«О этот голос Дарьи Леоновой! Я слышал его уже тогда, когда неумолимое время наложило на него свою печать, когда верхи уже потрескивали, но низы её дивного контральто всё ещё потрясали, точно раскаты грома… Леонова буквально благоговела перед памятью Михаила Ивановича и, часто бывая в нашем доме, рассказывала много любопытного о счастливейшем периоде своей жизни».
Так писал об оперной певице Дарье Михайловне Леоновой (1829, по др. данным — 1834 или 1835–1896) писатель Роман Лукич Антропов (1876–1913), которого называли русским Шерлоком Холмсом за невероятно остросюжетные романы о русском сыске. Он известен под псевдонимом Роман Добрый.
Роман Антропов (Добрый) был дружен со знаменитым русским композитором Михаилом Ивановичем Глинкой (1804–1857), увлечённым певицей, хорошо знал и саму Дарью Михайловну. Он даже записал по горячим следам её забавный рассказ, впрочем, заметив, что, возможно, и не очень достоверный. Певице, как такое часто бывает, хотелось создать мнение о горячей любви к ней Михаила Ивановича Глинки.
Вот этот рассказ:
«Раз как-то приходит Михаил Иванович не вполне в себе. С ним это, чего греха таить, частенько случалось. Пришёл с каким-то приятелем из музыкантов.
Дарья Леонова
— Любишь ли ты меня, Дашенька? — спрашивает.
— А то как же, Михаил Иванович. Больше жизни люблю, — отвечаю.
— Так вот что, Дашенька, сделай одолжение, позволь у тебя на спине в карты сыграть с приятелем.
— Ну и что Дарья Михайловна, позволили? — спросил я.
— А то как же. Конечно, дурачок, позволила. Ведь — сам Глинка…»
Конечно, это более похоже на шутку, но тем не менее, известно, что и Дарья Леонова была увлечена Михаилом Ивановичем Глинкой, и сам он был расположен к ней настолько, что даже посвятил прекрасный «Вальс-фантазию».
Она вполне заслуживала посвящений и как певица, и как женщина, покорившая и своим профессиональным мастерством, и своим обаянием многих знаменитых композиторов и поэтов.
Композитор и музыкальный критик Цезарь Антонович Кюи (1835–1918), известный своим взыскательным отношением к певцам, писал Дарье Михайловне с восхищением:
«У Леоновой несравненно больше таланта, больше божественных сил, чем у многих артистов, пользующихся европейской славой».
Отмечал мастерство певицы и другой композитор и музыкальный критик, Александр Николаевич Серов (1820–1871), отец живописца Валентина Серова. Он заявлял, что «госпожа Леонова является крупной артисткой».
Восхищался Дарьей Михайловной и Владимир Васильевич Стасов (1824–1906), известный музыкальный и художественный критик, историк искусств, архивист, общественный деятель. Стасов восклицал: «Голос г-жи Леоновой можно всегда слушать с большим удовольствием!»
Что же касается рассказа Дарьи Михайловны о посещении Глинки, то достоверно одно — с Михаилом Ивановичем в ту пору действительно «частенько случалось», что был он «не вполне в себе», ведь это было время, когда он вынужден был расстаться со своей большой и сильной любовью к Екатерине, дочери знаменитой Анны Петровны Керн.
Это было время, когда Дарья Михайловна Леонова уже сделала свои первые шаги по музыкальной стезе.
А начало было трудным и могло стать весьма трагическим, ибо отец будущей певицы был беглым крепостным. А это ведь хождение по лезвию бритвы… Детство проходило в столь сложной обстановке, что даже так и не установлено впоследствии, в каком же году родилась Дарья. Называют и 1829-й, и 1834 годы, а это, согласитесь, солидная разница. Правда, сама Дарья Михайловна указывает вовсе не один из перечисленных годов, а 1835-й:
«Из Петербурга родители мои отправились в Вышний Волочек, где по каким-то делам отец должен был прожить некоторое время. Тут-то я и родилась, в 1835 году».
Сообщается, однако, что отец «отставной офицер, участник войны 1812 года». Дарья Леонова в книге «Воспоминания артистки императорских театров Д. М. Леоновой» рассказала:
«Отец мой был отставной офицер. Жизнь его и характер, особенно в то время, представляют исключительную натуру, так как, по рождению принадлежа к классу несчастных крепостных людей и чувствуя себя не в состоянии переносить эту тяжелую зависимость, он решился бежать и избрал себе долю, хотя также тяжелую, но по его взгляду, более достойную, а именно — военную службу.
