Время, назначенное «Тэлли», истекало. В субботу, когда до крайнего срока оставалось два дня, я поехал на скачки в Хитбери Парк на встречу с Дермотом Финнеганом, малозамечательным наездником еще менее замечательной лошадки — участницы Золотого кубка.

Его ирландский акцент был столь чудовищен, что сперва я не понимал ни единого слова. Однако, осушив в буфете чашечку кофе, он несколько расслабился и сознался, что всегда говорит несколько хуже, когда нервничает. Мы продолжили нашу беседу, и ему пришлось повторять каждую фразу не четыре-пять раз, как вначале, а только дважды.

Преодолев языковой барьер, Дермот неожиданно обнаружил недюжинное остроумие и снисходительно-философское отношение к проблемам бытия. Хотя по объективным показателям его спортивные достижения были более чем скромными, он считал их выдающимися. Его доходы, еще более мизерные, чем у мусорщика, казались ему царской роскошью по сравнению с условиями жизни в детстве. Отец его вырастил четырнадцать детей, торгуя картофелем, который собирал с двух с половиной акров истощенной земли. Дермот, не будучи ни самым сильным старшим сыном, ни самым избалованным младшим, тяжким трудом зарабатывал свою долю и то не всегда получал ее. В девятнадцать лет он окончательно изнемог с голодухи и переправился через море в Ньюмаркет, где ирландский акцент, полное незнание жизни и более чем хрупкое телосложение обеспечили ему место в скаковой индустрии, всегда ощущавшей нехватку дешевой рабочей силы.

Он работал все в той же конюшне, в которой начинал свою спортивную биографию. Хозяин держал его на вторых ролях. В скольких скачках он принимал участие? Он широко ухмыльнулся, обнажив зияющие дыры вместо зубов. До тридцати в удачный сезон. Правда, два года назад всего четыре раза. Сломал ногу. А все из-за этого безмозглого дьявола, этой колченогой твари…

Дермоту Финнегану было двадцать пять, а выглядел он на тридцать. Сломанный нос, обветренное лицо и ярко-синие живые глаза. Его мечта, сказал он, прорваться к участию в «Эйнтри»[7], где ежегодно проводят скачки на приз «Гранд Нэшнл». А так он всем доволен и вовсе не стремится стать жокеем первого класса, слишком уж большая ответственность. «Когда на заштатных соревнованиях ты все время скачешь на какой-нибудь старой драной щетке, никто ничего хорошего от тебя не ждет. Зато какая радость и удивление, если вдруг вырвешься вперед!»

На его счету пятнадцать побед, и каждую он помнил до мельчайших подробностей.

Нет, он не ждет выдающихся результатов на Золотом кубке. Честно сказать, он и записан-то только потому, что от его конюшни выдвинуто три участника.

— Я буду на иноходце, сразу увидите. Может, еще и продержимся первые минуты, а потом мой перестарок выдохнется и ускользнет черным ходом, как внезапно застигнутый взломщик. И это будет чудо из чудес, если вообще не придется поднимать его с земли!

Позднее я видел, как он выехал на какой-то десятилетней кляче, перспективной разве что для изготовления собачьих консервов. Лошадь и всадник, мелькая конечностями, рухнули во второй открытый ров. Когда после второго заезда я пошел узнать о состоянии их здоровья, то встретил Дермота, выходящего из дверей медпункта. На руке его была повязка, на лице — обычная ухмылка.

— Царапина что ни на есть пустяковая, — радостно успокоил он меня. — К Золотому кубку все будет в норме, увидите!

В ходе дальнейшего расследования всплыла незначительная подробность — ноготь висел буквально на ниточке. Этот «черный дьявол» отдавил ему копытом пальцы.

Последние полчаса, завершая обход для «Тэлли», я провел в здании конторы, наблюдая за работой администратора. Хитбери Парк, где через две недели должны были состояться скачки на Золотой кубок, считался самым организованным местом для проведения таких соревнований. Это объяснялось тем, что у руля правления ипподрома стоял бывший военный, в данном случае летчик, явление довольно необычное, так как спортивное руководство традиционно тяготело к приглашению на административные роли пехотинцев и моряков.

Подполковник авиации Вилли Ондрой, уравновешенный, деятельный, невысокий мужчина лет сорока — сорока двух, заработал инвалидность в результате черепной травмы при аварии бомбардировщика «Вулкан». До сих пор, по его словам, он страдал приступами временной слепоты, причем чаще всего в наиболее неподходящие, неудобные и даже неприличные моменты.

