Они уже свернули в грохот и плотное движение Марленд-Вэя. Путь был непростым, и Кейт не разговаривала, только указывала Дэлглишу направление, пока наконец он не одолел нужный поворот у второго светофора, и они оказались на более спокойной дороге.

– Как вы думаете, сэр, отец Кёртис позвонит ему, сказать, что мы к нему едем?

– Да. Он человек умный. К тому времени, как мы ушли, он скорее всего уже сопоставил некоторые приводящие в замешательство факты, участие Столпола, наш с вами статус: почему вдруг коммандер и детектив-инспектор, если это – рутинное расследование? Плюс возвращение машины рано утром и молчание его приятеля.

– Но он явно еще не знает об убийстве.

– Узнает, когда прочтет завтрашние газеты или послушает новости. И даже тогда, я думаю, он вряд ли заподозрит Стивена Коллинзби. Но он понимает, что его друг может оказаться в беде, потому-то и постарался выдать нам полную информацию о том, как он преобразил местную школу. Это впечатляющие показания.

Кейт поколебалась, прежде чем задать следующий вопрос. Она знала, что Дэлглиш относится к ней с уважением, и думала, что он даже испытывает к ней привязанность. За многие годы совместной работы она приучила себя сдерживать свои эмоции. Но хотя сутью этих эмоций, как она всегда понимала, была безнадежная любовь к нему, и это чувство по-прежнему жило в ней и будет жить всегда, оно не давало ей права на его ум и душу. Существовал целый ряд вопросов, которые лучше всего не задавать. Но был ли ее новый вопрос из этого ряда?

После молчания, во время которого она не сводила глаз со схемы отца Кёртиса, она спросила:

– Вы ведь знали, сэр, что он предупредит своего друга, но не сказали ему, чтобы он этого не делал?…

– У него в душе, должно быть, не меньше пяти минут шла борьба и без того, чтобы я осложнил ему ситуацию. Наш подозреваемый не собирается бежать.

Еще один поворот. Отец Кёртис оказался слишком оптимистичным, описав школу, как расположенную «совсем рядом». Или дело было в бесчисленных поворотах, в сдержанности ее спутника, в собственных опасениях Кейт по поводу предстоящего опроса, и поэтому поездка показалась ей такой долгой?

Но вот – афишная доска. Кто-то начертал на ней потеками черной краски: «В ИНТЕРНЕТЕ – ДЬЯВОЛ!» Под этой надписью, более аккуратно выписанная, шла строка: «НЕТ НИ ДЬЯВОЛА, НИ БОГА!» Еще ниже – новая надпись, теперь уже красными буквами: «БОГ ЖИВ! См. КНИГУ ИОВА». Это заявление вело к завершающему: «А ПОШЛИ ВЫ ВСЕ НА!..»

– Вполне обычное завершение теологического диспута, но оно редко облекается в столь неприкрыто грубую форму, – заметил Дэлглиш. – Думаю, это и есть школа.

В дальнем конце просторной асфальтовой площадки для игр, окруженной высокой оградой, Кейт увидела викторианское здание из узорного кирпича, облицованное камнем. К ее удивлению, ворота площадки не были заперты. К главному зданию примыкал другой дом – уменьшенная копия первого, но изобильнее украшенная – произведение явно того же архитектора. Их соединял коридорный рукав, очевидно, построенный позднее. Здесь тоже была сделана попытка компенсировать малый размер украшениями. Ряды окон главного здания и четыре ступени из резного камня вели к грозной на вид двери, которая быстро открылась на их звонок, заставив Кейт заподозрить, что директор школы их поджидал. Она увидела перед собой человека чуть моложе средних лет, в очках, почти такого же высокого, как Дэлглиш. На нем были широкие старые брюки и джемпер с кожаными заплатами на локтях. Он спросил:

– Вы сможете подождать минутку? Я запру ворота площадки. Там звонка нет, так что я понадеялся, что вы сами найдете вход.

Через минуту Коллинзби уже снова был с ними.

Он молчал, пока Дэлглиш показывал ему свое удостоверение и представлял Кейт, потом коротко сказал:

– Я вас ждал. Поговорим у меня в кабинете.

