Поездка Марии Гавриловны Савиной к Тургеневу в Спасское-Лутовиново волновала многих, кто интересовался биографией писателя. Действительно, что же всё-таки было? Зинаиде Гиппиус посчастливилось повидать Марию Гавриловну незадолго до смерти актрисы. Это случилось в 1915 году. Гиппиус подробно описала беседу:

«…Савина приехала с какого-то вечера, где читала, утомлённая, бледная, в бледном, может быть, бледно-голубом платье, так как мне подумалось, что вся она похожа на эту светлую, северную ночь, смотревшую в окна нашей столовой. Но была она такая же быстрая, живая, как всегда. Тут она рассказывала нам о знаменитом чтении Тургенева его только что написанной повести „Песнь торжествующей любви“. Автор читал её Полонскому и Савиной на террасе, в своём имении Лутовиново, в полувесенний-полулетний вечер. Савина и Полонский тогда гостили у него. Этот рассказ Савиной был у меня записан и потом напечатан… В рассказе интереснее всех сама Савина, а не Полонский, раскритиковавший повесть. (Кстати сказать, Полонский всегда жгуче завидовал Тургеневу…) Савина образно передавала тихое огорчение Тургенева, о том, как хотела она утешить его и не могла, как пошли они потом двое (Полонский ушел спать) в ночной цветущий сад, сели на скамейку, сидели молча, и как это сидение вдвоем, среди ночных ароматов, в конце концов утешило Тургенева. Он от одного тихого присутствия М.Г. почувствовал все слова, которые она хотела ему сказать. „Мне ведь хотелось утешить его… ну, как-нибудь по-бабьи, как бы простая баба сумела сказать. Но я ничего не сказала, и так вышло ещё лучше“».

И вот второе замужество…

Семейное счастье актрисы складывалось трудно. С князем Никитой Никитичем Всеволожским, представителем знаменитого рода, гвардейским офицером, она познакомилась ещё задолго до поездки в Спасское-Лутовиново. Роман продолжался пять лет. Всеволожский то решался жениться, то откладывал брак. Савина знала причину — в ту пору офицер мог жениться на актрисе, только выйдя в отставку. На это Всеволожский долго не решался. Был и другой вариант — брак могли разрешить, если бы Савина оставила сцену.

Савина отказалась оставить сцену. И тогда Всеволожский вышел в отставку. О том, что он был игроком, Савина знала, но поверила его обещаниям, что после женитьбы на ней он порвёт с этой отвратительной привычкой. Вот только бы долги погасить… Как же она не подумала о том, что с таких просьб настоящие мужчины отношения с женщинами не начинают. С просьб о деньгах начинают альфонсы, которые потом открывают своё истинное лицо. Савина погасила долги и выпустила джина из бутылки. Быть может, Всеволожский и сам верил, что переменится, но вот эта возможность лёгкого получения денег, так необходимых для порочного порхания по жизни, уже не забылась. И, пускаясь во все тяжкие, он знал, что, в случае чего, есть кого доить, есть с кого тянуть средства на развлечения. Увы, игроки — в душе уже мошенники, в душе уже стяжатели и побирушки. Но Савина, увы, этого не поняла, хотя на одном мошеннике уже обожглась, и надо было бы помнить.

4 июля 1882 года Мария Гавриловна обвенчалась с Никитой Никитичем Всеволожским. Обряд состоялся в совсем недавно построенной церкви села Сива Пермской губернии на средства Всеволожских. В Сиве было большое и богатое родовое поместье Всеволожских. Речка Сива, синяя даль, дикий лес, запущенный сад с лиловыми розами.

В тот день Мария Гавриловна пометила в дневнике: «Уверена в своём счастье, так как сцену не брошу и, переменив фамилию, останусь всё-таки Савиной».

Впоследствии в мемуарах она объяснила, почему оставила свою фамилию: «Слава и известность, как ни морализуйте, для артиста — кислород. Это — его стихия, вне которой он не живет, а вянет».

Она прославила фамилию Савина. Даже княжеская фамилия Всеволожских не могла уже стоять рядом.

Первые месяцы, особенно пока молодожёны жили в имении, любуясь необыкновенными видами природы, прошли счастливо. Они прогуливались по живописным берегам реки Сивы, бродили лесными тропами. Никита Никитич выполнял все желания обожаемой супруги, даже те, которые она высказывала просто вскользь, не требуя выполнения. Так, однажды заметила, что темновато в комнате, и тут же были вырублены деревья, создававшие тень.

В те же самые дни Тургенев, с грустью ожидавший во Франции известий о свадьбе Марии Савиной, запоздало узнал, что бракосочетание по каким-то причинам отложено на неопределённый срок. Он не знал, что уже все проволочки позади, что Мария Гавриловна уже замужем. Савина получила от него новое, необыкновенное письмо, в котором были такие строки:

«Милая Мария Гавриловна, я вас очень люблю — гораздо больше, чем следовало бы, но я в этом не виноват».

