Если вникнуть во все нюансы биографий, невольно приходишь к мысли: да, порою весь уклад жизни семьи ведет к выбору профессии, но не только это… Часто бывает так, что что-то свыше указывает путь, с которого не свернуть и на который человек возвращается всякий раз даже тогда, когда, казалось бы, готов выбрать другую дорогу.

Мне кажется, что часто бывает так, что не люди выбирают профессию, а профессия выбирает их. В детстве мы мечтаем кем-то стать, сами мечтаем, не слушая старших. Но не всегда мечты исполняются. Очень часто бывает так: если родился в семье врачей, значит, становишься врачом, если мальчишка в семье военного, значит, будет военным, а если ребенок родился в семье писателя, очень часто рано или поздно становится писателем. Перед глазами пример моего отца Николая Федоровича Шахмагонова. Родился в семье писателя, но поступил в Суворовское военное училище. Правда, его дед по материнской линии окончил кадетский корпус, юнкерское училище, прошел фронтовыми дорогами Первой мировой войны как строевой командир, но завершил фронтовой путь в чине полковника при штабе знаменитого вершителя Брусиловского прорыва Алексея Алексеевича Брусилова.

После окончания Суворовского военного училища отец, как рассказывал мне, посмеивался над своим другом Юрием Солдатенко, который решил поступать во Львовское высшее военно-политическое училище на факультет журналистики. Мол, вот еще, заметки писать на тему «Стой, кто идет?!». Но судьба сложилась так, что всякий раз, когда он делал шаг к строевой службе, что-то мешало полностью оказаться в ее власти. Даже окончив первейшее из самым, самых командных училищ — Московского высшего общевойскового — он в конце концов оказался в военном журнале, а затем в издательстве, потому что уже на четвертом курсе училища стал писать статьи, очерки и даже рассказы. И литература стала делом всей жизни.

Я тоже в детстве и отрочестве противилась писательской работы, но, поступив в богословский институт, забрала документы и через год стала студенткой Литературного института.

Все это я говорю к тому, что решение идти в балет Тамара Карсавина принимала не так, как многие балерины, с судьбами которых мы познакомились на предыдущих страницах. Она не заявляла, подобно многим будущим балеринам: буду танцевать и все. Сами обстоятельства привели ее в балет. Балет выбрал Тамару и увлек ее в свои волшебные сети. А началось все с того, что в 1891 году отец ее расставался со сценой, которой отдал много лет. И на бенефис по поводу этого события он взял не только жену, но и детей.

В своих мемуарах «Театральная улица» балерина писала:

«…Наступил прощальный вечер отца, нас с Левой, как никогда старательно, нарядили и повезли в театр, я попала туда в первый раз. Мы сидели в ложе. Теплый и яркий свет навевал мысли о рае, и я долго не могла отвести взгляд от огромной хрустальной люстры, висевшей под потолком. Возбуждение было настолько велико, что сердце, казалось, подступало к горлу. Я испытывала благоговение перед великолепием этого места и только боялась, как бы меня не спросили, нравится ли мне здесь. А я не могла найти адекватных слов, чтобы выразить свои чувства…

Давали балет „Дочь фараона“. Как только подняли занавес, мы с Левой при появлении каждого нового танцовщика спрашивали:

— А где папа?

Но он вышел на сцену только во втором акте. Он выступал в па-д’аксьон (балетный танец, органически связанный с развитием сюжета, раскрывающий драматическое содержание танцевальной сцены. — А.Ш.) с еще двумя танцовщиками, балериной и четырьмя солистками. Отец показался мне совершенно непохожим на себя, я не узнала его и постоянно теряла из виду, тем более что они танцевали то все вместе, то по двое, то по трое, а затем каждый соло. После вариации отцу устроили овацию, мы тоже хлопали. Позже отец объяснил мне, что это соло считается очень трудным и служит своего рода пробным камнем для всех танцовщиков. Он исполнил диагональ двойных пируэтов, приземляясь на одну ногу, а закончил тройным пируэтом. Нечто подобное сделал впоследствии Нижинский в „Павильоне Армиды“. Отцу пришлось повторить танец на бис. Мама сказала, что ему не следовало этого делать, она всегда отворачивалась, когда он бисировал, так как очень нервничала.

В перерыве поднялся занавес, и вся труппа вышла на сцену. Привели отца и поставили посередине. Ему вручали подарки и венки, произносили речи. Когда все закончилось, отец вышел на авансцену, и публика принялась аплодировать. Он поклонился сначала в сторону царской ложи, затем директорской, а потом публике, прижав по традиции руку к сердцу.

…В течение многих дней мы говорили только об этом прощальном вечере».