Идя за ним через скудно обставленный вестибюль, а затем по терраццовому полу[30] вдоль длинного коридора, Кейт словно вернулась в свою старую среднюю школу: здесь так же слабо, почти нереально пахло бумагой, ребячьими телами, краской и чистящими средствами. Но мелом не пахло. Разве учителя теперь мелом совсем не пользуются? Классные доски уступили место компьютерам, даже в начальной школе. Однако, заглядывая в немногие открытые двери, она не увидела классов. Вероятно, теперь в бывшем доме директора размещались его кабинет и комнаты для проведения семинарских занятий, а также для школьной администрации. Ясно было, что Коллинзби на территории школы не живет.

Он отступил в сторону, давая им пройти в комнату в самом конце коридора. Это помещение служило одновременно и кабинетом, и комнатой для совещаний, и гостиной. Здесь перед окном стоял длинный прямоугольный стол с шестью стульями, книжные стеллажи у левой стены доходили почти до потолка, справа расположился письменный стол директора с его рабочим креслом, а перед ним – два стула. Одна стена комнаты была увешана школьными фотографиями: шахматный клуб, ряд улыбающихся физиономий и перед ними – шахматная доска, а капитан гордо держит в руке небольшой серебряный приз; футбольная команда; команда пловцов; оркестр; актеры рождественской пантомимы, и сцена из спектакля – похоже, из «Макбета». Разве не всегда это бывает именно «Макбет» – краткий, достаточно кровавый, не слишком трудный для заучивания? Открытая дверь позволяла мельком увидеть что-то вроде небольшой кухни. Чувствовался запах кофе.

Коллинзби выдвинул из-за стола два стула и сказал:

– Я так понимаю, что это – официальный визит. Может быть, сядем здесь?

Он сел во главе стола, так что Дэлглиш оказался по правую его руку, Кейт – по левую. Теперь Кейт могла посмотреть на него более внимательно, хотя и довольно беглым взглядом. У него было хорошее лицо, чуткое, с твердой линией подбородка, лицо из тех, что видишь по телевизору в рекламе, предназначенной внушить доверие к хвалебной речи актера, повествующего о превосходстве именно этого банка над его конкурентами, или убедить зрителей, что именно этот автомобиль, который им совершенно не по карману, обязательно вызовет зависть их соседей. Он выглядел моложе, чем ожидала Кейт, вероятно, благодаря неформальной домашней одежде, и даже мог бы, как ей подумалось, проявить некоторую спокойную беззаботность, свойственную молодости, если бы не казался таким утомленным. Его серые глаза, на миг встретившие ее взгляд и сразу же обратившиеся в сторону Дэлглиша, буквально застилала усталость. Но, когда он говорил, голос его звучал на удивление молодо.

– Мы проводим расследование по делу о смерти при подозрительных обстоятельствах, – начал Дэлглиш. – В доме в Сток-Шеверелле – это в Дорсете – была убита женщина. «Форд-фокус» с регистрационным номером W-341 YDG видели припаркованным вблизи этого дома, между одиннадцатью тридцатью пятью и одиннадцатью сорока, в тот вечер, когда эта женщина погибла. Это произошло в прошедшую пятницу, 14 декабря. Нам сказали, что вы одалживали машину как раз в эту дату. Это вы вели тогда машину? И находились ли в Сток-Шеверелле?

– Да. Я там был.

– При каких обстоятельствах, мистер Коллинзби?

И тут вдруг Коллинзби встряхнулся. Он заговорил, обращаясь к Дэлглишу:

– Я хочу сделать заявление. Пока еще – не официальное заявление, хотя я понимаю, что со временем это придется сделать. Я просто хочу объяснить вам, почему я там оказался, и рассказать об этом сейчас так, как события приходят мне на ум, не заботясь о том, как все это прозвучит и какой возымеет эффект. Я понимаю – у вас возникнут вопросы, и я постараюсь на них ответить, но было бы полезнее, если бы я смог рассказать всю правду без того, чтобы меня прерывали. Я собирался сказать… рассказать обо всем, что произошло, своими словами… Но впрочем, какие же еще слова могут у меня быть?