Беглый крепостной, он добровольно пошёл на войну, был участником Бородинского сражения, одним из первых вошёл в Париж, получил награды от Кутузова и Багратиона». Ну от Багратиона и Кутузова он мог получить награды разве что в 1812 году, причём от Багратиона только до Бородинского сражения, после которого смертельно раненный князь Пётр Иванович прожил очень недолго, а от Кутузова тоже никак не за Париж — император, известный нам под именем Александра I, устранил Михаила Илларионовича уже в апреле 1813 года. Тем не менее из скупых строк биографии можно сделать вывод, что отец, добровольно пойдя на войну, сумел выслужить чин офицерский. Такое в ту пору случалось — к примеру, дед знаменитого Михаила Дмитриевича Скобелева из крестьян вышел в генералы.
Сын сержанта-однодворца, Иван Никитич Скобелев в четырнадцать лет поступил солдатом в Оренбургский 1-й полевой батальон и служил так исправно и прилежно, проявляя храбрость, что постепенно дошел сначала до офицерского, а впоследствии и до генеральского чина. Мало того, стал писателем, хотя его мать, Татьяна Михайловна, вообще не знала грамоты.
Так что этакое удивительное перевоплощение отца Дарьи Леоновой из беглого крепостного в офицера русской армии вполне вероятно.
В своих «Воспоминаниях…» Дарья Михайловна отметила:
«Я была всегда настолько впечатлительна и восприимчива, что живо сохранила в памяти факты, случившиеся, когда мне было всего два года от рождения, и потому я могу начать повествование свое с самого раннего детства».
То есть мы имеем уникальную возможность проследить судьбу актрисы сызмальства и узнать, что её непревзойдённые данные, её прекрасный голос, которым, как уже видели, восхищались знаменитые музыканты, знавшие в этом толк, были наследственными. Дарья Михайловна рассказала:
«Быв ещё у помещика, отец мой с детства состоял певчим в домашней церкви его. Помещик, заметив его голос, музыкальные способности и большую охоту, которые выделяли его из дворовых людей, определил его в школу военной музыки лейб-гвардии гренадерского полка. На его долю выпал самый трудный инструмент — это тромбон. Учась в школе, он в то же время пел на клиросе».
Ну а потом, по всей вероятности, был побег и вступление добровольцем в армию, поскольку жизнь крепостных музыкантов едва ли легче, чем крепостных хлеборобов. Ну а в армии, надо полагать, он уже служил не в оркестре. В оркестре из рядовых в офицеры не выслужишься. В воспоминаниях сказано:
«Отец мой участвовал в походах 1812–1814 годов. По окончании войны предложено было участвовавшим в ней по желанию или остаться на службе, или выйти в отставку с получением чина и единовременного пособия. Он избрал последнее, желая возвратиться на родину, чтобы повидаться с родными и показать себя только что произведенным офицером. Но прежде чем добраться до Осташковского уезда (Тверской губернии, места своей родины), он пробыл некоторое время в Петербурге, где женился на дочери чиновника, Екатерине Ивановне Ивановой. Первые дети их умирали. До меня было шесть человек, из которых в живых остался только один брат, на три года старше меня».
Детство действительно запомнилось со многими подробностями — переезды из деревни в деревню, помощь добрых людей, которых в России всегда больше, нежели людей дурных, вой волков…
«Помню также страшные ночи, когда мы: матушка, я и брат — оставались одни в нашем ветхом жилище; отец в это время часто бывал в отлучках. Село Рыжково окружено болотами и сплошным лесом, а помещичья усадьба не была даже обнесена оградой. Часто случалось, что по ночам, просыпаясь инстинктивно от страха, мы видели, как матушка стоит над нами и крестит нас, говоря: „Тише, не говорите громко, слышите, это волки! полное крыльцо волков!“
Страшный вой этот до сих пор звучит в моих ушах».
И наконец, Петербург, в который добирались из Тверской губернии очень и очень долго, ведь реки начиная с весны и до осени приходилось преодолевать на плотах. Мостов практически не было, разве что через неширокие речки.
