— О, о!.. Да тут кто-то другой! — спохватилась она, сняла очки и положила в белую сумку, висевшую у нее на плече.

— Ничего, ничего!

— А где же Ларри?

— Улетел в Турцию.

— Я забыла сумку с сотней фунтов в этом самолете три недели назад, когда мы летели в Донкастер. Ларри не раз обещал вернуть ее в следующем рейсе на скачки или передать через Коллина, и все три недели забывал.

— Коллин… Коллин Росс?

Девушка рассеянно кивнула.

— Он ваш муж?

Она с удивлением посмотрела на меня и рассмеялась.

— Бог мой, нет! Брат. Он тогда дал мне эти сто фунтов. Один владелец лошадей сделал ему хороший подарок денежками — он и отсчитал мне оплатить счет за обучение летному делу.

Я с интересом взглянул на нее.

— Ну, и чему-то вы уже научились?

— Права пилота я получила, но продолжала обучение пилотированию по приборам, осваивала радионавигацию и всякую такую музыку. Я уже налетала девяносто пять часов — правда, за четыре года.

Значит, девушка была новичком-пилотом с тем летным стажем, который порождает опасные иллюзии. После восьмидесяти летных часов они, новички, уверены, что знают почти все, после ста убеждаются, что не знают ничего, а между двумя этими цифрами — самый высокий процент аварийности.

Мне пришлось ответить на ее вопросы о моем самолете, потом она вдруг заторопилась:

— Нет смысла торчать тут целый день. Хотите посмотреть скачки?

— Нет.

— А то пойдемте?

Солнце ярко светило, девушка была мила, я сказал «хорошо» и выбрался-вслед за ней на траву. Теперь бесполезно гадать, как развивались бы события, останься я в самолете. Я достал из заднего багажного отделения свою куртку, запер дверцы машины и поспешил догнать девушку.

На демонстрационный плац высыпала кучка маленьких, пестро одетых жокеев, тотчас присоединившихся к владельцам лошадей и тренерам, поглощенным какими-то серьезными разговорами.

— Вас зовут как-нибудь? — спросил я у девушки.

— Как-нибудь — да.

— Спасибо.

— Ненси, — смеясь, сообщила она. — А вас?

— Мет Шор.

Жокеи, словно горсть брошенного конфетти, кинулись к лошадям — выхоленным, стройным, длинноногим — и помчались на трек.

Девушка увлекла меня к трибунам и подвела к местам «Для владельцев и тренеров». У рослого билетера, стоявшего у подножия ведущей на трибуну лестницы, при виде Ненси лицо расплылось в широкой улыбке, ее появление настолько отвлекло его внимание, что он забыл спросить у меня пропуск или билет.

Двое из моих пассажиров находились тут же. Энни Вилларс внимательно, поджав губы, наблюдала за гарцевавшими мимо трибун лошадьми; игра в женственность была на время отложена, в манерах появилось нечто фельдмаршальское. Майор Тайдермен, широко расставив ноги, склонился над программкой и делал на ней какие-то заметки. Подняв голову, он увидел меня и Ненси и решительно подошел к нам.

— Вы не заметили, — обратился он ко мне, забыв при этом назвать по имени, — я случайно не оставил в самолете «Спортивную жизнь»?

— Да, майор, оставили.

— Дьявольщина! Я кое-что записал на газете для памяти… Придется сходить, как только кончится заезд.

— Может, вы хотите, чтобы я сходил?

— М-м… Очень мило с вашей стороны, друг мой, но… Нет, не стану вас утруждать. Мне полезно пройтись самому.

— Самолет закрыт, майор. Вам потребуются ключи.

Я достал из кармана и передал ему связку ключей.

— Хорошо. — Он чинно кивнул. — Прекрасно.

Очередной заезд начался и кончился прежде, чем я обнаружил среди жокеев цвета Коллина Росса, хотя это не представляло особой трудности, ибо его лошадь пришла первой.

