Черные волны, чмокая, обегали ржавые опоры полицейского причала, ярко светила уже убывающая луна, под причалом рисовалась полосатая тень. Констебль Сантос, огромный мускулистый негр, взвалил Бонду на спину акваланг. Бонд, путаясь в ремнях — на шее уже висел подводный счетчик, — застегнулся, взял в рот резиновый мундштук, подвернул клапан так, чтобы воздуха поступало достаточно, и, вытащив мундштук, перекрыл воздух. Из ночного клуба «Старьевщик» неслись резкие металлические звуки, будто паук-великан отплясывал на ксилофоне, — тамошние музыканты играли на кастрюлях и сковородках.
— Акулы сюда заплывают? — спросил Бонд.
— Бывает, но чаще — барракуды. В гавани, сэр, эти твари ленивые, сытые — нажираются всяких отбросов. Покуда крови не учуют, не тронут. На дне тут грязища, бутылки, хлам, но сама-то вода прозрачная, чистая, и луна вон как светит, да и на яхте огни горят — не заплутаете. Доплывете минут за пятнадцать. Пузырьков с борта не углядят — сегодня малость волнит. Хотя кому там глядеть, и на палубе никого, и в рулевой рубке…
— Ладно, я пошел, жди через полчаса. — Бонд поправил у пояса нож, закусил трубку. Открыл воздушный клапан, прошлепал ластами по влажному песку и вошел в море. Наклонился, окунул в воду маску — чтоб потом не запотела, — надел ее и, переступая по дну, приноравливаясь дышать ртом, медленно тронулся. Скоро вода достала до подбородка, и он нырнул, заработал ластами, прижал руки к бокам. Дно под ним круто уходило вниз, и он спустился к самому дну, поднеся руку, глянул на светящийся циферблат — двенадцать десять — и поплыл, мерно толкаясь ластами.
Сквозь зыбкую, как бы рифленую поверхность проникал бледный лунный свет, от валявшихся повсюду старых покрышек, консервных банок, бутылок падала тень. Небольшой коричневый осьминог почуял поднятую Бондом волну, тут же посерел и юркнул в укрытие — канистру из-под бензина. Черная тень Бонда летела по дну, и студенистые полипы, по ночам вырастающие, точно цветы, из песка, снова прятались. Укрывались, заслышав волненье, и прочие мелкие ночные твари: зарывались в ил, уползали в раковины. Бонд вторгся в чужой мир, где живут загадочные, неведомые существа… Он вглядывался — внимательно, стараясь ничего не упустить. Так легче сохранить спокойствие под водой — наблюдаешь за мирной живностью и уже не думаешь о чудовище, что вот-вот вынырнет из серого зловещего тумана.
Скоро тело привыкло плыть, само делало свое дело, и Бонд, чтобы не сбиться с дороги, лишь подставлял луне правое плечо. Думал он о Домино. Она сестра летчика, который, может быть, и угнал самолет! Просто совпадение, и Ларго об этом не знает? Она же говорила, что ее настоящая фамилия никому не известна, и, кажется, говорила, искренне. Но все-таки к прочим полууликам прибавляется еще одна. И как Ларго хмурился при слове «спектр»… Только ли испугался сглаза? Трудно сказать. Явных доказательств нет, но не таков ли айсберг — над водой холмик, а под водой целая глыбища? Сообщать ли в штаб? И что именно? Как выбрать правильный тон?