До конца скачек ему не удалось выкроить ни минуты для беседы со мной, и даже потом нас беспрестанно отвлекали люди, звонившие в правление по самым разным вопросам. Именно Вилли Ондрою принадлежала идея проведения скачек на Золотой кубок, и он гордился этим. В них участвовали самые знаменитые скакуны. Это привлечет отборную публику. Цены на входные билеты возрастут. Вилли Ондрой, несомненно, был энтузиастом своего дела, однако вполне умеренным и легко переносимым. Его голосу, как и выражению янтарных глаз, была присуща особая мягкость, и лишь манера несколько иронично улыбаться, сощурившись, выдавала стальной характер. Ему не нужно было самоутверждаться и отстаивать свой авторитет напором и силой. Я понял это, вытянув из него кое-какие детали его биографии. Он начал летать на бомбардировщиках, когда ему исполнилось двадцать шесть. Он провел на них восемь лет. из которых в течение пятнадцати секунд думал, что разобьется насмерть, три недели лежал в клинике в коматозном состоянии, а потом двадцать месяцев искал себе работу. Сейчас живет с женой и двадцатилетними близнецами в собственном доме неподалеку от ипподрома и ни о каких переменах не мечтает.

Последний поезд уже отходил от платформы, но я все-таки успел и по дороге в Лондон начал придумывать статью о Дермоте Финнегане и Вилли Он д рое.

Совершенно счастливая миссис Вудворд удалилась без пятнадцати семь, и я обнаружил, что раз в кои-то веки она оставила в духовке бифштексы. Элизабет была в хорошем настроении. Я приготовил нам по коктейлю, расслабленно развалился в кресле и, с трудом выждав минут десять, небрежным тоном спросил, не звонила ли ее мать.

— Нет, не звонила.

— Так ты не знаешь, приедет она или нет?

— Думаю, предупредит, если не приедет.

— Да, конечно, — ответил я. Черт бы ее побрал, неужели так трудно сообщить хоть что-нибудь определенное?

Стараясь не думать об этом, я корпел над статьей для «Тэлли», потом приготовил ужин, снова занялся «Тэлли», прервался, чтобы подготовить все к ночи и просидел за машинкой, пока не поставил точку. Было половина третьего. Жаль, потянувшись, подумал я, что писал так медленно и так много вычеркивал. Убрал окончательный вариант в стол, назавтра осталось только перепечатать его набело. А времени будет предостаточно, даже если часть дня придется провести на пути к райским наслаждениям, в дороге к Гейл. Я презирал себя и заснул в шестом часу утра.

Мать Элизабет приехала. Ни малейшего признака простуды!

Все утро я пытался примириться с мыслью, что она не появится у нас в свое обычное время — десять пятнадцать. Я обращал к Элизабет спокойное, будничное лицо, беспрестанно ловя себя на том, что с трудом подавляю раздражение, оказывая ей различные услуги, которые всегда выполнял автоматически.

В десять семнадцать прозвенел входной звонок, и вот она пожаловала, ухоженная, интересная женщина за пятьдесят, с укладкой из коротких волос, напоминающей панцирь черепахи, и крепкой деревенской фигурой. Я явно переборщил по части восторженных приветствий, но, заметив ее удивление, умерил пыл, и она сразу успокоилась.

Объявив ей и Элизабет, что уезжаю проинтервьюировать еще несколько человек, я уже в половине одиннадцатого бодро шагал по улице, чувствуя себя так, будто во мне разрядился предохранительный клапан. И солнце сияло на небе! После бессонной ночи совесть моя дремала.

Гейл встречала меня на станции, стоя у машины.

— Поезд опоздал, — спокойно произнесла она, когда я уселся рядом. Ни страстных объятий, ни поцелуев. Как и следовало ожидать.

— По воскресеньям ремонтируют пути. Мы долго простояли у Стейнз.

Она кивнула, включила зажигание.

Мы молча проехали три четверти мили, отделявшие нас от дома. Там она прошла в гостиную и, не спрашивая, налила два пива.

— Ведь вам не писать сегодня, — сказал она, подавая стакан.

— Нет.

Улыбка ее говорила, что она прекрасно отдает себе отчет в цели моего визита. Деловой подход к сексу, не в пример другим женщинам. Никаких кривляний. Я легонько прикоснулся губами к ее губам, предвкушая, что до возвращения ее родственников в нашем распоряжении еще целых три часа. Она кивнула как бы в ответ на невысказанное.

