На территории Британского Содружества существовало, непонятным образом, вопреки закону, одно-единственное легальное казино — в Нассау. Казино сдавалось в аренду канадскому игорному синдикату и в удачный сезон давало 100 тысяч фунтов дохода. Играли тут в рулетку, в очко и железку. Устроено казино было в богатом доме на Бухтовой улице, на манер клуба: кроме игорного зала — просторный танцевальный ресторан с оркестром, уютный бар.

Предъявив доставленные губернаторским курьером членские билеты, Бонд с Лейтером сначала вместе посидели в баре, выпили кофе, коктейль, а потом, в игорном зале, разошлись к разным столам.

Ларго играл в железку. Перед ним высилась груда стодолларовых металлических жетонов, лежало штук пять тысячедолларовых купюр. Домино Витали, покуривая, наблюдала со стороны; в квадратном вырезе ее черного платья поблескивал, на тонкой цепочке, крупный бриллиант. Ларго играл широко, часто шел ва-банк, и каждый раз выигрывал, но головы не терял, не рисковал без нужды. Партнеры улыбались ему, аплодировали удачной игре — он явно был всеобщим любимцем. Домино же смотрела угрюмо, скучала. Дама, сидевшая справа от Ларго, поставив ва-банк и крупно проигравшись, встала из-за стола. Бонд быстро подошел и занял освободившееся место. Каждый кон Ларго увеличивал ставку, в банке у него было уже восемь тысяч долларов. У Бонда же, увы, только тысяча. Но счастье переменчиво, напомнил он себе, и произнес вслух:

— Иду ва-банк.

— A-а, старый знакомый! — Ларго протянул руку. — Теперь игра пойдет крупная. Может, вам сразу передать банк? Впрочем, вам я даже проиграю с удовольствием. — И любезно улыбнулся.

Потом легонько надавил рычажок карточного устройства, и ухватив карту за высунувшийся в щель розовый язычок, бросил ее Бонду. Следующую взял себе, выдавил еще по одной. Бонд посмотрел первую и выложил, открыв, на стол — бубновая девятка.

— Неплохо для начала. Беру вторую.

Открыл и бросил рядом с девяткой — десятка пик! Если только у Ларго тоже не девять или девятнадцать очков, Бонд выиграл!

Ларго засмеялся, но несколько натужно, и открыл карты: червонная восьмерка и король пик. Тоже комбинация, но у Бонда лучше. Ларго проиграл на одно очко, так обидней всего проигрывать.

— Кому-то надо быть и вторым, — громко сказал он. — Так и знал, что вам повезет.

Крупье пододвинул к Бонду кучку жетонов. Бонд кивнул на груду подле соперника и заметил:

— Вас тоже счастье не обходит. Предлагал же я взять меня в долю.

Тот рассмеялся:

— А давайте еще раз сыграем. Ставьте, что выиграли, а мы с мистером Сноу пойдем ва-банк.

Мистер Сноу (как было известно Бонду, один из пайщиков) хмуро кивнул. Бонд поставил восемьсот, а они против него по четыреста. И он опять выиграл, и опять на одно очко.

Ларго смотрел зло, но улыбался:

— Все ясно, сдаюсь. Мистер Сноу, играйте-ка дальше сами. Я мистеру Бонду, видно, не соперник.

Сноу пододвинул Бонду выигранные тысячу шестьсот долларов. «А забавно было бы сейчас передать банк, — подумал Бонд, — и пусть банкир проиграет». Он снял ставку и сказал:

— Пас.

За столом взволнованно зашумели.

— Что вы делаете! — театрально возопил Ларго. — Хотите, чтоб я перекупил банк и проигрался? А я и правда куплю. Поглядим еще, чья возьмет… — Он кинул на середину стола жетоны на тысячу шестьсот долларов.

— Иду ва-банк, — произнес Бонд. Против собственного, только что проданного: мол, два раза выиграл и в третий выиграю, никуда, милый Ларго, не денешься!

Тот по-прежнему улыбался, но смотрел с новым, внимательным прищуром.

— Да вы точно подрядились меня обыграть. Что это, кровная месть?

Интересно, среагирует ли на слово?

— Что вы, какая месть. Просто мне померещилось особое свечение, спектр. — Он произнес это слово легко, без нажима.

Ларго вздрогнул, нахмурился. Улыбка тотчас возвратилась на его лицо, однако он весь подобрался, напрягся, прищурился зорче. Облизнул губы.