– Скорее всего это и есть самый лучший способ начать, – заметил Дэлглиш.

– Попытаюсь не слишком растягивать свою историю. Она усложнилась, но по сути своей она очень проста. Не стану вдаваться в детали, рассказывая о моем детстве, о родителях, о том, как меня воспитывали. Скажу только, что с самого детства хотел преподавать. Я получил стипендию в средней классической школе, а потом – большой грант графства на обучение в Оксфорде. Изучал историю. Закончив Оксфорд, я был принят в Лондонский университет, чтобы пройти курс подготовки преподавателей, дающий возможность получить диплом преподавателя. Это заняло у меня год. Получив диплом, я решил, что прежде, чем искать работу, мне нужно с годик отдохнуть. Я чувствовал, что слишком долго дышал воздухом учебных аудиторий, что мне необходимо попутешествовать, испытать на себе, как живет окружающий мир, встретиться с людьми разных профессий, из разных кругов общества, прежде чем я начну преподавать. Простите, я забегаю вперед. Нам надо вернуться к тому времени, когда я поступил в Лондонский университет.

Мои родители всегда были бедны – не так, чтобы отчаянно бедны, но каждый фунт был на учете, – и если мне нужны были деньги, я должен был их копить, либо откладывая из гранта, либо работая в каникулы. Так что, когда я переехал в Лондон, мне нужно было найти какое-нибудь дешевое жилье. Центральная часть города была мне явно не по карману, надо было искать что-то поотдаленнее. Один из моих друзей, поступивший в Лондонский университет годом раньше, снимал комнату в Гидиа-Парке – эссекском пригороде Лондона, и предложил мне поискать там. И вот когда я ездил к нему, я увидел на стене табачной лавки объявление о комнате для студента в Силфорд-Грине, всего двумя остановками дальше по восточно-лондонской ветке. В объявлении был указан номер телефона, так что я позвонил и поехал в тот дом. Это была отдельная половина дома для одной семьи, занимал ее портовый рабочий по имени Стэнли Бил, его жена и две дочери – Шерли, которой тогда исполнилось одиннадцать, и ее младшая сестра, восьмилетняя Люси. Еще с ними жила бабушка, мать матери. На самом деле места для жильца в доме не было. Бабушке приходилось спать в одной, правда, довольно большой, комнате с двумя девочками, а мистер и миссис Бил занимали вторую спальню, в задней части дома. Мне выделили самую маленькую комнату, тоже в задней части дома. Но это было дешево, близко от станции, поездка в Лондон занимала мало времени и не представляла затруднений, а я был в отчаянном положении. Однако уже первая неделя оправдала мои худшие опасения. Муж и жена постоянно кричали друг на друга, бабушка – вечно недовольная, неприятная старая женщина, явно раздраженная тем, что ей приходится заниматься воспитанием детей, жаловалась, как только мы с ней встречались, на все на свете: на свою пенсию, на местный совет, на частое отсутствие дочери, на мелочные требования зятя, чтобы она участвовала в расходах на свое содержание. Поскольку я проводил почти весь день в Лондоне да еще долго задерживался в университетской библиотеке, мне удавалось избегать наихудших семейных диспутов. Через две недели после моего переезда к ним, в результате яростной ссоры, от которой сотрясался весь дом, Бил наконец ушел. Я мог бы сделать то же самое, если бы не младшая девочка – Люси.

Он замолк. Молчание все длилось, но никто не произносил ни слова. Он поднял голову и посмотрел на Дэлглиша. Кейт мучительно было видеть невыносимую боль в его глазах. А Коллинзби продолжал:

– Как смогу я описать ее вам? Как смогу заставить вас понять? Люси была очаровательным ребенком. Она была красива, но обладала чем-то гораздо большим, чем красота. Она была грациозна, нежна, отличалась тонкой восприимчивостью. Я стал рано возвращаться домой, чтобы заниматься у себя в комнате и чтобы Люси могла перед сном приходить ко мне. Она обычно стучала в мою дверь и заходила посидеть тихонько и почитать, пока я работал. Я стал приносить с собой книги, и когда я переставал работать, я готовил себе кофе, а ей подогревал молоко, и мы разговаривали. Я старался отвечать на ее вопросы. Мы говорили о книге, которую она прочла. Я и сейчас вижу ее перед собой. Ее одежда выглядела так, словно ее мать отыскала эти тряпки на благотворительном базаре: длинные летние платья посреди зимы, а поверх них – бесформенный джемпер на пуговицах, короткие носки, босоножки. Если ей и было холодно, она никогда об этом не говорила. Иногда в выходные дни я спрашивал у ее матери разрешения взять ее с собой в Лондон – в музей или в художественную галерею. Проблем с этим никогда не бывало, она только рада была, что дочь не будет болтаться у нее под ногами, особенно если она приводила к себе мужчин. Я, разумеется, понимал, что происходит, но ведь это меня не касалось. Я не стал бы жить в этом доме, если бы не Люси. Я ее любил.

И снова воцарилось молчание. Потом он сказал:

– Я знаю, о чем вы собираетесь спросить. Было ли в наших отношениях что-то сексуальное? Могу лишь сказать, что сама мысль об этом была бы для меня кощунством. Я никогда к ней не прикасался с такой мыслью. Но это была любовь. А разве в любви не всегда присутствует что-то физическое? Не сексуальное, но физическое? Наслаждение красотой и грациозностью того, кого любишь? Видите ли, я же – директор школы. Я знаю все вопросы, которые мне зададут: «Совершали ли вы какие-нибудь неподобающие действия?» Как может человек ответить на такой вопрос в наш век, когда даже обнять за плечи плачущего ребенка считается неподобающим? Нет, я никогда не совершал неподобающих действий, но кто же мне поверит?

И снова – долгое молчание. Минуту спустя Дэлглиш спросил:

– Все это время Шерли Бил, теперь носящая имя Шарон Бейтман, жила в том же доме?

– Да. Она – старшая сестра Люси – была трудной, угрюмой, необщительной девочкой. Невозможно было поверить, что они – сестры. У нее была огорчительная привычка пристально смотреть на тебя: просто смотреть, ничего не говоря, этаким осуждающим взглядом, скорее взрослым, чем детским. Думаю, мне следовало понять, что она несчастлива… впрочем, должно быть, я это понимал… но чувствовал, что не в силах этому помочь. Я как-то предложил Люси, когда собирался повезти ее в Лондон, посмотреть Вестминстерское аббатство, взять Шерли с нами, если она захочет. Люси сказала: «Да, пригласите ее». Я так и сделал. Не могу припомнить, какой ответ я получил. Что-то вроде того, что она не хочет ехать в этот занудный Лондон смотреть занудное аббатство с занудным мной. Но я знаю, что почувствовал облегчение: ведь я заставил себя пригласить Шерли, а она отказалась. После этого мне незачем было больше беспокоиться. Думаю, мне следовало понять, что она чувствует: пренебрежение, отверженность. Но мне было двадцать два года, и я был недостаточно чуток, чтобы распознать ее боль или справиться с этой болью.

Теперь вмешалась Кейт. Она возразила:

– Разве на вашей ответственности было справляться с ее болью? Вы же не отец ей. Если дела в семье шли неладно, это были их личные проблемы.

Коллинзби повернулся к ней, кажется, даже с облегчением:

– Именно так я себе теперь и говорю. Но не знаю, верю ли в это сам. Жизнь в этом доме не была спокойной для их семьи – ни для кого из них. Если бы не Люси, я подыскал бы себе другое жилье. Из-за нее я оставался там до конца учебного года. После получения диплома преподавателя я решил отправиться в давно запланированное путешествие. Я никогда до тех пор не бывал за границей, если не считать школьной экскурсии в Париж во время каникул. Так что прежде всего я выбрал места вполне очевидные: Рим, Мадрид, Вена, Сиена, Верона, а потом – Индия и Шри-Ланка. Поначалу я посылал Люси открытки, иногда по две в неделю.

– Вполне вероятно, – заметил Дэлглиш, – что она так и не получила ни одной из них. Мы полагаем, что ваши открытки перехватывала Шерли. Их нашли: они были разрезаны пополам и захоронены у Камней Шеверелла.

