Я уехал до начала последнего забега, и потому мне удалось занять местечко в купе у окна в почти пустом вагоне для некурящих. Повернув рукоятку обогревателя на полную мощность, я развернул газету посмотреть, что там пишет обозреватель спортивных новостей под псевдонимом Подзорная Труба.

«Тиддли Пом будет участвовать, утверждает тренер. Но уцелеют ли ваши денежки?»

Заинтригованный началом, я дочитал до конца. Он сдул у меня практически все, лишь слегка переиначив детали. Что ж, это комплимент. Плагиат — наиболее чистосердечная разновидность лести.

Дверь в коридор открылась, и в купе, притоптывая ногами от холода, ввалилась компания из четырех букмекеров. Они бурно обсуждали какого-то незадачливого игрока, который полез к ним оспаривать проигравший билет.

— Я и говорю ему, да прекрати ты, кого хочешь обмануть? Может, мы и не ангелы, но и не какие-нибудь там дурни набитые…

На всех были одинаковые пальто цвета морской волны, которые они побросали на верхние полки. Двое поочередно запускали руки в огромный пакет с очень сытными на вид сандвичами, а двое других курили. Каждому было лет тридцать, и говорили они с характерным лондонско-еврейским акцентом, обсуждая теперь в отнюдь не подобающих субботнему дню выражениях поездку до станции на такси.

— Добрый вечер, — поздоровались они, заметив наконец мое присутствие, а один, ткнув сигаретой в сторону таблички «не курить», спросил: «Ты не против, приятель?».

Я кивнул и дальше почти не обращал на них внимания.

Поезд, раскачиваясь, катил на юго-восток, пасмурный день сменился туманной ночью, и пятеро пассажиров постепенно смежили веки.

Дверь в купе с грохотом отворилась. Я нехотя приоткрыл один глаз, думая, что вошел контролер.

В проеме стояли двое мужчин отнюдь не чиновничьего вида. Один, здоровенный парень, протянул руку и опустил шторы с внутренней стороны выходящего в коридор окна. Затем, окинув клерков оценивающе-презрительным взглядом, он мотнул головой в сторону коридора и коротко произнес: «Вон!».

Я все еще не связывал их появление с моей персоной, даже когда букмекеры послушно подхватили свои пальто и один за другим выскользнули в коридор.

Только когда громила извлек из кармана скомканный экземпляр «Блейз» и ткнул пальцем в мою статью, я ощутил, как по спине у меня забегали мурашки.

— В одном месте это не понравилось, — саркастически заметил громила. Сильный бирмингемский акцент. Он сморщил губы, явно упиваясь своей иронией. — Очень не понравилось.

От ботинок до подбородка его облегал грязный комбинезон, над которым виднелась толстая шея, пухлые щеки, маленький мокрый рот и прилизанные волосы.

— Не стоило вам так поступать, право, не стоило, — продолжал громила, — вмешиваться и все прочее.

Он опустил правую руку в карман, и она вновь появилась на свет Божий, обтянутая медным кастетом. Я взглянул на второго. Тот сделал то же самое.

Я рванулся вперед к стоп-крану. Штраф за остановку поезда — двадцать пять фунтов. Здоровяк резким профессиональным ударом пресек мою попытку.

Оба они обучались своему ремеслу на ринге, это было ясно. Все остальное я воспринимал как в тумане. Они не притронулись к моей голове, но четко знали, как и куда бить по корпусу, и когда я пытался отбиваться от одного, в дело вступал второй. Единственное, что мне удалось, это наградить маленького резким пинком по лодыжке, на который он ответил словом из четырех букв и страшным ударом по почкам. Я рухнул на сиденье. Они наклонились надо мной и начали действовать, нарушая все правила «Куинзбери».

Мне вдруг показалось, что сейчас они убьют меня, может, сами того не желая. Я даже попытался объяснить им это, но если и издал какой-то звук, они не услышали. Громила потянул меня вверх и поставил на ноги, а маленький принялся ломать мне ребра.

Когда, наконец, меня отпустили, я медленно повалился на пол и уткнулся лицом в сигаретные окурки и измятые обертки от сандвичей. Я лежал совершенно неподвижно, моля Бога, в которого не верил, чтобы все не началось сначала. Верзила склонился надо мной.

— А он не загнется? — спросил маленький.

— Да ты что! Мы ж ничего не повредили, верно? Сработано в самый аккурат, так или нет? Выглянь-ка за дверь, в самый раз теперь отваливать.