— Что померещилось?

— Я называю это спектром невезенья, и висел он, как нимб, у вас над головой. Вот я и решил, что удача от вас отворачивается. — Бонд говорил небрежно, будто шутя. — Проверим мою примету?

За столом смолкли. Игроки чувствовали: зреет схватка. Шутка оборачивалась оскорблением, англичанин явно задирает соперника. Не замешана ли тут женщина? Все затаили дыхание.

Ларго расхохотался. Он упорно изображал весельчака.

— Все ясно! — громко возвестил он. — Уважаемый мистер Бонд хочет сглазить мне карты. А мы на это вот так отвечаем! — Он выставил указательный палец и мизинец вилкой и ткнул в сторону Бонда. За столом тоже захохотали, но Бонд видел, что вилка — известный жест мафиози — нацелена по-настоящему, зло, грозно.

— Ну вот, теперь вы меня сглазили, — добродушно рассмеялся он. — Только целить надо было не в лицо, а в карты… Что ж, посмотрим, каков ваш спектр против моего.

На лице Ларго снова мелькнула тень: второй раз это слово — случайность ли? Он надавил на рычажок:

— Два раунда мы отбоксировали. Третий, главный!

И быстро выкинул четыре карты. За столом боялись шевельнуться. Бонд взял свои, заглянул. Десятка треф и червонная пятерка — то есть пять очков. При пяти трудно решиться, брать или нет. Он положил карты, не раскрывая и сказал уверенно, будто у него на руках шесть или семь очков:

— Хватит.

Ларго задумчиво прищурился. С отвращением бросил раскрытые карты на середину стола: у него тоже пять очков. Брать, не брать? Посмотрел на уверенного, невозмутимого Бонда — и взял. Девятка пик. Не возьми он, у них вышло бы поровну, а теперь у Ларго четыре очка против пяти.

Бонд неспешно открылся.

— Говорил же вам, цельте в карты…

Между игроками поднялся шепот:

— Если бы итальянец не брал…

— Я всегда беру при пяти!

— А я никогда!

— Не повезло…

— Играть не умеет!

У Ларго опустились уголки рта, сжались кулаки. Но он овладел собой, улыбнулся, глубоко вздохнул и протянул Бонду руку, Бонд не уклонился от рукопожатия, но большой палец прижал к ладони — вдруг не в шутку придавит лапищей… Но Ларго пожал обыкновенно и сказал:

— Из-за вас придется целый вечер отыгрываться. А я-то собрался пригласить племянницу в ресторан. — Он повернулся к Домино. — Дорогая, это мистер Бонд, ты говорила с ним по телефону. Я буду играть весь вечер, так что ищи себе спутника.

— Очень приятно познакомиться, — сказал Бонд. — Кажется, мы виделись сегодня в табачной лавке?

Девушка нахмурилась и ответила равнодушно:

— Возможно. У меня плохая память на лица.

— А что, если вашим спутником буду я? Благодаря щедрости мистера Ларго я теперь богач, даже по здешней мерке. В карты я сегодня больше не играю, довольно искушать судьбу.

Она поднялась и бросила небрежно:

— Ладно, пойдемте. Играй, Эмилио, тебе снова повезет.

А я пока буду есть икру, запивать шампанским, и деньги, что ты проиграл, мистер Бонд все равно потратит на меня.

— Видите, мистер Бонд, — рассмеялся повеселевший Ларго, — вы попали из огня да в полымя. Уж Домино вам не спустит. Ну, что же, прощайте, мне по вашей милости нужно крепко поработать.

— Благодарю за игру. Мы будем в ресторане. Выпьем шампанского за мой спектр удачи.

И снова по лицу Ларго пробежала тень. Гадая, можно ли объяснить такую реакцию сугубо итальянской боязнью сглаза, Бонд вслед за девушкой вышел из игорного зала.

В ресторане Домино направилась к самому дальнему, тонущему в полумраке столику, и тут Бонд заметил, что она чуть-чуть прихрамывает — вся фигурка на миг увиделась трогательной, беззащитной… Это совсем не вязалось с уверенным, ярким обликом «куртизанки высшего разбора», как, вероятно, назвали бы Домино французы.

Бонд заказал розового шампанского «Клико» и на пятьдесят долларов белужьей икры (а меньше нет смысла и спрашивать, объяснил он, не заметишь, как съешь).