Он не стал объяснять, что это за камни. «Но, – подумала Кейт, – разве требовалось это делать?»

– Через некоторое время я перестал посылать открытки, решив, что Люси либо забыла обо мне, либо слишком занята своей школьной жизнью; что мое влияние могло оказаться для нее важным на какое-то время, но не очень продолжительным. Но ужасно вот что: в каком-то смысле я почувствовал облегчение. Мне нужно было делать карьеру, строить свою жизнь, а Люси могла внести в эту жизнь не только радость, но и ответственность. И я искал взрослой любви… разве не все мы в юности этого ищем? Об убийстве я узнал, когда был в Шри-Ланке. В первый миг шок и ужас были так сильны, что мне стало дурно – физически дурно. И конечно, я горевал о девочке, которую так любил. Однако позднее, когда я вспоминал про год, проведенный с Люси, он казался мне сном, и горе мое становилось менее конкретным, превращаясь в скорбь обо всех детях, с которыми плохо обращаются, которых убивают, в печаль о гибели невинности. Возможно, потому, что у меня теперь был свой ребенок. Я не послал соболезнования матери и бабушке Люси. Я никому не упоминал о том, что знал это семейство. Я не чувствовал совершенно никакой ответственности за ее смерть. У меня не было этого чувства. Я все же испытывал некоторый стыд и сожалел, что не попытался поддерживать с ними связь, но это скоро прошло. Даже когда я вернулся в Англию, полиция не разыскала меня, чтобы допросить. Да и с чего бы? Шерли призналась в убийстве, улики были неопровержимы. Единственное объяснение, какое смогли от нее получить, было, что она убила Люси потому, что сестра была слишком хорошенькая.

С минуту все молчали. Потом Дэлглиш спросил:

– Когда Шерли Бил связалась с вами?

– Тридцатого ноября я получил от нее письмо. По-видимому, она смотрела телевизионную программу о среднем образовании, в которой я участвовал. Она меня узнала и записала название школы, где я работал. Где и сейчас работаю. В письме просто говорилось, что она меня помнит и по-прежнему любит и что ей необходимо со мной повидаться. Она сообщила, что работает в Шеверелл-Маноре, объяснила, как туда проехать, и предложила встретиться. Письмо меня ужаснуло. Я не мог себе даже представить, что она имеет в виду, говоря, что по-прежнему меня любит. Она никогда меня не любила, не выказывала ни малейшего признака привязанности ко мне, да и я к ней. Я поступил как человек слабый и неразумный. Я сжег письмо и постарался забыть о том, что вообще его видел. Разумеется, это было абсолютно безнадежно. Через десять дней она снова мне написала. На этот раз в письме содержалась угроза. Она сообщала, что должна увидеться со мной и что, если я не приеду, она нашла человека, который сообщит всему миру, как я ее отверг. Я и сейчас не знаю, какой должна была быть правильная реакция на это письмо. Вероятно, надо было сказать обо всем жене или даже уведомить полицию. Но разве я мог заставить их поверить в истинность моих отношений с Люси? Или с Шерли? Я рассудил, что самое лучшее, по крайней мере для начала, будет повидаться с ней и попробовать разубедить ее в ее иллюзиях. Она предложила мне встретиться в полночь на парковке близ дороги, рядом с Камнями Шеверелла. Она даже прислала маленькую карту, вычерченную очень тщательно. Кончалось письмо словами: «Так чудесно найти вас снова. Мы никогда больше не должны расставаться».

– Письмо у вас? – спросил Дэлглиш.

– Нет. Я опять поступил глупо. Я взял его с собой, когда отправился в путь, и, приехав на парковку, воспользовался автомобильной зажигалкой и сжег письмо. Думаю, я был не в себе с того момента, как получил ее первое письмо.

– Так вы с ней увиделись?