А следом ещё одно:

«Милая Мария Гавриловна!

Однако это ни на что не похоже. Вот уже третий день, как стоит погода божественная, я с утра до вечера гуляю по парку или сижу на террасе, стараюсь думать — да и думаю — о различных предметах — а там, где-то на дне души, всё звучит одна и та же нота. Я воображаю, что я размышляю о Пушкинском празднике — и вдруг замечаю, что мои губы шепчут: „Какую ночь мы бы провели… А что было бы потом? А господь ведает!“ И к этому немедленно прибавляется сознание, что этого никогда не будет и я так и отправлюсь в тот „неведомый край“, не унеся воспоминания чего-то мною никогда не испытанного. Мне почему-то иногда сдается, что мы никогда не увидимся: в ваше заграничное путешествие я не верил и не верю, в Петербург я зимою не приеду — и вы только напрасно уверяете себя, называя меня „своим грехом“! Увы! я им никогда не буду. А если мы и увидимся через два, три года — то я уже буду совсем старый человек. Вы, вероятно, вступите в окончательную колею Вашей жизни — и от прежнего не останется ничего.

Вам это с полугоря… вся ваша жизнь впереди — моя позади — и этот час, проведённый в вагоне, когда я чувствовал себя чуть не двадцатилетним юношей, был последней вспышкой лампады. Мне даже трудно объяснить самому себе, какое чувство вы мне внушили. Влюблён ли я в вас — не знаю; прежде это у меня бывало иначе. Это непреодолимое стремление к слиянию, к обладанию — и к отданию самого себя, где даже чувственность пропадает в каком-то тонком огне… Я, вероятно, вздор говорю — но я был бы несказанно счастлив, если бы… если бы… А теперь, когда я знаю, что этому не бывать, я не то что несчастлив, я даже особенной меланхолии не чувствую, но мне глубоко жаль, что эта прелестная ночь так и потеряна навсегда, не коснувшись меня своим крылом… Жаль для меня — и осмелюсь прибавить — и для вас, потому что уверен, что и вы бы не забыли того счастья, которое дали бы мне».

Впрочем, он понимал, что проволочки временны, что Всеволожский вцепился как клещ в лакомый кусок и теперь уже его не отпустит. Ведь Тургенев был писателем, а писателю видно гораздо больше, чем обыкновенному человеку. Но он не мог писать о том, что предвидел, поскольку был заинтересованным лицом. Он лишь объяснил свою нежность в письме следующими словами:

«Я бы всего этого не писал вам, если бы не чувствовал, что это письмо прощальное. И не то чтобы наша переписка прекратилась — о нет! я надеюсь, мы часто будем давать весть друг другу — но дверь, раскрывшаяся было наполовину, эта дверь, за которой мерещилось что-то таинственно чудесное, захлопнулась навсегда… Вот уж точно, что le veviou est tir'e (засов задвинут). Что бы ни случилось — я уже не буду таким — да и вы тоже.

Ну, а теперь довольно. Было… (или не было!) — да сплыло — и быльём поросло. Что не мешает мне желать вам всего хорошего на свете и мысленно целовать ваши милые руки. Можете не отвечать на это письмо… но на первое ответьте.

Ваш Ив. Тургенев.

P.S. Пожалуйста, не смущайтесь за будущее. Такого письма Вы уже больше не получите…».

Если бы Иван Сергеевич знал, как повернулась судьба его любимой актрисы. Если бы он знал, насколько прав, точно оценивая поганые качества женишка-альфонса, с необыкновенной энергией ринувшегося прожигать состояние великой актрисы.

Любовь любовью, а порочная страсть к игре оказалась сильнее. Обещание супруг не выполнил. Он снова стал играть, причём попытки Савиной противодействовать убийственному пороку наталкивались на грубость.

В карты не везло. Даже солидные гонорары актрисы зачастую были слишком малы, чтобы погасить их. Когда денег не хватало, супруг начинал упрекать Савину за то, что из-за женитьбы на ней ему пришлось оставить службу. И снова игра, игра, игра. А игра — это долги, которые оплачивать не с чего. Денежного содержания не стало. А доходы от имения? Это всё оказалось совсем не прочным. Да ведь известна истина: если человек лишается оклада или денежного содержания, накопленные средства быстро истаивают, а недвижимость быстро уходит с молотка.

Просто так прожить трудно, если даже нет порочных страстей. А если игра? Тогда всё уходит мгновенно.