— Ты мне нравишься.

— Я рад.

Она улыбнулась и отошла.

Сегодня на ней было платье бледно-кремового цвета, который так чудесно оттенял золотисто-кофейную кожу. На самом деле она была не темнее большинства южноевролейцев или какой-нибудь загорелой англичанки, лишь черты лица выдавали смешанное происхождение. Прекрасное пропорциональное лицо, отмеченное знаком внутреннего достоинства. Гейл, подумал я, обрела уверенность в себе гораздо раньше большинства других девушек ее возраста.

На столике лежала «Санди блейз», открытая на спортивной странице. Редакторы или помощники редакторов сами сочинили заголовок, да и Люк-Джон не оплошал. Вверху через всю страницу крупные печатные буквы гласили: «Не ставьте на Тиддли Пома, еще не время!» Под этим перлом слово в слово располагался весь мой текст. Это, впрочем, не означало, что моя работа заслужила столь безоговорочное одобрение со стороны Люка-Джона, просто на этой неделе номер не был так забит рекламой. Подобно большинству газет, «Блейз» существовала за счет рекламы, из-за нее беспощадно урезали бессмертные произведения штатных журналистов. Сколько отточенных фраз потерял я сам из-за поступающих обычно в последний момент аннотаций на какой-нибудь там сироп от кашля «Возита» или тоник для волос «Уаммо». Приятно видеть свою работу неиспорченной.

Я посмотрел на Гейл. Она внимательно наблюдала за мной.

— Вы всегда читаете последнюю страницу? — спросил я.

Она покачала головой.

— Просто любопытство. Хотелось посмотреть, что вы там написали. Эта статья… может здорово подорвать душевное равновесие.

— Этого я и добиваюсь.

— Я хотела сказать, после нее создается впечатление, что вы знаете гораздо больше, чем говорите, и тут пахнет грязным, если не преступным, делом.

— Ну, что ж, — ответил я, — всегда радостно сознавать, что ты достойно исполнил свою миссию.

— А что обычно происходит после публикации подобного материала?

— Вы о реакции? О, она может быть самого разного толка, начиная с рекомендации властей не совать свой нос в чужие дела и кончая оскорбительными письмами от всяких психов.

— И правда всегда торжествует?

— Очень редко.

— Сэр Галахад! — пошутила она.

— Нет. Все гораздо проще. Газета начнет лучше распродаваться. И я потребую прибавки.

Она рассмеялась, откинув голову. Упругая линия шеи скрывалась за вырезом платья. Протянув руку, я прикоснулся к ее плечу, мне как-то сразу расхотелось разговаривать.

— Не здесь, — сказала она. — Идемте наверх.

Спальня была обставлена мило, но чувствовалось, это Сариных рук дело. Встроенные шкафы, уютное кресло, книжные полки, огромный бледно-голубой ковер и односпальная кровать. Она разделась и стояла у окна. Обнаженное бледно-бронзовое тело в лучах зимнего солнца.

— Задернуть шторы?

— Как хочешь.

Она потянулась, чтобы задернуть их, и я почувствовал, как сердце мое забилось еще сильнее, потом в сумеречном свете она подошла ко мне.

В три часа она отвезла меня на станцию, но поезд только что отошел. В ожидании следующего мы сидели в машине и болтали.

— Ты каждый вечер возвращаешься домой? — спросил я.

— Часто нет. Две наши преподавательницы снимают квартиру, и несколько раз в неделю после вечеринок или театра я ночую у них.

— Но жить все время в Лондоне тебе не хочется?

— А тебя удивляет, что я могу жить с Сарой и Гарри? Сказать по правде, все из-за денег. Гарри не позволяет мне платить за жилье. И постоянно твердит, что рад моему присутствию в доме. Вообще, он добрый. А в Лондоне придется платить за все самой, и тогда мой нынешний уровень жизни полетит ко всем чертям.

— Конечно, комфорт важнее независимости, — заметил я. Она покачала головой.

— Пока что удается сохранить и то, и другое.

После долгой паузы она вдруг спросила:

— А ты живешь со своей женой? Я хочу сказать, вы не разведены или что-нибудь в этом роде?

— Нет, мы не разведены.

— А каким образом ты оправдал свое сегодняшнее отсутствие?

— Сказал, что еду брать интервью для «Тэлли».

— Ну и дрянь же ты! — Она рассмеялась.

Она была права, разрази меня гром! Вот это называется приложила, и я согласился с ней.