– Да, увиделись. У Камней, как она просила. Я к ней не прикасался, даже за руку не поздоровался. Да она вроде бы и не ждала этого. Она вызывала у меня отвращение. Я предложил вернуться к машине, где нам будет более удобно, и мы сели в машине рядом. Она сказала, что, даже когда я был до безумия влюблен в Люси – это ее выражение, – она меня любила. Она убила Люси из ревности, но теперь она уже отсидела свой срок. Это означает, что она свободна любить меня. Она хочет выйти за меня замуж и родить от меня детей. Все это было сказано очень спокойно, почти без эмоций, но со страшной решимостью. Она пристально смотрела прямо перед собой: не думаю, что хоть раз взглянула на меня, пока говорила. Я как можно мягче объяснил ей, что я женат, что у меня ребенок и что между нами никогда ничего быть не может. Я даже дружбу ей не предложил. Как бы я мог? Моим единственным желанием было никогда больше ее не видеть. Все это было так невероятно, так ужасно!.. Когда я сказал, что женат, она ответила, что это не может помешать нам быть вместе. Я ведь могу получить развод. У нас будут общие дети, а она может воспитывать сына, который у меня уже есть.

Все то время, что он говорил, он не поднимал глаз. Его руки, лежавшие на столе, были плотно сжаты. Теперь он поднял взгляд на Дэлглиша, и они увидели в его глазах ужас и беспредельное отчаяние.

– Воспитывать моего сына! Одна мысль о ее присутствии в доме, рядом с моей семьей, вызывает у меня отвращение и ужас. Мне опять не хватило воображения. Мне следовало почувствовать, понять, в чем она так нуждается. Но все, что я тогда чувствовал, был ужас, непреодолимое стремление оказаться подальше от нее, выиграть время. И я добился этого ложью. Сказал, что поговорю с женой, но что ей не следует ни на что надеяться, так как надежды нет. Это я, во всяком случае, дал ей ясно понять. И тут она сказала «всего хорошего», снова ко мне даже не прикоснувшись, и ушла. Я сидел, глядя, как она скрывается во тьме, следуя за едва заметным лучом фонарика.

– А вы в какое-то время заходили в Манор? – спросил Дэлглиш.

– Нет.

– Она просила вас зайти туда?

– Нет.

– Пока вы находились в припаркованной машине, может быть, вы видели или слышали присутствие кого-то еще?

– Нет, никого. Я уехал, как только Шерли ушла. Я никого не видел.

– В ту ночь в Маноре была убита одна из пациенток. Не сказала ли вам Шерли Бил что-то такое, что могло бы навести вас на мысль о ее ответственности за это?

– Ничего.

– Имя пациентки – Рода Грэдвин. Не упоминала ли Шерли Бил это имя, не рассказывала ли вам о ней или о Маноре?

– Она ничего не говорила, кроме того, что там работает.

– В тот раз вы впервые услышали о Маноре?

– Да, впервые. Видимо, в новостях о нем ничего не было, а в воскресных газетах уж точно ничего. Я бы этого не пропустил.

– Пока – ничего, но завтра утром, вероятно, появится. Вы уже говорили с женой о Шерли Бил?

– Еще нет. Думаю, я был не в себе, надеясь – на самом деле, безнадежно надеясь, – что, может быть, ничего больше не услышу от Шерли, что мне удалось убедить ее, что у нас нет и быть не может совместного будущего. Весь этот инцидент совершенно фантастичный, нереальный, просто кошмарный сон. Как вы уже знаете, я одалживал машину для этой поездки у Майкла Кёртиса, и я решил, что, если Шерли снова мне напишет, я откроюсь ему. Я испытывал неодолимую потребность довериться кому-то, и я знал, что ему хватит мудрости, доброты и рассудительности и он сможет хотя бы посоветовать, как мне поступать. Только после этого я поговорю с женой. Я, разумеется, понимаю, что, если Шерли сделает мое прошлое достоянием публики, это может погубить не только мое настоящее, но и будущее.

Теперь снова заговорила Кейт.

– Только не в том случае, если выяснится истина, – сказала она. – Ведь вы проявили доброту и привязанность к одинокому ребенку, который явно в этом нуждался. А вам в то время было только двадцать два года. Вы никоим образом не могли знать, что ваша дружба с Люси приведет к ее гибели. Вы не виноваты в ее смерти. Никто не виноват, кроме Шерли Бил. Она тоже была одинока и заброшена, но в том, что она несчастлива, не было вашей вины.