Прощание с любимой профессией, с любимым делом! Сколько по этому поводу написано книг, сколько снято кинофильмов. Праздник с нотками грусти. Торжества, смешанные с печалью… Недаром мать балерины так оценила событие: «Вся эта пышность напоминает мне торжества по случаю похорон…»

Для огорчений же были все основания. Семья Карсавиных жила в основном на заработки отца, и даже в лучшие времена изобилия в семье не было. Дети знали цену труду. Что, к сожалению, в нынешние времена в благополучных семьях большая редкость.

Тамара Карсавина рассказала:

«Я уже упоминала прежде, родители свободно обсуждали свои проблемы при нас, и их заботы не были тайной для детей. Я поняла, что отставка отца означала для семьи значительное сокращение средств как раз в тот момент, когда пришло время нам обоим получать образование. У отца оставались лишь пенсия и жалованье преподавателя театрального училища. К тому же он преподавал любителям и давал уроки бальных танцев.

Мама всегда обладала большим мужеством. Ничто не могло ее устрашить, и теперь она надеялась, что отец, располагая свободным временем, сможет иметь больше уроков, и таким образом все уладится. Все же мне кажется, что родители больше страдали от удара, нанесенного по самолюбию, нежели из-за материальных затруднений. В конце концов, мы всегда с трудом перебивались, не задумываясь о будущем, тратя больше, когда появлялась такая возможность, и сокращая свои расходы до минимума, как только таковая возможность исчезала…»

Условия жизни, необходимость обеспечивать себя накладывали отпечаток и на выбор профессии. Мы помним примеры из предыдущих очерков, когда многие будущие знаменитые балерины просто не хотели слышать ни о чем, кроме балета, и их родители, в основном матери, находили выход, везли дочерей в столицу и добивались их приема в театральное училище.

Здесь, конечно, имели место традиции — и отец посвятил свою жизнь балету, и многие родственники, — имели значение и те впечатления, которые получила сама Карсавина во время бенефиса. Но не только это…

Обратимся к мемуарам Тамары Карсавиной:

«В разговорах часто поднимался вопрос о нашем будущем. Мама всегда утверждала, что балет — неподходящая карьера для мужчины, даже лучшие танцовщики играют в балете второстепенную роль. Родители сошлись на том, что брат должен получить высшее образование. Что же касается меня, мама мечтала сделать из меня балерину.

— Прекрасная карьера для женщины, — говорила она. — И мне кажется, у девочки есть склонность к сцене. Она обожает переодеваться и всегда вертится перед зеркалом. Даже если она и не станет великой танцовщицей, все же жалованье, которое получают артистки кордебалета, намного больше, чем любая образованная девушка может заработать где-либо в другом месте. Это поможет ей обрести независимость».

Но это материальная сторона вопроса. Сама будущая балерина если и не заболела сценой, как многие, о ком мы уже говорили в предыдущих очерках, но все же думала об этой профессии, даже стремилась к ней. Но она не знала всех подводных камней, всех трудностей, которые должны были неизбежно возникнуть на пути. Эти трудности видел отец. Карсавина писала по этому поводу:

«Однако отец придерживался иного мнения. Он никогда не одобрял подобной точки зрения, а теперь, когда его терзала горечь преждевременной отставки, был настроен против нее особенно решительно.

— Ты сама не знаешь, о чем толкуешь, матушка, — неизменно говорил он. — Я не хочу, чтобы мой ребенок жил среди закулисных интриг. Тем более что она, как и я, будет слишком мягкой и не сумеет постоять за себя.

Не могу с уверенностью сказать, оказала ли на меня влияние мать, заронившая в мою голову мысль о сцене, но каким-то образом эта идея жила во мне уже задолго до того, как меня впервые привели в театр. Я обожала отца, всегда с нетерпением ожидала его возвращения и осаждала вопросами о театре. Его рассказы всегда были чрезвычайно живыми: повествуя о различных событиях, он обычно изображал их, открывая передо мной другой мир, такой же сверкающий, как тот, что я видела через разноцветные стеклышки турецкого павильона. Даже интриги и тревоги казались мне всего лишь оборотной стороной его очарования и не внушали мне отвращения».

Ну а трудности не замедлили появиться. Когда решение было принято и сама Тамара доказала родителем, что должна идти в балет, несмотря ни на что, началась подготовка к поступлению в училище.

Вновь обратимся к воспоминаниям Тамары Карсавиной:

«Зимой 1893 года мама предприняла первые шаги к осуществлению своего плана — сделать из меня танцовщицу. Она договорилась с бывшей танцовщицей госпожой Жуковой, что та будет давать мне уроки. Тетя Вера, как мы ее называли, считалась другом семьи и о плате за уроки не было и речи. В благодарность мама делала ей подарки к Рождеству и именинам. Вручению подарка предшествовала небольшая церемония. Задолго до события я заучивала выбранные мамой стихи, более или менее подходящие к случаю. Мама обычно вставляла в стихи имя тети Веры, даже если от этого страдала рифма, и ежедневно заставляла меня декламировать их, исправляя мою дикцию. В день представления наряженная в свое лучшее платье и немного смущенная, я представала перед тетей Верой, робко дожидалась удобного момента, чтобы прочесть свое посвящение, а закончив, испытывала огромное облегчение».