— Как Мидж? — спросила Энни Вилларс у Ненси, вкладывая в футляр свой огромный бинокль.

— Спасибо, гораздо лучше. Она быстро поправляется.

— Очень рада. Ей, бедняге, трудно пришлось.

Ненси с улыбкой кивнула. Все начали спускаться по лестнице.

На пути от демонстрационного плаца нас остановил майор Тайдермен. В одной руке он держал «Спортивную жизнь», другой протягивал мне ключи от самолета.

— Я снова все запер, как было, — заявил майор, вручая связку ключей.

— Спасибо.

После третьего заезда мы пошли в бар. Официантка подала нам по стакану кока-колы. Бар был заполнен только наполовину, и все же в нем казалось тесновато из-за рослого, грубого на вид типа, говорившего с сильным австралийским акцентом. На ноге у него белела свежая гипсовая повязка, передвигался он на костылях, к которым еще явно не привык. Он все время натыкался на посетителей, извинялся и так хохотал, что заглушал стоявший в баре гул многих голосов.

— Не научился я пока пользоваться этими подставками…

Рослый австралиец начал рассказывать свою историю каким-то двум знакомым, согласившимся его выслушать.

— Имейте в виду, я вовсе не огорчен, что сломал ногу. Лучшего капиталовложения я еще никогда не делал. — Он разразился хохотом, и многие из посетителей бара тоже невольно начали улыбаться. — Вы понимаете, заплатил я свою страховку, а через неделю — бац! — свалился с лестницы. Ну и отхватил за это тысячу фунтов. Кругленькую тысчонку за падение с лестницы, а?! — Он опять заржал, страшно довольный самим собой. — А теперь трогайтесь, друзья! Допивайте и пойдем поставим кое-что из манны небесной на Кенни Бейста, мы же с ним добрые приятели.

Ненси объявила, что именно этот заезд ее особенно интересует, и поднялась на трибуну. Не раздумывая, я последовал ее примеру. Искоса заглянул в программку скачек, которую держала перед собой девушка. В ней указывалось, что Кенни Бейст поведет лошадь Рудиментс, принадлежавшую герцогу Вессекскому и тренируемую мисс Вилларс: номер семь, цвета жокея — коричневато-зеленый с серебристой перевязью и такая же жокейка. Я понаблюдал, как лошадь легким галопом прогарцевала мимо трибун, и подумал, что герцог Вессекский выбрал для своего жокея цвета, различать которые на фоне темнозеленой травы так же трудно, как уголь в темноте.

На этот раз дистанция заезда, кажется, равнялась семи фарлонгам[5]. Лошади сорвались со старта, и я увидел Рудиментса уже на последней сотне ярдов. Кенни закончил заезд третьим.

Ненси заявила, что ее опять мучает жажда, и мы зашли в маленький бар для членов клуба владельцев. Австралиец с гипсовой повязкой на ноге был уже там и рассказывал все ту же историю, но уже другой аудитории. Его гулкий жизнерадостный голос наполнял весь бар. Как выяснилось позже, его звали Эйси Джонс.

Не успели мы опомниться, как оказались в компании, собравшейся вокруг австралийца, и он принялся опрашивать всех, кому что заказать.

— Да бросьте вы, — с отвращением воскликнул Джонс, узнав, что я хочу кока-колы. — Это для баб, а не для мужиков.

— Оставь его в покое, Эйси, — вмешался Гольден-берг, один из моих пассажиров. — Он летчик и должен на самолете доставить меня домой. Не хватало мне еще пьяного пилота!

— Пилот, да? — громкий голос австралийца довел эту информацию до сведения всех посетителей бара, которых абсолютно не интересовало, кто я и что я. — Один из летунов, да? Большинство моих знакомых пилотов — это банда настоящих сорвиголов. Живут, не задумываясь, любят, не задумываясь… Ребята хоть куда!