— Что у вас с ногой? — спросил он. — Ушиблись на пляже?

Она посмотрела серьезно:

— Нет, просто одна короче другой. Вас это огорчает?

— Наоборот, очаровывает. В вас сразу появилось что-то беззащитное, детское.

— Во мне, уже далеко не юной содержанке… Вы это хотели сказать? — Она смотрела с вызовом.

— А вы так о себе думаете?

— Так думают обо мне в Нассау. — Она не отводила глаз, но в них вдруг мелькнула мольба.

— Не слышал… и как бы то ни было, свое мнение я составляю сам. Хотите расскажу, что о вас думаю?

— Какая же женщина откажется? — улыбнулась она. — Только не завирайтесь, а то не буду слушать.

— Вы еще совсем молоды, хоть и притворяетесь опытной, все испытавшей. Росли в достатке, имели, так сказать, кусок хлеба с толстым слоем масла — и вдруг остались почти нищей. Решили заработать на хлеб с маслом сами и обнаружили, что просто так не заработаешь, придется драться. Вы женщина, и оружие избрали женское — свое тело; это оружие надежное, только пользоваться им надо хладнокровно, отставив в сторону чувства. Вы так и сделали.

Но чувства ваши не умерли совсем, вы просто заставили их замолчать. Теперь у вас есть все, вы сорите деньгами, но, пожалуй, немного скучаете. — Он рассмеялся. — Добавлю еще несколько штрихов, а то портрет невыразительный. Вы обольстительны, своевольны и жестоки.

— Особой проницательности вам не понадобилось. Кое-что я сама рассказала, кое-что вы знаете об итальянках как типе. Вот только с чего вы взяли, что я жестока?

— Когда проигрываешься, как Ларго, а твоя спутница все видит, но не утешит, не подбодрит — она поступает жестоко. Досадно проигрывать на глазах у женщины…

— А мне надоело, что он все время выигрывает, что ему везет! — перебила она. — Мне хотелось, чтоб сегодня выиграли вы, и притворяться я не собиралась. Кстати, вы не упомянули мое единственное достоинство — честность. Люблю — так люблю, ненавижу — так ненавижу. С Эмилио у нас сейчас что-то среднее… Он знает, что я к нему равнодушна, но он и не ищет любви, а только власти. Отрабатывать же, как вы выражаетесь, хлеб с маслом мне все трудней и трудней… — Она осеклась. — Налейте-ка еще шампанского, выпьем, а то глупый у нас разговор. И купите мне сигареты «Моряк», я соскучилась по своему любимцу.

— По кому, по кому? — покупая пачку, спросил Бонд.

— О, вы ничего не знаете! — Она вдруг повеселела, горькие складки у рта разгладились, голос зазвенел. — По верному моему любовнику, моряку из мечты! Вот он — нарисован на пачке. Это лучшая картина на свете. Вы, конечно, в нее никогда не всматривались и не замечали, как прекрасен моряк. Он — моя первая любовь. Мы гуляли с ним по окрестностям и запирались в спальне, я тратила на него все карманные деньги. А в награду он открыл мне целый мир, что лежал, чужой, непонятный, за воротами Челтенхемского женского колледжа: воспитал меня, научил не стесняться мальчишек, не поддаваться тоске и страху; он был моим лучшим другом, советчиком… Картинка, на первый взгляд, непритязательна, но в ней — целая жизнь. Я расскажу вам историю моряка с броненосца «Герой» — видите, так и неписано на бескозырке. — Она сжала Бонду руку. — Сначала он плавал юнгой на парусном суденышке, вон оно нарисовано в углу. Приходилось туго — лазил на самую верхушку мачты, лупили его канатом… Он был белокур, красив и в кубрике не раз отбивался, защищал свою честь, или как это называется у мужчин. Но все выдержал, моря не бросил, он ведь очень упорный — видите складку между бровей, гордый поворот головы? Он возмужал, отрастил усы, стал настоящим моряком. — Она замолчала и залпом выпила целый бокал; глубокие ямочки на щеках не исчезали. — Дальше рассказывать? Вы не скучаете?

— Я ревную… Рассказывайте.