– Но я виноват! Не прямо и не желая зла. Если бы Люси не встретилась со мной, она сейчас была бы жива.

Тон у Кейт был настойчивый, голос прямо-таки повелительный:

– Разве? Разве не возникли бы иные причины для ревности? Особенно когда они обе достигли бы подросткового возраста и у Люси появились бы мальчики, ухаживание, любовь? Невозможно сказать, что тогда случилось бы. Нельзя возлагать на нас вину за долгосрочные результаты всех наших действий.

Кейт замолчала. Лицо ее раскраснелось. Она посмотрела на Дэлглиша, сидевшего за столом напротив нее, прекрасно зная, что он сейчас думает. Она говорила так потому, что чувствовала жалость и возмущение, но, выдав эти свои чувства, поступила непрофессионально. Ни одному подозреваемому в деле об убийстве нельзя дать понять, что полицейские расследователи на его стороне.

Теперь к Коллинзби обратился Дэлглиш:

– Мне хотелось бы, чтобы вы записали свои показания, изложив факты так, как вы их нам рассказали. Скорее всего нам придется снова поговорить с вами после того, как мы опросим Шарон Бейтман. Пока что она ничего нам не сообщила, даже своего настоящего имени. А если она свободно прожила в обществе менее четырех лет после выхода из заключения, она должна быть все еще под надзором. Пожалуйста, укажите в показаниях ваш домашний адрес, мы должны знать, как найти вас дома. – Потянувшись за портфелем, он достал оттуда официальный бланк и протянул его Коллинзби.

– Я отойду к письменному столу, – сказал тот. – Там освещение лучше. – И сел спиной к ним. Затем, обернувшись, извинился: – Простите, я не предложил вам кофе или чаю. Если инспектор Мискин не против приготовить его, все необходимое – за той дверью. Мне может понадобиться некоторое время.

– Я сам этим займусь, – сказал Дэлглиш и вышел в соседнее помещение, оставив дверь открытой.

Послышался звон чашек, звук наливаемой в чайник воды. Кейт подождала пару минут, затем прошла в кухоньку – помочь. Посмотрела в небольшом холодильнике – есть ли молоко? Дэлглиш принес в комнату поднос с тремя чашками и блюдцами и поставил одну, вместе с молочником и сахарницей, рядом с Коллинзби, продолжавшим писать. Тот, не поднимая головы, протянул руку и придвинул к себе чашку. Он не взял ни сахара, ни молока. Тогда Кейт перенесла молочник и сахарницу на стол, где теперь молча сидели они с Дэлглишем. Она чувствовала невероятную усталость, но не позволяла себе откинуться на спинку стула.

Тридцать минут спустя Коллинзби повернулся к ним и, передавая Дэлглишу листки, сказал:

– Ну вот, с этим покончено. Я старался ограничиваться фактами. Не пытался найти оправдания, да их ведь и нет. Вы должны видеть, как я это подписываю?

Дэлглиш подошел к нему с листками, и показания были подписаны. Они с Кейт забрали свои пальто и собрались уходить. Коллинзби произнес так официально, словно они были родителями учеников, зашедшими узнать об успехах своих детей:

– Хорошо, что вы пришли в школу. Я провожу вас до дверей. Когда вам снова понадобится поговорить со мной, вы, несомненно, дадите мне знать.

Он отпер дверь и прошел с ними до ворот. Последнее, что они видели, было его бледное, напряженное лицо, смотрящее на них из-за прутьев ограды, словно из-за тюремной решетки. Потом он закрыл ворота, повернулся, решительными шагами направился к школе, вошел в дверь и, не обернувшись, закрыл ее за собой.

В машине Дэлглиш включил свет и достал карту.

– Самое лучшее, – сказал он, – если мы поедем на юг по М-1, потом – по М-25 и М-3. Вы наверняка проголодались. Нам обоим надо поесть, а эти места кажутся мне не такими уж многообещающими.

Кейт вдруг ощутила, что ей отчаянно хочется поскорее оказаться подальше от этой школы, от этого города, от воспоминаний о только что прошедшем часе. Она откликнулась:

– А не можем мы остановиться где-нибудь по дороге? Я хочу сказать – не для того, чтоб всерьез поесть, а чтобы сандвичи купить?