Запомнилась Леоновой забота об их семье помещика Ивкова, которая определила в дальнейшем её судьбу:
«…Жизнь родителей моих была горька; из положения этого выйти не было никакой возможности… Однажды заехал к нам Ивков и завел между прочим следующий разговор: „Я все думаю о вас, Михаил Леонтьевич, о вашей семье. Что же вы будете здесь делать с вашими детьми? Вы имеете звание, значит, вам нужно детей ваших воспитать, а здесь они могут совершенно пропасть“. Отец отвечал, что и сам томится мыслью об этом, но не знает решительно, как выехать, что нужно для этого сделать, что у него нет никаких средств. Ивков взялся сам за это и настоял, чтобы мы, не теряя времени, отправлялись, пока есть санный путь до одной деревни, где должны прожить до весны и ждать отхода его плотов. „На плотах, — говорил он, — устроят вам место, и вы спокойно доедете“. А план был такой: из Осташковского уезда попасть в Тверь, а потом проселочными дорогами ехать в Петербург. Недолго думая, собрались мы в деревню, которая назначалась нашим пунктом ожидания».
Путь был нелёгок. В ту пору передвижение по России летом, как ни казалось бы это странным, было гораздо сложнее, нежели зимой. Причина?! Обилие рек, речушек, ручейков. Конечно, на трактах уже мосты были оборудованы, но до трактов ещё добраться надо. А потом добирались до того пункта, с которого можно было уже по оборудованному тракту ехать в Петербург, на плотах помещика Ивкова. Хорошо запомнилось это путешествие маленькой Дарье. Плывут по реке плоты, а на них и те, кто правит ими, работая шестами, и немногие пассажиры. А если даже соберётся небольшая компания, как без песен. Дарья слушала великолепные, протяжные русские песни, да и сама подпевала. Очень многие знала наизусть.
Путь долог. Не то, что теперь. Но всё когда-то оканчивается — и хорошее, и плохое, и трудное, и лёгкое.
В Петербурге у семьи Дарьи Леоновой было много проблем, и главная — отсутствие средств существования. Даже любимую лошадку, которая привезла их в столицу, пришлось продать. Жили в столице, затем в Новгороде, затем снова в столице. И вдруг всё решил случай. Дарья Леонова рассказала в «Воспоминаниях…»:
«Первые шаги мои в музыкальный мир сделаны были благодаря знакомству с одной умной и образованной… писательницей, уже немолодой. Звали её Агафья Тихоновна. Мне было тогда уже четырнадцать лет. Жили мы в это время на Петербургской стороне, в местности, где теперь парк, против крепости, а тогда здесь была просто площадь. Здесь-то началась завязка моей артистической карьеры.
В один прекрасный день приходит к нам Агафья Тихоновна и застает меня за пением разных песен и романсов. Между прочим, я пела из „Уголино“. — „О, милый друг, из-за могилы!“ и песнь Офелии — „Моего ль вы знали друга!“ Надо заметить, что несколько раз мне уже случалось быть в театре с кем-нибудь из знакомых. Раза два-три я была с Агафьей Тихоновной. То, что я там слышала, оставалось совершенно ясно в моей памяти. Я пела всё по слуху. Сама театральная обстановка приводила меня в восторг, и не только пение, но и игра прививались ко мне как-то особенно. Помню, как еще раньше того времени, о котором идет речь, когда я была еще небольшой девочкой, устраивала я в квартире нашей из простынь и мебели сцену и представляла родителям моим что-нибудь из виденного мною в театре».
Чаще всего на будущих знаменитостей сцены — актрис ли, певиц ли или балерин — оказывало решающее влияние вот это присутствие в театре, а уж если кто-то попадал за кулисы, то навеки становился пленником этого волшебного, как казалось с виду — и с виду только и было волшебным, общества.
Конечно, родителям советы Агафьи Тихоновны (фамилию Дарья Михайловна не сообщила) были удивительны и непонятны. Какой ещё театр?! Тут бы концы с концами свести. Отчасти подействовало то, что Агафья Тихоновна сообщила о материальном положении служителей Мельпомены. Она рассказала, «как одна ее знакомая, у которой голос был далеко не так хорош, как мой, поучившись немного, поступила в итальянскую оперу хористкой и получает 300 руб. в год. Родители мои очень удивлялись, как может женщина получать такие деньги, тогда как, например, отец, служивший столько лет, получает всего сто рублей. „Как бы не желать этого, — говорили они, — да разве это возможно!“ Агафья Тихоновна уговорила их „попробовать“, „может быть и выйдет что-нибудь“… Недолго думая, она взяла перо и написала прошение, выставляя в заголовке слова „ваше превосходительство“, не означая имени, не зная сама, кому еще придется подавать его. Переночевав у нас, утром повезла она меня к известному в то время генералу Дубельту, которого и сама не знала, но которому, как ей было известно, театральное дело было близко: он покровительствовал многим начинавшим свою деятельность талантам».