— Он объездил весь свет — был в Индии, Китае, Японии, Америке. У него было много женщин, он часто дрался — и на кулаках, и на ножах. Гуляка… Но матери и сестренке писал отовсюду. Они так хотели, чтоб он вернулся, даже девушку ему присмотрели, женился бы, жил по соседству. Но он не спешил домой. Он мечтал совсем о другой девушке, примерно такой, как я. — Она улыбнулась. — А потом изобрели пароходы, и он поступил на броненосец — вот этот корабль, справа. Дослужился до боцмана, остепенился, бросил гулять, стал откладывать деньги. Чтобы выглядеть старше, отпустил бороду, смотрите, какая замечательная… А однажды купил иглу, цветные нитки и взялся вышивать свой портрет, с тем давним парусником и нынешним броненосцем. Закончил портрет — и ушел из флота. Не лежала у него душа к пароходам… Одним прекрасным вечером он вернулся домой. Много он повидал моряком, но такого красивого, тихого заката не видел ни разу и решил непременно вышить вторую картину. На сбережения купил закусочную в Бристоле и каждое утро, до открытия, вышивал. Вот корабль, на котором он — с рундуком, полным шелковых отрезов, морских раковин и деревянных статуэток, — плыл домой от Суэца, а вот маяк, мигавший ему из родной гавани в тот чудесный вечер. Здорово вышло, верно? Я вырезала эту картинку из первой в жизни пачки сигарет. Помню, курила в школьном туалете, меня вытошнило… Потом эта картинка порвалась, и я вырезала следующую.

— А как же картины моряка попали на пачку? — Бонд решил, что надо подыграть.

— Однажды в закусочную к моряку зашел человек в цилиндре, с двумя маленькими мальчиками — «Джон Плейер и сыновья». Видите, написано, что их потомки и сейчас владеют табачной фабрикой… А тогда «Роллс-ройс» Плейера, один из первых автомобилей в Англии, сломался как раз у закусочной. Человек в цилиндре, конечно, не пил — бристольские деловые люди не пьют — и спросил лишь пива и бутербродов с сыром. Плейер и мальчики ели и любовались двумя картинами на стене. Сигареты тогда только-только появились, и этот самый Джон Плейер, табачник, задумал их делать. Но не знал, как назвать и что нарисовать на пачке. Вот ему в голову и пришла идея. Он предложил моряку сто фунтов за обе картины, и тот согласился: он, как раз собирался жениться, и ему нужно было ровно сто фунтов. Табачник сначала хотел, чтоб на одной стороне пачки был моряк с парусником и броненосцем, а на другой — тот вечер. Но тогда негде было бы поставить торговую марку и написать: «Крепкие, ароматные, табак матросской резки». И Плейер решил наложить одну картину на другую. По-моему, вышло славно… Ладно, спасибо, что выслушали. — Домино словно очнулась, голос стал тверже, глуше. — Глупость, конечно. Но в детстве вечно насочиняешь историй… Или привяжешься, например, к какой-нибудь кукле. У мальчишек, кстати, тоже такое бывает Мой брат носил металлический талисман, который ему еще няня подарила, до девятнадцати лет. Потерял — расстроился до слез. А ведь был уже тогда летчиком, воевал. Талисман, мол, счастье приносит! — Она пожала плечами и добавила иронически: — Впрочем, счастье ему и без талисмана улыбнулось — разбогател. А мне никогда не помогал. В жизни, говорит, каждый сам за себя; вот наш дед, к примеру: браконьер был и контрабандист, а надгробье — в Больцано на всем кладбище богаче не сыщешь. Хотя брат клянется, что из всех Петаччи самое роскошное надгробье будет у него самого, чем угодно денег заработает, хоть и контрабандой…

Сигарета заплясала в пальцах, Бонд едва унял дрожь. Глубоко затянулся и медленно выпустил дым:

— Так ваша настоящая фамилия Петаччи?

— Да. Витали — сценический псевдоним. Так звучнее. А настоящей фамилии никто не помнит, я и сама о ней почти забыла, как вернулась из Англии — стала Витали. Всю жизнь сменила, не только имя.

— А что же стало с вашим братом? Как, кстати, его зовут?

— Джузеппе. Человек он неважный, но летчик отличный, служит в Париже, получает кучу денег. Может, хоть теперь образумится, каждую ночь за него молюсь. Больше у меня в целом свете никого нет, а он — брат, и, каков бы он ни был, я его люблю… Понимаете?

Бонд ткнул окурком в пепельницу, кликнул официанта и ответил:

— Понимаю.