Современники отмечали, что не только из людей близкого окружения — среди зрителей трудно было найти равнодушных. Все, кто способен был любить, влюблялись в Тамару Карсавину. Ей посвящались восторженные стихи.
Так, поэт и прозаик Серебряного века Михаил Алексеевич Кузмин (1872–1936) писал ей:
Полнеба в улице далекой
Болото зорь заволокло,
Лишь конькобежец одинокий
Чертит озерное стекло.
Капризны беглые зигзаги:
Как острием алмазной шпаги
Еще полет, один, другой…
Прорезан вензель дорогой.
В холодном зареве, не так ли,
И Вы ведете свой узор,
Когда в блистательном спектакле
У Ваших ног — малейший взор?
Вы — Коломбина, Саломея,
Вы каждый раз уже не та,
Но все яснее пламенея,
Златится слово «красота».
Отмечали современники и такой факт. Если даже изображение Тамары Карсавиной на открытке ли или еще на каком-то носителе попадало в руки мужчине, незнакомому с балетом и не угадывающему, кто эта красавица, открытка оказывалась порой на самом почетном месте в его жилище.
Но в чем же дело? Кто же наконец смог пробиться к сердцу неприступной красавицы?
Существует красивая легенда, связанная с тем, что сказано выше. Однажды некий молодой человек по имени Василий Васильевич Мухин, дворянин, небогатый и неименитый сын действительного статского советника, зашел в гости к своему приятелю и увидел фотографию Тамары Карсавиной.
— Кто это? — спросил он с замиранием сердца. — Твоя родственница?
— Нет… Неужели не узнаешь? — удивился приятель. — Это ж балерина Тамара Карсавина…
— Карсавина?! Она скорее Красавина! Как же красива, как же необыкновенно красива…
— Меня удивляешь… Ты же театрал. И не знаешь одну из первых красавиц Мариинки.
— Я не очень люблю балет. Оперу — другое дело. Но ее бы, — он кивнул на фотографию, — хотел бы увидеть, хоть краешком глаза.
— Ну так о чем речь? Как раз послезавтра она танцует. Пойдем?
Друзья собрались в Мариинку. Мухин волновался, словно шел на первое свидание. Что-то томило и тревожило его.
И вот роскошный зал Мариинки. Вот уже из оркестровой ямы доносятся призывные звуки — готовится оркестр, и музыканты настраивают уже тысячу раз настроенные инструменты.
Друзья в партере, но у Мухина в руках бинокль. Близко, а хочется рассмотреть еще ближе.
Впечатление превзошло все ожидания. Он буквально заболел балетом. Но этого ему было мало. Много раз он после балетных спектаклей ждал выхода балерины из театра с необъяснимым волнением. Он долго не подавал о себе никаких знаков. Затем, немного осмелев, попытался несколько раз подойти ближе и даже вручить букет цветов. Дальше — больше. Он старался прорваться к балерине, поймать ее взгляд и даже не предполагал, что она заметила его и выделила средь всей толпы.
Что-то в Василии Мухине было такое, чего не было у других.
Он смелел все более и более и однажды попытался, упав на колено, поцеловать руку, а она, совершенно неожиданно, шепнула:
— Поднимитесь… — и пригласила его в свою карету.
Карсавина не любила пользоваться театральными каретами, но на этот раз карета была именно театральная, и она должна была ехать в ней домой одна.
Едва заметным знаком — лишь указав глазами — она пригласила приглянувшегося ей поклонника в карету, и он понял. Не веря в свое счастье, шагнул, помог ей сесть и сам на глазах изумленных поклонников буквально взлетел над всеми, ступив на подножку.
Карета тут же рванулась с места — Карсавина всегда уезжала стремительно, чтобы не тащить за собой хвост поклонников.
— Кто вы, скромный и восторженный молодой человек? — спросила Тамара, глядя на него в упор своими прекрасными глазами.
— Я? Просто человек….
— Вижу, что человек, — улыбнувшись своей сводящей с ума улыбкой, сказала Карсавина.
— Дворянин Мухин, — спохватился молодой человек и прибавил: — Мухин Василий.
— Ну что ж, дворянин Мухин Василий, — весело сказала Карсавина. — Мне себя называть, думаю, нет нужды…
Сказала уверенно, не вкладывая во фразу вопросительной интонации.
— Да, конечно. Только ради того, чтобы видеть вас, я хожу на балет.