Дверь открылась и снова закрылась, но я долго еще не верил, что они ушли совсем. Я лежал на полу, задыхаясь в кашле и короткими глотками хватая воздух. Меня тошнило. Какое-то время даже казалось, что я заработал эту взбучку не из-за газетной статьи, а из-за Гейл, и мысль о заслуженном наказании на миг облегчила страдания. Боль пронзала, словно раскаленный докрасна железный прут, и только чувство вины делало ее терпимой.

Но сознание вернулось. Оно всегда возвращается в самый неподходящий момент. Я начал медленно приподниматься, стараясь оценить причиненный мне ущерб. Может, они в самом деле ничего не повредили, по крайней мере, так сказал тот, здоровенный. Но судя по ощущениям, на теле не осталось ни одного неповрежденного места.

Перебравшись на сиденье, я тупо наблюдал за мелькавшими в окне желтыми расплывшимися от тумана огнями. Глаза полузакрыты, горло перехватывало от тошноты, руки лежали на коленях, бесчувственные и ватные. Боль разливалась по всему телу. Потерпи, сказал я себе, это пройдет.

Ждать пришлось долго. Огней за окном стало больше, и поезд замедлил ход. Лондон. Пересадка.

Пора наконец сдвинуться с места. Печальная перспектива. Любое движение может причинить боль.

Поезд подкатил к платформе вокзала Сент-Панкрас и, дернувшись, остановился. Я продолжал сидеть, пытался заставить себя приподняться, но не смог, хотя знал, что, если не выйду из вагона, его переведут на боковой путь, и мне предстоит коротать в купе холодную, неуютную ночь.

Дверь снова с грохотом отворилась. Замирая от ужаса, я поднял глаза, но человека в грубом комбинезоне и с кастетом на кулаке там не оказалось. Кондуктор.

Волна облегчения захлестнула меня, и только теперь я осознал степень своего испуга и разозлился на себя за малодушие.

— Конечная остановка, — буркнул кондуктор.

— Угу.

Он вошел в купе и пристально взглянул на меня:

— Отмечали праздник, сэр?

— Ага, — согласился я. — Отмечал.

Взяв наконец себя в руки, я встал. Я был прав. Страшно больно.

— Послушай-ка, приятель, ты уж будь любезен, не напачкай тут, — проговорил кондуктор убедительным тоном.

Я отрицательно мотнул головой. Добрался до двери. Выкатился в коридор. Кондуктор заботливо подхватил меня под руку и помог сойти на платформу. Медленно продвигаясь вперед, я слышал, как он, посмеиваясь, говорит у меня за спиной группе носильщиков:

— Видали этого? Весь сине-зеленый и потный, как свинья.

— Пьянь несчастная!

Домой я доехал на такси и долго поднимался по лестнице. Миссис Вудворд, против обыкновения, с нетерпением поджидала меня, так как боялась возвращаться домой в такой туман. Я извинился.

— Ничего, мистер Тайрон, вы же знаете, я всегда с удовольствием.

Дверь за ней затворилась, и я с трудом преодолел искушение немедленно рухнуть на диван и застонать.

Подошел поцеловать Элизабет. Она внимательно взглянула на меня.

— Тай, ты ужасно бледный. — Полностью скрыть от нее происшедшее не удавалось.

— Упал, — ответил я. — Споткнулся. Прямо дух вышел вон.

Она сразу забеспокоилась, причем в глазах ее явственно отражался страх не только за себя.

— Не волнуйся, — пробормотал я. — Ничего страшного.

Я вошел в кухню и оперся о стол руками. Постояв так минуты две, я вспомнил, что у Элизабет где-то были обезболивающие таблетки. Достал пузырек из шкафа. Там оставалось только две. Я проглотил одну, отметив про себя, что надо позвонить врачу и попросить выписать новый рецепт. Одной явно не достаточно, но все же лучше, чем ничего. Вернулся в комнату и, превозмогая боль, начал, как обычно, готовить вечерние коктейли.

Когда наконец, разделавшись с ужином, посудой и вечерними процедурами, я разделся и лег в постель, стало ясно, что слева у меня сломаны три ребра. Никаких серьезных повреждений, как утверждал тот верзила.

Я лежал в темноте, стараясь дышать неглубоко и не кашлять, и размышлял, кто и по чьему приказу так круто обошелся со мной, и стоит ли сообщать об этом Люку-Джону. Подобный материал он несомненно поместит на первую полосу, стараясь выжать из истории максимум возможного, и, уж конечно, сам сочинит заголовок. Мои страдания в счет не идут. Что стоят они в сравнении с распродажей газеты! Люк-Джон не отличался сентиментальностью. Если же я скрою от него происшедшее и он разнюхает обо всем сам, мне предстоит работать в атмосфере ледяной ненависти и постоянного недоверия. Этого я допустить не мог. Моего предшественника постепенно выжили из газеты только за то, что он утаил от Люка-Джона очередную пикантную историю, в которую был замешан. На нее наткнулась конкурирующая газета и обставила наш «Блейз». Люк-Джон никогда ничего не прощал и никогда ничего не забывал.