Древнее животное чутье в человеке в обыденной жизни дремлет, но в минуту опасности — просыпается. Бонд плыл спокойно, а чувства, помимо его воли, обострились и вдруг скомандовали: «Внимание, опасность!» Бонд напрягся, выхватил нож и обернулся направо — именно направо, так подсказывало чутье…
Барракуда, если она достаточно велика, — опаснейший морской хищник. Туловище у нее гладкое, серебристо-стальное, длинное, точно снаряд; пасть раскрывается чудовищно широко — на прямой угол, как у гремучей змеи; хвост огромен, могуч — в скорости, мощи и свирепости с барракудой сравнятся в море не многие. Такая рыбина и вынырнула сейчас из серого, скрывающего даль тумана и поплыла как раз по его границе, в одну сторону с Бондом. Она явно охотилась — тигриный черный с золотом глаз пристально и бесстрастно смотрит на Бонда, пасть приоткрыта, в лунном свете белеют острейшие клыки — обычно барракуда вырывает из жертвы кусок, заглатывает, снова рвет…
У Бонда сжалось под ложечкой, по телу пробежала дрожь. Он осторожно глянул на часы — до яхты плыть еще минут пять. Резко развернулся и, целя в легкие, пугнул барракуду ножом. Та лениво махнула хвостом и отплыла подальше, но не отстала, а двинулась следом, неотвратимо, неспешно, — должно быть решала, что ухватить вначале: плечо, ногу?
Главное — не выдать страха; барракуда чувствует труса, как собака и лошадь, и вести себя надо спокойно, уверенно, не дергаться, не спешить. В подводном мире суетится и мечется лишь слабый, беззащитный. И Бонд плыл и плыл, не останавливаясь, мерно молотил ластами, пусть барракуда видит — он сильный, неуязвимый.
Дно изменилось, пошли заросли морской травы — она мягко и лениво шевелилась, точно густая шерсть под ветерком. У Бонда закружилась голова. Среди травы чернели мячики мертвой губки — она, пока не попортил грибок, составляла основную статью местного вывоза. Поляна качалась, и скользили по ней две тени: неуклюжая, похожая на летучую мышь, и четкая пикообразная.
Впереди показался целый отряд мальков: рыбки висели рядами, густо и неподвижно, точно привязанные друг к другу, — так их и сносило течением. Когда пловцы приблизились, рыбки мгновенно, в двух местах, расступились. Плывя по этому широкому коридору, Бонд, сквозь серебристое облако, взглянул на барракуду. Та двигалась спокойно и равнодушно, хотя вокруг столько рыбы, — так лисица, подстерегая курицу, не смотрит на кроликов. Бонд плыл как заведенный, не быстрей и не тише: только в размеренности его спасенье, только так можно внушить преследовательнице, что он и сам силен, грозен. Рыбки сомкнулись за ними и снова замерли в привычном строю.
Огромный якорь лежал среди волнующейся травы, как чудище, цепь от него терялась вверху, в тумане. Наконец-то! Бонд даже о барракуде забыл и поплыл вверх. Сейчас он увидит яхту. Вот замаячило яркое пятно луны на поверхности. Посмотрел вниз: барракуды нет, наверное, испугалась якоря и цепи. Вот в тумане наметилось вытянутое днище яхты, и она повисла над самой головой, как громадный дирижабль. Неуклюже торчали сложенные крылья. Бонд ухватился за правое, огляделся. Слева поблескивают два мощных винта: как будто лишь на минутку стали и вот-вот дернутся, закружат вихрем. Бонд медленно двинулся к ним, посматривая вверх, на крутой бок яхты. И там… Он затаил дыхание. Край подводного люка! Подплыл поближе, прикинул: большой, в диаметре футов двенадцать. Наглухо задраен. Включил счетчик, поднес к стальной обшивке, и стрелка дрогнула, отклонилась, но совсем немного — Лейтер предупреждал, что она среагирует на мотор, на стальной корпус. Бонд выключил счетчик. Нет так нет. Пора в обратный путь.