Этот комплимент был ненов. Подобные фразы Карсавина слышала часто. И слышала их от кавалеров, весьма и весьма солидных, именитых. А тут совсем неприметный молодой человек. То есть как не приметный? А отчего же приметила? Значит, что-то было в нем не такое, как у всех. Решила испытать. Заговорила о театре. Но не о балете, а вообще. И поразилась. Ее собеседник отлично знал все театральные новости, прекрасно ориентировался в том, какие премьеры и по чьим произведениям идут в городе. Перешли к книгам, и Карсавина была приятно удивлена — ее собеседник начитан. И мало того, что начитан. Он еще имеет свой взгляд, свои суждения по многим литературным произведениям. Коснулась музыки — и тут была удовлетворена знаниями и вкусами скромного губернского секретаря. Два слова о художниках — и опять только положительное впечатление. Только два слова, потому что карета уже подъезжала к ее дому.
Молодой человек, едва карета остановилась, поблагодарил за приятные минуты общения. Вышел сам. Помог выйти Карсавиной. С явным сожалением откланялся. С сожалением, потому что иного выхода просто не было, а расставаться не хотелось.
— И я благодарна вам за приятные минуты. Вы интересный собеседник, — сказала Карсавина. — С вами легко разговаривать.
Он снова поклонился и сделал шаг, чтобы уйти, но она остановила:
— Можете встретить меня завтра после спектакля. Мне будет интересно с вами снова поговорить.
Такие встречи продолжались недолго. Карсавина пригляделась, а потом пригласила Мухина на чашку кофе. В свой выходной. Затем попросила составить компанию на прогулке.
Она удивлялась самой себе. Ей хотелось видеть его, этого скромного губернского секретаря. А он, действительно несколько робкий, не понимал, что делать. И наконец, сам от себя не ожидая, выпалил:
— Будьте моей женой!
Карсавина оглядела его пристально: не шутит ли? Не потому, что не ожидала, что ей сделают предложения. Предложения сыпались как из рога изобилия. Не ожидала такой прыти.
Поколебавшись, придя в себя, вдруг сказала:
— Отчего же нет…
Может показаться удивительным. Отказала Фокину! Отказала человеку, с которым связывала любовь к общему делу. И вдруг решила стать женой с виду неприметного человека, правда, человека, чрезвычайно начитанного, имеющего суждения об искусстве, сходные с ее суждениями.
Впрочем, не такого уж неприметного. Мухин был председателем правления Волжско-камского банка.
И вот 1 июля 1907 года Тамара Карсавина была обвенчана в церкви Петербургского театрального училища с Василием Васильевичем Мухиным.
Однажды еще в ранней юности хозяйка небольшой лавочки пророчествовала ей:
«Счастливая судьба написана на вашем лице. Наступит день, когда у вас будут великолепные наряды и вы не станете покупать у нас…»
Было ли счастье в браке? Об этом сама Тамара Карсавина ни словом не обмолвилась в своих воспоминаниях. Потом уже стало ясно, что если и была счастлива, то не вполне. Но об этом «не вполне» несколько дальше…
Что касается балетной карьеры, тут дело другое.
Удача улыбнулась в начале карьеры — Тамаре Карсавиной стала покровительствовать сама всесильная Матильда Кшесинская. Она не раз говаривала:
«Если кто-нибудь хоть пальцем тронет, приходи прямо ко мне. Я не дам тебя в обиду».
И что же…
Дело в том, что сама Тамара Карсавина происходила из семьи высочайшей культуры. Ее мать — внучатая племянница писателя и философа А. Хомякова — окончила Институт благородных девиц, где образование давали высочайшее. Мать сама приобщилась к чтению, приобщала к книгам и детей. Книги стали добрыми друзьями будущей балерины. Ну а в балет отдать дочь мечтала как раз ее мать.
Ну а родной брат Тамары Лев Платонович Карсавин стал историком-медиевистом и самобытным мыслителем. Медиевистика — это особый раздел истории, посвященный изучению европейского Средневековья.
Л. П. Карсавин
Лев Карсавин не нашел себя в Советской России после революции и был выслан в 1922 году из России на так называемом «философском пароходе», на котором покинул Отечество и Иван Александрович Ильин.
Тамара и Лев были очень дружны. Даже прозвища дали друг другу добрые. Лев звал Тамару «знаменитой добродетельной сестрой», а она его — «молодым мудрецом».