Пилоты, ораторствовал Джонс, должны быть своего рода лихими бродягами, презирать риск и опасности, подчинять себе небо. А те, кто слушал австралийца, лишь одобрительно улыбались и кивали в знак согласия. Невдомек им, видно, было, что главное для любого пилота — трезвость, педантичность даже в мелочах, мгновенная реакция на непредвиденное и осторожность. Есть старые пилоты и есть глупые пилоты. Но нет старых глупых пилотов — глупые просто не доживают до старости.

Воспользовавшись тем, что присутствующие в баре столпились вокруг австралийца, мы с Ненси пробрались к дверям и вышли на воздух. Солнце все еще светило, но маленькие белые облачка уже сгущались в темно-серые тучи. Я взглянул на часы: четыре двадцать. Оставалось около часа до назначенного майором времени вылета.

Мы подошли к стойлам и видели, как ее брат усаживался на свою лошадь для последнего заезда, потом — с трибуны «Для владельцев и тренеров», — как он выиграл его, и это было все. У подножия лестницы Ненси начала прощаться.

— Спасибо, вы хорошо меня охраняли.

— Это доставляло мне удовольствие.

У Ненси была гладкая золотистая кожа, сероватокарие глаза, темные брови и почти никакой косметики и духов. Полнейшая противоположность бросившей меня жене.

— Надеюсь, — продолжала Ненси, — мы еще встретимся, я иногда прилетаю на скачки.

Она помолчала и попросила:

— Вы можете сделать мне одно одолжение? Я останусь тут на несколько дней у тети, а утром купила подарок для сестры Мидж и передала его Коллину, чтобы он отвез его домой. Но у него дырявая память, кроме своих лошадей он ничего не помнит. Не могли бы вы перед отлетом поинтересоваться, не забыл ли он мой подарок в раздевалке?

— Пожалуйста… Но ваша сестра… Насколько я понял, она болела?

Ненси подняла голову к напоенному солнечным теплом и светом небу, потом потупилась, но тут же взглянула на меня, и я увидел в ее глазах боль и горе, которые она скрывала от людей за маской жизнерадостности.

— Да, болела… И будет болеть… У нее белокровие.

Она помолчала, судорожно глотнула воздух и добавила:

— А мы с ней близнецы…

Направляясь через трек к своему «Чероки», я встретил Кенни Бейста. Он шел от самолета с плащом в руке. Его лицо было багровым от ярости.

— Я не лечу с вами, — объявил он. — Скажите этой проклятой Энни Вилларс, что я не лечу. Я больше не намерен ублажать ее. Прошлый раз меня чуть не выгнали за то, что я выиграл, а на этот раз — за то, что я не выиграл. Ошибаетесь, если думаете, что и тогда, и теперь я мог сам решать, как мне поступить. Скажу прямо: я не полечу на вашем самолете, не хочу, чтобы меня всю дорогу пилили…

— Хорошо, скажу. — Он вызывал у меня искреннее сочувствие.

— Я взял из самолета свой плащ. Домой вернусь на поезде.

— Вы взяли плащ? Но самолет-то заперт.

— Нет, не заперт. Плащ лежал в заднем багажном отделении.

Кенни быстро ушел, а я, раздраженный и озадаченный, направился к самолету. Тайдермен уверял, что снова запер машину после того, как отыскал свою газету. Значит, он этого не сделал?

Из моей группы первой появилась Энни Вилларс. Она вручила мне плащ и бинокль, и я положил их в багажник.

— Кенни Бейст просил передать, что он отказывается лететь с вами, — сообщил я. — До Ньюмаркета он доберется с какими-нибудь попутчиками.

В глазах Вилларс мелькнул гнев, но она сдержалась, вежливо поблагодарила и сказала: «Меня это не удивляет». Затем поднялась в самолет, пристегнулась к сиденью и погрузилась в молчание, посматривая на пустеющий ипподром к?иим-то отсутствующим взглядом.

Тайдермен и Гольденберг вернулись вместе.