Он услышал щелчок у уха, и тут же волной ударило в левое плечо. Он машинально отпрянул от яхты и увидел сверкающую стрелу, медленно опускающуюся на дно. Резко обернулся: человек в черном резиновом блестящем, как броня, костюме вставлял в пневматическое ружье другую стрелу. Бонд кинулся к нему, яростно забил ластами. Но человек уже зарядил и поднял ружье. Не успеть! Бонд мгновенно затормозил и бросился стремглав вниз. Выстрела он не услышал, только задело ноги взрывной волной. Теперь вперед! Он поднырнул под стрелка, взмахнул ножом. Лезвие вошло глубоко, по рукоять. Стрелок ударил его прикладом по голове и перехватил трубку акваланга. Задыхаясь, невыносимо медленно, как во сне, Бонд вырывался… Наконец трубку выпустили, по воде поползло черное, тягучее пятно, заволокло маску. Его еще раз ударили прикладом, и, морщась от боли, он отгреб немного в сторону, стал отчаянно тереть стекло. Тягучее, черное клубилось из живота противника, но тот все же наводил ружье, с трудом, будто весило оно тонну, и в стволе блестела головка стрелы. Противник висел вертикально и медленно опускался; Бонд мотнул головой, отгоняя обморок, — ноги не слушались, и сдвинуться с места он не смог. Он разглядел зубы стрелка, впившиеся в мундштук: ружье наведено Бонду в голову, теперь в горло, в сердце… Он прикрылся руками и бессильно, как перебитыми крыльями, пошевелил ластами.
Вдруг противника резко бросило вперед, он распахнул руки, точно для объятья, и выронил ружье, а из-за его плеча поползла кровяная туча… Он сумел еще обернуться: что там? Позади стрелка длинной серебристо-голубой торпедой зависла барракуда; из пасти торчал кусок резины, а рядом расплывалось тонкое облачко крови — учуяла кровяной привкус в воде, оттого и напала.
Тигриными глазами она холодно глянула на Бонда, потом на медленно тонущего стрелка, Широко раскрыла пасть, дернув мордой, освободилась от резины, неспешно развернулась, вздрогнула всем телом и серебристой молнией бросилась вниз. С разгону вцепилась стрелку в правое плечо, яростно рванула и, с кровавым куском в пасти, чуть отплыла… У Бонда горячо подступило к горлу, но он сглотнул и, с трудом перебирая ластами, поплыл прочь.
Слева что-то шлепнуло по поверхности, и сверкающее яйцо проскользило, вращаясь, книзу. Бонд не сразу сообразил, в чем дело, и через секунду его крепко ударило снизу в живот, отбросило в сторону. От удара Бонд немного ожил и поплыл быстрее — вперед и вниз. Еще несколько раз задело взрывной волной от других гранат, но бросали их, видимо, у самой яхты, там, где всплывала кровь, и волна доходила слабая.
Показалось знакомое дно: уютно колебалась трава, чернели среди зарослей мячики губок. Мелкая рыбешка косяками удирала от взрывов, и Бонд тоже прибавил ходу. Сейчас с яхты спустят шлюпку, нырнут; может быть, и не поймут, что у яхты был чужой. Интересно, сообщит ли Ларго в полицию, что у него погиб матрос? И как объяснит, зачем мирную яхту сторожили?
Бонд плыл из последних сил, голова раскалывалась. Осторожно ощупал — две здоровые шишки. На земле такие удары, конечно, свалили бы его, он и тут, под водой, едва не потерял сознание. Дышащая травяная поляна кончилась, он, в полубреду, двигался теперь над бледной загадочной равниной, пугливые жители поспешно зарывались в песок… Потом сбоку снова мощно ударило волной и он очнулся. Мимо неслась барракуда, она точно сошла с ума — дергалась, кувыркалась, изворачивалась, кусала, судорожно зевая, хвост. И наконец исчезла в сером тумане. Бонд даже пожалел эту морскую царицу, утерявшую покой и величие. Так жалеешь бывшего чемпиона-боксера: он вот-вот рухнет на ринг, но еще тычет слепо кулаками. Наверное, одна из гранат задела барракуде мозг, повредила важный нерв, и теперь она обречена. Ее, двигающуюся неровно, рывками, приметит более крупный хищник, акула; поплывет вслед и, когда судороги чуть утихнут, врежется в жертву. Та не успеет увернуться, и акула в три молниеносных приема заглотает ее: сначала голову, потом еще извивающееся туловище, хвост…
Занесенные илом покрышки, бутылки, банки и наконец — опоры причала. Бонд доплыл почти до самого берега и стал на колени; на сушу выбраться он не мог — спину тянул акваланг, голову не поднять. Он устал, смертельно устал…