Я глубоко вздохнул. Ошибка. Поврежденные ребра отозвались с чрезмерной резвостью. Нельзя сказать, что я провел спокойную, уютную ночь в домашней постели. Утром я ползал по квартире, как сонная муха. Элизабет видела, как я встаю и передвигаюсь, и лицо ее исказилось от болезненного беспокойства.

— Тай!

— Всего лишь пара синяков, детка. Я же говорил тебе, я упал…

— Ты выглядишь… совсем больным.

Я покачал головой:

— Сейчас сварю кофе.

Сварил кофе. С вожделением посмотрел на последнюю таблетку Элизабет. Я не имел права ее трогать. До сих пор у нее еще иногда случались сильнейшие приступы судорог, в этих случаях необходимо срочно принимать обезболивающее. Пришла миссис Вудворд, и я отправился за новым рецептом.

Доктор Антонио Перелли выписал рецепт без лишних слов и протянул мне бумажку.

— Как она?

— Отлично. Как всегда.

— Пора бы ее навестить.

— Она будет счастлива, — искренне ответил я. Визиты Перелли действовали на Элизабет, словно глоток шампанского. Года три назад на вечеринке я случайно познакомился с молодым итальянским врачом с частной практикой на Уэлбек-стрит. Слишком красив, подумал я тогда. Женственное лицо с темными, сияющими из-под длинных ресниц глазами. Особое умение подойти к каждому больному и бешеные гонорары, толпы нервозных дамочек, расстающиеся со своими деньгами, стиснув зубы…

В конце вечеринки кто-то сказал мне, что он специализируется по легочным болезням и что его молодость и красота не должны вызывать у меня недоверия, специалист он блестящий. По случайному совпадению мы вместе вышли на улицу и вместе стояли на тротуаре в ожидании такси. Оказалось, и ехать нам в одну сторону.

В те дни меня сильно беспокоило состояние Элизабет. Она регулярно ложилась в больницу для интенсивного лечения, когда чувствовала себя хуже, но с постепенным исчезновением полиомиелита таких больниц становилось все меньше и меньше. И недавно нам сообщили, что ее уже не смогут принять в тот госпиталь, где она обычно проходила укрепляющий курс.

Мы ехали с Перелли в такси, и я попросил порекомендовать какое-нибудь заведение, куда в случае необходимости можно без проволочек поместить Элизабет. Вместо ответа он пригласил меня к себе выпить, и в результате у него появился еще один пациент. Благодаря его заботам общее состояние Элизабет быстро улучшилось, и я оплачивал довольно умеренные счета не моргнув глазом.

Я поблагодарил за рецепт и сунул его в карман.

— Тай, эти таблетки для Элизабет или для вас?

Я взглянул на него с наигранным удивлением.

— А в чем дело?

— Друг мой, я же пока еще не ослеп. То, что я вижу на вашем лице… это следы тяжелых…

Я криво улыбнулся.

— Ладно. Все равно я собирался просить вас. Нельзя ли наложить повязку на пару ребер?

Он плотно перевязал меня и протянул стаканчик с раствором дисприна в непенте, смесь, по его словам, чудодейственную, так как она снимала любые боли.

— Надеюсь, Элизабет ни о чем не подозревает? — озабоченно спросил он.

— Ей я сказал, что упал и поранился.

Он одобрительно кивнул.

— Правильно. А полиция? Вы сообщили в полицию?

Я отрицательно помотал головой и рассказал ему про Люка-Джона.

— Да, все непросто. Но почему бы не сказать Люку-Джону, что эти люди вам угрожали? Не заставят же вас снимать рубашку в редакции.

Он улыбнулся той особенной улыбкой, которая всегда заставляла Элизабет улыбаться в ответ.

— Думаю, те двое вряд ли станут распространяться на эту тему.

— Неизвестно, — задумчиво нахмурился я. — Неплохо было бы появиться сегодня на скачках как ни в чем не бывало, в добром здравии и уличить их во лжи.

Он согласился и приготовил небольшой пузырек с дисприном и непентом.

— Много не ешьте, — сказал он, протянув его мне.

— Из крепких напитков только кофе.

— О'кей!

— Впредь постарайтесь не ввязываться в истории, которые заканчиваются так печально.

Я молчал. Он посмотрел на меня с сочувствием и грустью.