Генерал от кавалерии Леонтий Васильевич Дубельт (1792–1862) в описываемый период был главой тайной полиции. Он возглавлял штаб Корпуса жандармов (1835–1856) и являлся управляющим Третьим отделением с 1839 по 1856 год. На посту управляющего Третьим отделением он сменил знаменитого мерзавца Бенкендорфа, не выполнившего приказ государя и не предотвратившего убийство Александра Сергеевича Пушкина. В отличие от скалазуба Бенкендорфа Дубельт, выходец из военной семьи, был прекрасно образован, начитан и обожал театр. Именно он выходил с ходатайством к государю по поводу постановок Николая Васильевича Гоголя и назначению писателю пенсиона. Также помогал Николаю Полевому, и Михаилу Щепкину. А когда Полевой ушёл из жизни, добился пенсии его вдове.
Интересно и то, что Дубельт, несмотря на то что деятельность Третьего отделения опиралась на доносы, нередко высказывал публично презрение к доносчикам и доносительству. Герцен дал ему такую характеристику:
«Дубельт — лицо оригинальное, он наверное умнее всего Третьего и всех трех отделений Собственной канцелярии. Исхудалое лицо его, оттененное длинными светлыми усами, усталый взгляд, особенно рытвины на щеках и на лбу ясно свидетельствовали, что много страстей боролось в этой груди прежде чем голубой мундир победил или, лучше, — накрыл все, что там было».
Л. В. Дубельт. Художник П. Ф. Соколов
Жандармы в ту пору носили голубые мундиры.
Агафья Тихоновна надеялась с помощью Дубельта, слывшего покровителем молодых талантов, передать прошение Александру Михайловичу Гедеонову (1791–1867), возглавлявшему императорские театры и Москвы, и Петербурга.
Дубельт оказал помощь, и просители отправились при его содействии на приём к Гедеонову. Дарья Леонова рассказала в своих «Воспоминаниях…»:
«Приезжаем. Нас просят подождать в канцелярии. Несколько времени спустя выходит из кабинета директор. Хмурый вид его, суровость взгляда произвели на меня такой страх, что, не будь со мной Агафьи Тихоновны, я бы, кажется, непременно убежала. В сущности же, как узнала я впоследствии, директор был очень добрый человек…
Подали ему прошение. Прочитав, он сказал: „У нас и своих очень много, принять не могу“. Мне сделалось ещё страшнее, и я думала только, как бы уйти. Но моя Агафья Тихоновна опять-таки нашлась. „У неё голос очень хорош“, — сказала она. На это он отвечал: „Это дело другого рода. Если у нее голос, то голоса нам нужны. Сейчас дам вам бумагу. Поезжайте с ней в Большой театр к Каусу. Он попробует голос и напишет мне отношение“. Получив бумагу, мы тотчас же отправились в Большой театр. Нас ввели в залу, где как раз шли репетиции хорам. Увидав хористок, одетых, на мой взгляд, нарядно, я была ужасно сконфужена своим туалетом. Они кидали на меня взоры пренебрежения, думая, вероятно, что я новая хористка. Хотя мне было всего четырнадцать лет, я была очень развита и казалась взрослою.
Каус, режиссер Большого театра, попробовав мой голос, написал, что слух великолепный, голос есть, но что нот не знает совершенно. С бумагой этой мы поехали обратно к Гедеонову, который, прочтя её, позвал директора школы Обера и велел принять меня в класс первоначального обучения нот к Быстрову, учителю пения. Приказано было, чтобы поторопились моим приготовлением.
Я была вольноприходящей. Это было осенью 1849 года. Быстров, исполняя приказание директора поторопиться моим приготовлением и желая выслужиться, особенно прилежно занимался со мною, так что к марту 1850 года я пела уже на сцене школьного театра арию из оперы Роберт „Сжалься!“ Диапазон моего голоса был так обширен, что учитель, не поняв его, заставлял меня петь сопрано, тогда как впоследствии оказалось, что у меня контральто».