— Меня вовсе не удивит, — говорил Гольденберг, — если я узнаю, что этот маленький сопляк все время надувал нас и получал от какого-нибудь букмекера больше, чем платили мы. Он обвел нас вокруг пальца, вот что он сделал. Я убью этого хлюпика! Так я и сказал ему.

— И что же он ответил? — поинтересовался Тайдермен.

— Что не предоставит мне такой возможности. Наглец!

Они швырнули свои вещи в багажное отделение и некоторое время постояли у задней дверцы, продолжая что-то сердито бубнить.

Коллин Росс пришел последним — маленький, ничем не примечательный, в выцветших джинсах и помятой майке.

Я сделал несколько шагов ему навстречу.

— Ваша сестра Ненси просила меня узнать, не забыли ли вы захватить подарок для Мидж.

— Вот чертовщина… — скорее устало, чем раздраженно бросил Росс. Он участвовал сегодня в шести трудных заездах, в трех из них победил и выглядел таким изнуренным, что, казалось, даже ребенок мог бы свалить ого одним толчком.

— Если не возражаете, я схожу за подарком, — предложил я.

— Правда? — Росс заколебался, потом вяло махнул рукой. — Буду признателен. Пойдите, пожалуйста, в комнату для взвешивания и найдите моего конюха Джиндери Мунди. Сверток лежит на полке над моей вешалкой. Он отдаст его вам.

Подарок оказался там, где и указал Росс. Это была какая-то вещь размерами чуть меньше коробки для обуви, завернутая в розовую и золотистую бумагу и перевязанная тесемкой с розовым бантиком. Я принес сверток к самолету, и Коллин положил его на сиденье, которое раньше занимал Кенни Бейст.

Тайдермен уже пристегнулся ремнем и сидел, нервно постукивая пальцами по висевшему на нем футляру с биноклем.

Гольденберг мрачно молчал, пока я пробирался через его сиденье на свое место, затем последовал за мной и захлопнул дверцу. Я запустил двигатель и прорулил в дальний конец трека. Я поднял самолет со своими «жизнерадостными» пассажирами, обошел запретную зону Манчестера и взял курс на Ньюмаркет. Сразу же выяснилось, что полет будет не из легких. На небольшой высоте потоки теплого воздуха, поднимавшиеся над застроенными районами, швыряли машину, словно щепку. По всему горизонту на огромную высоту вздымались грозовые облака. Сильная болтанка предрасполагала к воздушной болезни, и я оглянулся через плечо, чтобы узнать, не потребуются ли кому гигиенические пакеты, но убедился, что беспокоился напрасно. Коллин спал, а трое остальных так углубились в свои мысли, что не обращали внимания на какие-то там воздушные ямы.

Наверно, каждому довелось испытать отвратительное состояние, которое обычно определяют словами «мурашки по спине поползли», и внезапно участившееся сердцебиение, когда все, казалось бы, идет нормально, и вдруг человек ощутит дыхание близкой беды. Это чувство — страх, и пережить его от непонятного толчка на высоте четырех тысяч футов, в окружении грозовых туч — удовольствие, мягко говоря, не из приятных.

Мне довелось летать и в худшую погоду, да что там в худшую — в погоду, почти не оставлявшую шансов уцелеть. И сейчас меня встревожило вовсе не разгневанное небо, не оно подавало громкий, как набатный колокол, сигнал опасности, прозвучавший где-то глубоко во мне.

С самолетом что-то происходило.

Я не мог определить, что именно. Но что-то происходило…

У меня всегда был хорошо развит инстинкт безопасности. Некоторые утверждали, что даже слишком, что я просто-напросто трус. Но вы не можете, не должны пренебрегать тем, что подсказывает инстинкт, если за вашей спиной пассажиры.

Мотор работал без перебоев. Но, осторожно обходя еще одно надвигавшееся на «Чероки» грозовое облако, я заметил, что нос самолета несколько опустился, и не без труда выровнял машину. В горизонтальном полете она вела себя нормально, показания измерительных приборов были правильными, и тем не менее меня не оставляло чувство тревоги, вызванное, возможно, тем, что самолет чуть медленнее обычного подчинялся управлению.