Дождь перестал, лишь порой крупные, тяжелые и вязкие, словно масло, капли падали на капот машины. Когда они, наконец, выехали на шоссе, Кейт произнесла:

– Мне жаль, что я сказала то, что сказала мистеру Коллинзби. Я понимаю, это непрофессионально – симпатизировать подозреваемому. – Она хотела продолжать, но голос у нее сорвался, и она пробормотала только: – Простите, сэр.

Дэлглиш не взглянул в ее сторону. Он ответил:

– Вы говорили так из сочувствия к нему. Испытывать глубокое сочувствие, расследуя убийство, может быть опасно, но вовсе не так опасно, как утратить всякую способность сочувствовать вообще. Ничего страшного не произошло.

Но она не сдержала слез, и он, не сводя глаз с дороги, дал ей возможность тихо плакать. Дорога разворачивалась перед ними фантасмагорией огней: справа – процессией встречных фар, переведенных с дальнего света на ближний, слева – нескончаемым узором габариток движущихся на юг машин, огромных фур, застилающих на время темные живые изгороди и силуэты деревьев, ревом и грохотом целого мира непознаваемых путешественников, захваченных одним и тем же неодолимым влечением. Увидев вывеску «Сервисный центр», Дэлглиш перестроился в левый ряд, а затем съехал на боковую дорожку. Нашел место на краю парковки и выключил двигатель.

Они вошли в здание, сверкающее огнями и красками. Каждое кафе, каждый магазинчик были увешаны рождественскими украшениями, а в углу небольшой самодеятельный хор, на который мало кто обращал внимание, пел рождественские гимны и собирал пожертвования. Дэлглиш и Кейт прошли к умывальным комнатам, затем купили сандвичи и два больших пластмассовых стакана кофе, и вернулись к машине. Пока они ели, Дэлглиш позвонил Бентону, чтобы ввести его в курс дела, и через двадцать минут они были уже в пути.

Взглянув на лицо Кейт, напряженное от стоических попыток не выдать, как она утомлена, Дэлглиш сказал:

– День выдался долгий и до конца еще далеко. На заднем сиденье – плед, если сможете до него дотянуться. Я вас через некоторое время разбужу.

Сам он, когда вел машину, преодолевал усталость, сильно убавив отопление. Если она заснет, ей понадобится плед. Кейт откинула сиденье назад, укуталась пледом, натянув его до самого подбородка, и повернулась лицом к Дэлглишу. Уснула она почти мгновенно. Она спала так тихо, что он едва мог расслышать ее дыхание; лишь изредка она негромко удовлетворенно посапывала, словно спящий ребенок, и глубже зарывалась в плед. Взглянув на ее лицо, с которого все волнения были стерты благословением сна, когда жизнь на краткий миг уподобляется упокоению смерти, Дэлглиш подумал, какое хорошее у нее лицо: не такое уж красивое и, конечно, не тривиально миловидное, но хорошее, честное, открытое, такое, на которое приятно смотреть, лицо, которое останется таким надолго. Много лет, во время расследования, она заплетала свои светло-каштановые волосы в одну толстую косу. Теперь она постриглась, и они мягко лежали у нее на щеках. Он понимал, что ей от него нужно больше, чем он может ей дать, но знал, что она ценит то, что он дает ей: дружбу, доверие, уважение, привязанность. Однако она заслуживала гораздо большего. Примерно полгода назад он думал, что она обрела желаемое. Сейчас он был не так твердо в этом уверен.

Дэлглиш знал, что скоро его Особая следственная группа будет расформирована или поглощена другим отделом. Он примет собственное решение о своем будущем. Кейт получит давно заслуженное повышение – звание и должность старшего детектива-инспектора. А дальше что? В последнее время он чувствовал, что Кейт устала путешествовать по жизни в одиночку.

У следующей станции обслуживания Дэлглиш остановился и выключил двигатель. Кейт не пошевелилась. Он подоткнул плед потуже вокруг ее сонного тела и сам устроился поудобнее для краткого отдыха. Через десять минут он уже снова влился в поток машин, стремившихся сквозь ночь на юго-запад.