— А она не в курсе твоих… э-э… похождений? Ты что, ни разу не попадался?

Мне захотелось сменить тему разговора. Однако я чувствовал перед Гейл какие-то обязательства, по крайней мере, она заслуживала правды и ничего кроме правды. Но не мог же я выложить всю правду до конца!

— Она ничего не знает, — ответил я.

— А если б знала, была бы против?

— Наверное.

— Но, если она… не спит с тобой, почему бы вам не расстаться? — Я не ответил. Она продолжала: — У вас ведь нет детей?

Я покачал головой.

— Что же тогда тебя держит? Разве те же причины, что и меня?

— О чем ты?

— Пристроился там, где выгоднее. Где есть деньги.

— О-о… — Я едва сдержал улыбку, но она не поняла меня.

— Да и стоит ли упрекать тебя, раз я сама такая же? Значит, твоя жена богата?

Я представил, во что превратилась бы жизнь Элизабет без меня: больничная еда, больничный режим, без возможности уединения, никаких приспособлений, ни телефона, ни света после девяти и подъем в шесть, ни свободы, ни воли. И так навсегда, до конца дней.

— Думаю, — медленно произнес я, — про мою жену действительно можно сказать, что она богата.

Вернувшись домой, я ощутил странную раздвоенность, столь хорошо знакомый мне уклад жизни вдруг показался нереальным. Словно половина моего существа все еще пребывала в Суррее. Я поцеловал Элизабет, а подумал о Гейл. Депрессия тяжко и неуклонно надвигалась на меня, словно черная туча на бегущий поезд.

— А тебя разыскивал какой-то человек, — сказала Элизабет. — Звонил три раза. И голос у него был ужасно сердитый.

— Кто такой?

— Я не разобрала. Он заикался.

— А как он узнал наш телефон? — Я ощущал раздражение и усталость. Мне смертельно не хотелось вступать в телефонные беседы с сердитым человеком. К тому же наш номер не значился в телефонных справочниках, чтобы уберечь Элизабет от излишних звонков.

— Не знаю, но он оставил свой телефон и просил позвонить: это единственное, что мне удалось разобрать.

Мать Элизабет протянула блокнот, где был записан номер.

— Так это Виктор Ронси! — сказал я.

— Да, верно, — с облегчением произнесла Элизабет.

— Что-то в этом роде.

Я вздохнул. Единственное, чего хотелось в эту минуту, — чтобы вся свистопляска, которую я сам заварил, вдруг кончилась, как по мановению волшебной палочки, и чтоб меня оставили в покое.

— Позвоню попозже, — сказал я. — А сейчас мне просто необходимо выпить.

— Я как раз собиралась поставить чай, — с укором проговорила моя теща.

Тихо закипев от ярости, я налил себе двойную порцию виски. Бутылка почти опустела. Воистину черное воскресенье…

Не находя покоя, я поплелся в кабинет и начал перепечатывать статью для «Тэлли». Это механическое занятие постепенно ослабило напряжение и чувство вины, с которым я возвратился в дом. Я не мог допустить, чтобы Гейл слишком нравилась мне. Но нравилась, и очень. Влюбленность в такую женщину может обернуться настоящим адом. Пожалуй, нам не стоит больше встречаться. Это, во всяком случае, я твердо решил. Однако тут же все мое существо воспротивилось этой мысли, и я понял: мне не устоять.

Ронси позвонил еще раз после ухода тещи.

— Что за чертовщину вы написали в своей кретинской статье? Моя лошадь непременно будет участвовать. Да как только вы посмели… Как смели вы подумать, что мы замешаны в какие-то там темные делишки?

Элизабет не лгала, он и вправду сильно заикался, даже сейчас. Мне стоило большого труда заставить его признать, что ни в одном абзаце статьи не говорится об его иных личных намерениях, кроме самых честных и благородных.

— Единственное, о чем я хотел сказать, мистер Ронси, это о том, что раньше некоторых владельцев под нажимом заставляли снимать лошадей со старта. Так может случиться и с вами. Я просто хотел предостеречь людей, играющих на скачках, посоветовал им потерпеть и не делать ставок раньше, чем за полчаса до старта. Лучше уж играть по маленькой стартовой ставке, чем разом потерять все деньги.

— Я перечитал ее, — рявкнул Ронси, — несколько раз. Никто, уж поверьте мне, ни один человек не сможет оказать на меня нажима.