Нелегки годы учебы. Но и они проходят.

В 1902 году выпуск и назначение в кордебалет Мариинского театра, а уже 1 мая 1904 года состоится перевод в разряд вторых танцовщиц. Затем три года упорной работы, и 1 сентября 1907 года, наконец, она танцовщица 1-го разряда.

Ну а во время зарубежных гастролей с труппой Дягилева пришло важное сообщение. Тамара Карсавина писала:

«В 1910 году я получила звание примы-балерины, и дирекция предложила мне подписать контракт, что было необычно — с постоянными актерами труппы контракты никогда не заключались. Мне так объяснили подобные действия дирекции: количество проработанных мною в театре лет еще не давало мне права на высокое жалованье, но в бюджете театра существовал особый фонд, позволявший устанавливать более высокие оклады артистам, приглашенным на гастроли».

Впрочем, она показала себя уже на первых выступлениях и вскоре стала получать сольные номера. Это было сложное время для молодых. Все затмевали такие звезды, как Кшесинская, как Павлова…

И ей довелось начинать с танцев с Павловой…

Карсавина вспоминала:

«Мариинский театр неизменно открывал сезон патриотической оперой „Жизнь за царя“. Балетные спектакли начинались в первое воскресенье сентября. Труппа собиралась недели за две до открытия сезона. Этот первый сбор больше напоминал смотр войск — мы докладывали режиссеру о своем прибытии, возвращались домой и ждали вызова на репетиции. Извещали актеров пятеро состоящих в штате рассыльных. Они обычно разносили приказы пешком — каждый в определенном районе. Значительно позже в репетиционном зале установили телефон. В своем первом спектакле я танцевала с солистками: Павловой, Седовой и Трефиловой, без пяти минут балеринами. Мне удалось избежать периода скучной, однообразной работы, через который вынуждено проходить большинство танцовщиц, прежде чем достичь какого-то положения: с самого начала я попала в число избранных. Моя карьера началась при благоприятных обстоятельствах. Политика нового директора способствовала продвижению молодежи — он всячески поощрял и поддерживал тех, кто подавал хотя бы малейшую надежду. В первый год мы с Лидией шли вровень. Нам часто давали одни и те же роли, а в некоторых балетах специально вводили танцы, где мы могли выступить вместе, чтобы подчеркнуть контраст наших индивидуальностей. Каждая из нас приобрела восторженных почитателей. Когда мы вместе появлялись на сцене, оба лагеря объединялись и устраивали нам бурную овацию, и это порой вызывало недовольство наших старших коллег».

Словом, пороки человеческие не были чужды танцовщицам. Зависть свела свое гнездо в труппе Мариинки. Успехи же Карсавиной не просто раздражали. Танцовщицы, «засидевшиеся» в кордебалете, понимали, что и на этот раз не им суждено перейти в более высокий разряд и заслужить сольные роли.

По поводу первой главной роли в одноактном балете «Пробуждение Флоры» балетный критик Константин Аполлонович Скальковский (1843–1906), автор книг и статей о балете, выступавший иногда под псевдонимом «Балетоман», так отозвался о первом исполнении ею главной роли:

«Балетоманы вооружились биноклями. Сидя на стульях, они вытягивали вперед шеи, чтобы не упустить из поля зрения люк, расположенный в глубине неярко освещенной сцены. Он медленно поднимается, и робко появляется юная танцовщица. Все взоры восторженно следят за ее аттитюдами, любуются неподражаемой грацией олененка, ее византийскими глазами, гибкими руками. Карсавина по своему происхождению принадлежит к народу, создавшему богов и героев, потомки которого сейчас ведут торговлю губками и рахат-лукумом… Пока еще рано выносить окончательное суждение по поводу способностей танцовщицы. Она подает большие надежды, но оправдает ли она их — покажет время. Мне было забавно наблюдать за поведением публики, особенно зрителей галерки, при виде своей любимицы. Оно напомнило мне прием, оказанный новому губернатору местным помещиком. Он пригласил цыганский хор, чтобы тот пел после обеда. Услужливый хозяин подскочил к губернатору. „Как ваше превосходительство пожелает, чтобы они пели? С выкриками или без?“ — „С выкриками“, — последовал снисходительный ответ. Этим вечером молодую танцовщицу принимали с постоянными выкриками с начала и до конца; еще до того, как она начала танцевать, зал разразился аплодисментами и криками. А когда разнервничавшаяся дебютантка смазывала пируэт, аплодисменты даже удваивались…»