошло два дня после встречи на вокзале, и Тургенев 19 мая 1880 года с грустью написал:

«…Какую ночь мы бы провели… А что было бы потом? А Господь ведает! И к этому немедленно прибавляется сознание, что этого никогда не будет… и вы только напрасно укоряете себя, называя меня „своим грехом“! Увы! я им никогда не буду. А если мы и увидимся через два, три года — то я уже буду совсем старый человек, вы, вероятно, вступите в окончательную колею вашей жизни — и от прежнего не останется ничего. Вам это с полугоря… вся ваша жизнь впереди — моя позади — и этот час, проведенный в вагоне, когда я чувствовал себя чуть не двадцатилетним юношей, был последней вспышкой лампады. Мне даже трудно объяснить самому себе, какое чувство вы мне внушили. Влюблён ли я в вас — не знаю; прежде это у меня бывало иначе. Это непреодолимое стремление к слиянию, к обладанию — и к отданию самого себя, где даже чувственность пропадает в каком-то тонком огне… Я, вероятно, вздор говорю — но я был бы несказанно счастлив, если бы… если бы… А теперь, когда я знаю, что этому не бывать, я не то что несчастлив, я даже особенной меланхолии не чувствую, но мне глубоко жаль, что эта прелестная ночь так и потеряна навсегда, не коснувшись меня своим крылом…»