И при всем при этом, как ни удивительно, Никита Всеволожский ухитрялся преуспевать в литературном творчестве, стал кумиром многих литературных салонов. Он был умён, остроумен, шутки его имели сатирическую направленность. Кому-то от них доставалось, но большинству они нравились.

Но чем большей популярностью он пользовался в салонах, тем озлобленнее становился дома. Контраст — там радость, веселье, здесь — сплошное безденежное, им же созданное.

Ну а безденежье множило семейные скандалы, ссоры. Причём ссоры доходили до такого градуса, что порой супруги не разговаривали подолгу, а однажды Марии Савиной пришлось даже писать письмо мужу, хотя он был дома и никуда в тот день не отлучался. Она писала в надежде хотя бы таким образом до него достучаться:

«Так как говорить с тобой нет никакой возможности, то я решаюсь написать, в надежде, что из этого будет какой-нибудь результат. Моя жизнь становится в полном смысле невыносимой. Ты с собаками своими обращаешься лучше, чем со мной. Я не знаю, чему приписать такое поведение, так как не чувствую за собой вины. Во всё лето могу насчитать три-четыре дня, когда ты был ласков со мною, а то все сцены, грязные, при людях, самые обидные упреки и т. д. Ночью даже ты находишь нужным оскорблять меня, чтобы я не спала. Ты как будто задачу себе задал терзать меня. Что ты хочешь? Я больше терпеть не в силах — предупреждаю. Ты иногда глядишь на меня с такой злостью, что меня в холод бросает. Ты ненавидишь меня! От упрёков кусок в горле останавливается. Мне ничего не нужно. Ты постоянно кричишь, что я мешаю тебе тем, что живу в Петербурге, а сегодня сказал, что из-за меня не можешь ночевать на охоте. Стало быть, я тебе помеха во всём, даже в твоём любимом занятии, за которое ты отдал всё. Господи, что же это такое?! Неужели я внушаю тебе отвращение? Ради Бога, избавь меня от такого унижения. Ты свободен, делай что хочешь и забудь о моём существовании. Мне нужен ты, ты, каким ты был прежде, когда у тебя ничего не было. Я не твои фальшивые друзья, мне не нужны твои деньги. Если они тебе так нужны, я достану, я достану, как делала это прежде, но только успокойся. Будь проклято это золото, оно ослепило тебя и унесло мой покой. Я уеду, уеду, и никто тебе мешать не будет. Я отдала тебе всю жизнь и никогда не упрекала ни в чем».

Семейная драма подорвала здоровье. Такого удара судьбы, связанного с замужеством, она не выдержала. Это привело к нервному расстройству.

Тургенев узнал о бедах своей возлюбленной и стал звать её в Париж, правда, теперь он мог рассчитывать лишь на дружеское участие в её судьбе. Он побывал у ведущих невропатологов Парижа, договорился, что актрису примет Жан-Мартен Шарко (1825–1893), учитель Зигмунда Фрейда, учитель и наставник академика Владимира Михайловича Бехтерева (1857–1927), выдающийся психиатр, невропатолог, физиолог, психолог, основоположник рефлексологии и патопсихологического направления в России.

Ж.-М. Шарко

И вот Мария Гавриловна в Париже. Она ждала встречи со своим замечательным… дедушкой. Да, дедушкой. Что она могла с собой поделать? Но замечательным и по-своему горячо любимым. Жан Шарко рекомендовал ехать лечиться во Флоренцию, и Савина видела, как хочется Тургеневу ехать туда вместе с ней. Но она видела, что Иван Сергеевич нездоров.

Ракитин, прототипом которого отчасти считается сам Иван Сергеевич, высказал отношение писателя к самому понятию Любовь:

«Всякая любовь, счастливая, равно как и несчастная, настоящее бедствие, когда ей отдаёшься весь… Вы, может быть, ещё узнаете, как эти нежные ручки умеют пытать, с какой ласковой заботливостью они по частичкам раздирают сердце… Вы будете, как больной, жаждать покоя, самого бессмысленного, самого пошлого покоя, будете завидовать всякому свободному и беззаботному человеку. Вы узнаете, что значит быть порабощённым — и как постыдно и томительно это рабство… и какие пустячки покупаются такою дорогою ценою».

Возвратившись в Россию, Савина не нашла изменений в доме. Всеволожский продолжал жить как и прежде, но жить так ему оставалось недолго. Однажды он пришёл совсем убитым. Не ругался, не шумел, не упрекал. Напротив, искал сочувствия, помощи. Оказалось, проигрался так, что всё это могло добром не кончиться.

И она снова пошла навстречу. Поручилась за супруга и взяла на себя оплату всех его векселей. В доме всё было описано. От двухмиллионного состояния Всеволожских не осталось ничего. Мало того, и всё, чтобы было заработано Савиной, тоже ушло на оплату долгов.