После очередного разворота произошло то же самое: нос самолета опустился, но теперь мне пришлось приложить больше усилий, чтобы придать машине нужное положение. Дальше стало еще хуже.

Я взглянул на карту, лежавшую у меня на коленях. Мы были в двадцати минутах полета от Хейдока… южнее Матлока… приближались к Ноттингему. До Ньюмаркета оставалось восемьдесят миль.

Как известно, отклоняемая часть горизонтального оперения самолета поднимает или опускает нос машины. Это рули высоты. Тросами они соединяются с колонкой штурвала*. Если вы подаете штурвал на себя, хвост приподнимается, а нос опускается, и наоборот. Тросы пропущены через кольца и блоки между полом кабины и внешней обшивкой фюзеляжа. Они должны двигаться свободно, без всякого трения. Однако трение было, я его ощущал.

У меня мелькнула мысль, что, возможно, один из тросов соскочил с блока, когда самолет сильно качнуло. Я, правда, не слышал, чтобы такое случалось, но… чего не бывает. А может, с места сорвался сам блок или поломался… Если так, того и гляди выйдет из строя управление. Я повернулся к безмолвствующей компании за моей спиной.

— Извините, но наш полет несколько затянется. Придется сделать кратковременную посадку в Ист-Мидлендском аэропорту около Ноттингема, ради предосторожности мне необходимо осмотреть самолет.

Пассажиры встретили мое сообщение в штыки.

— А я не нахожу, что это необходимо, — сердито заявил Гольденберг.

— Вы действительно убеждены, что полет нельзя продолжать? — спросила Энни Вилларс. — Мне обязательно нужно вернуться к вечеру к моим лошадям.

— Черт бы вас побрал! — вскипел Тайдермен, опять разволновался и стал еще мрачнее.

Разговор разбудил Коллина Росса.

— Пилот собирается сделать посадку, — обратился к жокею Гольденберг. — Ему, видите ли, срочно потребовалось осмотреть самолет из-за какой-то там предосторожности. Мы же хотим лететь дальше, а не тратить время попусту. Насколько я понимаю, с самолетом все в порядке и…

— Если пилот считает, что посадка необходима, значит это так, — решительно перебил его Росс. — Он тут хозяин.

Уже снижаясь, я вдруг засомневался. Насторожившее меня трение не только не усилилось, но, мне показалось, даже несколько ослабло, тросы двигались свободно — мне не приходилось теперь затрачивать столько усилий, как несколько минут назад. Похоже, я и в самом деле свалял дурака, пассажиры будут взбешены. Дерри даун, мой хозяин, придет в ярость из-за ненужного расхода, и останется мне одно — искать новое место работы, теперь уже седьмое по счету.

Посадка прошла нормально.

Я поставил самолет, как и распорядился диспетчер, на приангарной площадке и посоветовал пассажирам побыть в баре, поскольку проверка могла занять полчаса, если не больше. Пассажиры мои прямо-таки кипели от негодования. В воздухе они, видно, все же допускали мысль, что я прав, настаивая на непредусмотренной посадке. Но теперь, почувствовав под ногами землю, считали, что прав был не я, а они, и что посадка — это просто моя блажь.

Я пересек вместе с ними приангарную площадку и направился в диспетчерскую доложить, как обычно, о посадке, а заодно попросить как можно скорее прислать механика. Пассажиров я заверил, что вызову их из бара сразу же после осмотра самолета, и свернул на дорожку, ведущую к диспетчерской. Искоса я видел, как они, оглянувшись на самолет, уныло поплелись к большой стеклянной двери аэровокзала.

…Позади меня послышался треск, словно кто-то сломал сухую ветку, и тут же последовал громоподобный удар. Я в ужасе обернулся. Там, где стоял изящный светло-голубой «Чероки», рвался огненный смерч.