— Не слишком ли высокая цена, если речь идет о здоровье Элизабет?

— Идти на попятную теперь поздно. Даже ради Элизабет.

Он покачал головой.

— Так было бы лучше для нее. Но… — Он пожал плечами и протянул мне руку. — Старайтесь, по крайней мере, не ездить поездом.

К вокзалам я не приближался часа, эдак, полтора. А потом все-таки сел в поезд и отправился в Пламптон на скачки в компании вполне смирных незнакомцев и журналиста, которого немного знал по Би-Би-Си.

Благодаря смеси Тонио я проболтался там, как обычно, весь день, — беседуя и обмениваясь шутками с разными людьми. Один раз закашлялся. Но даже кашель вызвал лишь отголосок боли. Большую часть времени я специально ошивался у прилавков букмекеров, присматриваясь к их ставкам и лицам. Они поворачивали головы мне вслед и перешептывались, подталкивая друг друга локтями. Когда я решил поставить десять шиллингов на какого-то полуаутсайдера, один из клерков спросил:

— Как самочувствие, приятель?

— А что? — удивленно спросил я. — Денек сегодня выдался славный.

Секунду он смотрел на меня, явно недоумевая, потом пожал плечами.

Я пошел дальше, всматриваясь в лица, стараясь опознать хоть одного из тех. Жаль, тогда в купе я не приглядывался к моим четырем попутчикам и сейчас вовсе не был уверен, что я узнаю хоть одного из них. И не узнал бы, если бы тот сам себя не выдал.

Он весь задергался, когда заметил, что я смотрю на него, соскочил со стенда и бросился наутек.

В тот день бег не был запланирован в моем репертуаре.

Я тихо подкрался к нему сзади через час, когда он успокоился и вернулся на место.

— Пару слов на ушко, дружище, — прошептал я.

Он подскочил дюймов на шесть:

— Я тут ни при чем!

— Знаю, знаю. Ты только скажи, кто были эти двое. Двое в комбинезонах.

— Я вас умоляю. Кому охота кончить свои дни в больнице?

— А как насчет заработать? Двадцать фунтов! — предложил я.

— Да ничего я не знаю… Как вы сегодня здесь очутились?

— А что?

— Если уж эти двое кем-то займутся… Так просто они не отстанут.

— Правда? А на вид такие смирные.

— Нет, честно, — с любопытством спросил он, — они вас не тронули?

— Нет.

Он был явно озадачен.

— Ладно, так уж и быть, двадцать пять фунтов, — сказал я. — Как их зовут и на кого работают.

Он заколебался.

— Только не здесь, приятель. В поезде.

— Нет, не в поезде. В ложе прессы и немедленно.

— Я был настроен решительно.

Он отпросился на пять минут у ворчащего хозяина и пошел впереди меня вверх по ступенькам к «Орлиному гнезду», которое занимали представители прессы. Я мигнул единственному газетчику, который там оказался, и тот покорно исчез.

— Ну вот, — сказал я. — Итак, кто они?

— Бирмингемцы, — осторожно ответил он.

— Это понятно. От их акцента воздух спекся.

— Боксеры-профессионалы, — отважно продолжал он.

Я вовремя удержался, чтобы не сказать ему, что это и я понял.

— Ребята Чарли Бостона, — нервно выпалил он наконец.

— Вот это уже нечто. А кто такой Чарли Бостон?

— Да кто же не знает Чарли Бостона! У него игровые лавки в Бирмингеме, Уолвергемптоне и в разных других местах.

— И мальчики в поездах?

Любопытство все больше разбирало его.

— Может, вы должны Чарли деньги? Чего ж тогда им от вас надо было? Обычно так они гоняются за неаккуратными должниками.

— Впервые в жизни слышу о Чарли Бостоне, не говоря уже о том, что ни пенса ему не должен. — Я вынул из бумажника пять пятифунтовых купюр. Натренированным жестом он сцапал бумажки и ловко упрятал в потайной карман под мышкой.

— Ворье проклятое, совсем одолело, — объяснил он. — Только и знай — держи ухо востро.

Он вмиг скатился по ступенькам, а я остался в ложе прессы и отпил еще глоток из волшебного флакончика, размышляя о том, что Чарли Бостон поступил очень и очень глупо, когда натравил на меня своих ребят.

Как и следовало ожидать, реакцией Люка-Джона было возмущенное:

— Да как смеют они так обращаться с сотрудниками «Блейз»!

Среда. Утро. В редакции почти никого.

Дерри по горло увяз в своих бумажках, телефон молчал, на каждом столе следы лихорадочной бездеятельности.