— Очень хотел бы надеяться, — сказал я. Интересно, подумалось мне, распространяется ли его неприязнь к старшим сыновьям и на младших, станет ли он рисковать их здоровьем и благополучием ради участия Тиддли Пома в Золотом кубке? Возможно, станет. Упрямство засело в его характере, словно железная порода в камне.

Когда он почти совсем успокоился, я спросил, где он узнал мой телефон.

— О, это чертовски непросто, если хотите знать. В этих дурацких справочниках его не оказалось. Люди из справочной наотрез отказались, даже когда я намекнул на срочное дело. Смешно сказать, но меня это не остановило! В конце концов номер сообщил ваш коллега по службе, Дерри Кларк.

— Понятно, — задумчиво протянул я. Дерри вовсе не из тех, кто легко выдает чужие тайны… — Что ж, спасибо. Нашел вас фотограф из «Тэлли»?

— Да, заезжал в пятницу. Надеюсь, вы ничего не говорили в «Тэлли» о… — Он опять начал злиться.

— Нет, — твердо ответил я. — Абсолютно ничего.

— Когда я буду знать наверняка? — голос его звучал подозрительно.

— Номер выходит во вторник, перед началом скачек.

— Завтра же попрошу у редактора черновой экземпляр. Мне надо знать, что вы там написали.

— Сделайте одолжение, — согласился я. Хорошо бы сплавить этого клиента Арнольду Шенкертону. Вот будет потеха!

Все еще кипя, он повесил трубку. Я набрал номер Дерри в твердой решимости излить на него раздражение.

— Ронси? — возмущенно переспросил он. — Никакому Ронси я твой телефон не давал, будь уверен. — В трубке я слышал, как его грудная дочка на всю катушку упражняет легкие. — Что ты сказал?

— Я говорю, кому ты дал телефон?

— Дядюшке твоей жены.

— У моей жены нет никакого дядюшки.

— О, Господи! Но он назвался дядей Элизабет, сказал, что у тети удар, и он хотел бы сообщить вам об этом, но потерял номер телефона…

— Вот хитрая и лживая скотина! — с чувством воскликнул я. — А еще обвиняет меня в искажении фактов.

— Извини, Тай.

— Ладно, чего там… Только в следующий раз проверь сначала у меня. Как мы договорились, помнишь?

— Хорошо. Обязательно. Тай, прости.

— А как, между прочим, он добыл твой телефон?

— Он есть в справочнике британских скачек. В отличие от твоего. Тут я промахнулся.

Я опустил трубку на специальный рычаг у изголовья постели Элизабет и перешел в кресло. И весь вечер мы, как обычно, провели, созерцая тени, мелькавшие в пучеглазом ящике. К сожалению, Элизабет никогда не надоедало это занятие, хотя она часто жаловалась на перерывы между детскими передачами в дневное время. Почему, говорила она, их нельзя заполнить чем-нибудь интересным для прикованных к постели взрослых?

Потом я сварил кофе, сделал Элизабет растирания и другие процедуры и все это с самым заботливым и домашним видом, хотя мысли мои блуждали где-то совсем далеко, как у актера, в тысячный раз исполняющего одну и ту же роль.

В понедельник утром я отвез статью в «Тэлли» и оставил пакет в приемной у секретаря, точно уложившись в крайний назначенный срок. После этого поездом отправился в Лестер на скачки. Дома сидеть не хотелось, хотя это был мой официальный выходной. Кроме того, Эгоцентрик, лотерейная лошадка Хантерсонов, проходил там сегодня предстартовую тренировку, еще одно вполне законное оправдание путешествия.

Из-за сырости, сгустившейся до тумана, видимости почти не было. Я различал только два последних барьера. Эгоцентрик взял четвертое препятствие, и оставшегося у него духу едва хватило бы засвистеть в детскую свистульку. Жокей заорал тренеру, что этот никчемный ублюдок еле-еле перекинул копыта через три барьера на дальнем конце поля и не станет больше прыгать ни за какие коврижки. Тренер ему не поверил и назначил на скачки другого жокея. Веселый денек!

Довольно жидкая толпа мидлендцев в матерчатых кепи и вязаных шарфах усеяла землю использованными билетиками, газетами и бумажными стаканчиками из-под угря в желе. В баре я присоединился к знакомому парню из «Спортинг лайф», рядом с нами четверо журналистов с некоторым недоверием рассуждали о моих нестартерах. Ничем не примечательный день. Один из тех, которые легко забываются. Но дорога домой заставила меня переменить мнение. Подчас забывчивость может стоить жизни.