И в этот омут я забросил камешек — сообщение о том, что двое мужчин в угрожающей форме потребовали, чтобы я прекратил вмешиваться в бизнес с нестартующими лошадьми. Люк-Джон сидел прямо как воинственно раздувшаяся жаба и, казалось, трясся от радости, что статья принесла такие осязаемые результаты. Потом положил на телефонный аппарат свою когтистую лапу.

— Манчестерское отделение? Дайте спортивный отдел… Энди, это ты? Люк Мортон. Что ты знаешь о букмекере по имени Чарли Бостон? У него сеть игорных лавок в окрестностях Бирмингема.

Он долго и с нарастающим интересом слушал ответ.

— Что ж, все сходится… Да, да. Прекрасно. Разузнай и позвони мне.

Наконец он опустил трубку и потер кадык.

— Примерно год тому назад Чарли Бостона будто подменили. До этого он был самым обыкновенным бирмингемским букмекером с шестью игорными лавками и относительно приличной репутацией. Сейчас, по словам Энди, дела его пошли в гору, и он больно возомнил о себе. И вообще, в последнее время о нем слишком много говорят. Похоже, действительно он нанял двух боксеров из бывших отбирать деньги у должников. И в результате разбогател так, будто сам их штампует.

Я пытался обмозговать услышанное. Чарли Бостон с шестью своими лавками и мальчиками-боксерами совсем не подходил под описание, какое дал Дембли тому уравновешенному джентльмену в «роллсе» с шофером и с греческим, скандинавским или датским акцентом. Их даже трудно представить партнерами по какому-то общему делу. Конечно, возможно, существуют два совершенно отдельных жульнических предприятия, но если так, что же произойдет в случае столкновения их интересов? И кто из них совратил Берта Чехова? Но если все-таки это одна компания, тогда я отвел бы господину в «роллсе» роль мозгового центра, а Чарли Бостону — грубой исполнительной силы. Их решение натравить на меня своих псов — классический пример взаимодействия.

На столе Люка-Джона зазвонил телефон, и он снял трубку. Он слушал и все больше хмурился, потом повернул голову и внимательно посмотрел на меня.

— Как это понимать, что он был избит до неузнаваемости? Ничего подобного! В данный момент он здесь в редакции, а вчера ездил на скачки в Пламптон. У ваших газетчиков чересчур богатое воображение… Не верите мне, поговорите с ним самим. — Он протянул мне трубку и прошептал с гримасой:

— Коннесли, чертова кукла…

— Мне сообщили, — заговорил отчетливый и злобный голос в трубке, — что какие-то бирмингемские тяжеловесы буквально разнесли вас в куски позавчера, когда…

— Сплетни, — произнес я скучающим тоном. — Я сам слышал это вчера в Пламптоне.

— Согласно полученной мной информации, вы никак не могли оказаться вчера в Пламптоне.

— Ваш источник не надежен. Гоните его в шею.

Пауза. Потом он заговорил снова.

— Вы, конечно, понимаете, мне не трудно проверить, были вы там или нет.

— Валяйте, проверяйте! — Я с грохотом швырнул трубку на рычаг и возблагодарил судьбу, что моя версия дошла до Люка-Джона первой.

— Надеюсь, в следующее воскресенье последует продолжение? — спросил он. Коннесли не заронил в его душу подозрений. — Заставь спортивную администрацию принять меры. Встряхни их хорошенько! Не мне тебя учить, как это делается.

Я кивнул. Как это делается, я знал хорошо. Все мои болячки протестующе заныли. Они настойчиво советовали воздержаться от дальнейших действий. Ну, что тебе стоит написать славную, спокойную статейку на какую-нибудь другую, абсолютно невинную тему.

— Подбери пару приличных цитат, — говорил Люк-Джон.

— О'кей.

— И вообще, нужна конкретная идея, — нетерпеливо продолжал он. — Почему, черт возьми, я должен делать за вас всю работу?

Я вздохнул неглубоко и осторожно.

— А как насчет того, чтобы обеспечить непременное участие Тиддли Пома в скачках? Давайте я съезжу и обговорю это с Ронси…

Люк-Джон перебил меня, глаза его возбужденно засверкали:

— «Блейз» позаботится о том, чтобы Тиддли Пом бежал на Золотой кубок. Тай, это гениально! Так и начни статью. «Блейз» берет это на себя… Отлично. Просто отлично!

О, Боже, подумал я про себя. Какой же я все-таки идиот!

Тонио Перелли посоветовал мне держаться подальше от поездов. Он не догадался отнести меня к категории людей, которые готовы добровольно положить свою голову на рельсы.