Пока они ехали на север, Дэлглиш почти не разговаривал. Это вовсе не было необычно, и Кейт не испытывала неловкости из-за его молчания: ехать в машине с Дэлглишем в согласном молчании всегда доставляло ей редкостное, глубоко личное удовольствие. Подъезжая к окраине Драфтон-Кросса, она сосредоточилась на том, чтобы точно указывать дорогу и задолго до поворота предупреждать о нем, и стала обдумывать предстоящее собеседование со священником. Дэлглиш не стал звонить преподобному Кёртису, чтобы предупредить о приезде: это вряд ли было так уж необходимо, поскольку в воскресный день священника всегда можно найти – если не в храме и не дома, то наверняка где-то в приходе. А неожиданный приезд всегда дает некоторое преимущество.

Адрес, который они искали, – дом № 2 по Балаклава-Гарденс; эта широкая улица начиналась от пятого поворота с Марленд-Вэй и шла к центру города. На шоссе вовсе не был заметен воскресный покой. Движение было напряженным: легковые машины, фургоны, доставляющие товары, целая череда автобусов заполняли блестящую от влаги дорогу. Скрежещущий шум постоянно врывался диссонирующей нотой в непрерывно повторяющийся рев рождественской песни о «Рудольфе, красноносом северном олене», перемежающейся с первыми строфами наиболее известных рождественских гимнов. Не было сомнений в том, что в центре города Винтерфест – зимний праздник – отмечается должным образом официальными муниципальными украшениями, но здесь, в окрестностях менее привилегированного шоссе, владельцами местных магазинов и кафе предпринимались индивидуальные и несогласованные усилия: промокшие под дождем бумажные фонарики, выцветшие полотнища, раскачивающиеся гирлянды лампочек, мигающих то красным, то зеленым, то желтым светом, и, изредка, скупо украшенная елка – все это походило не столько на праздник, сколько на попытку защититься от отчаяния. Сквозь залитые дождем окна машины лица покупателей, казалось, истаивают, бесплотные, словно лица растворяющихся в воздухе привидений.

Всматриваясь сквозь завесу дождя, не перестававшего лить в течение всей поездки, они ехали по главной улице пригорода, ничем не отличающегося от любого из далеко не процветающих захолустных пригородов, не столько лишенного собственных черт, сколько представляющего собой аморфное смешение старого и нового, запущенного и обновляемого. Ряды мелких магазинчиков прерывались жилыми высотками, стоящими поодаль от дороги, за оградой, а недлинный рядок хорошо содержащихся и явно построенных в восемнадцатом веке домов неожиданно и нелепо контрастировал с кафе, продававшими готовую еду навынос, букмекерскими конторами и кричаще раскрашенными вывесками. Прохожие, сгорбившиеся из-за проливного дождя и втянувшие головы в плечи, бродили, как казалось, без определенной цели или стояли, укрывшись под магазинными навесами, глядя на проезжающие машины. Только матери, катившие перед собой детские коляски, обернув прозрачным пластиком их складной верх, двигались с отчаянной и целенаправленной энергией.

Кейт боролась с депрессией, окрашенной чувством вины, которая всегда охватывала ее при виде жилых высоток. Именно в таком высоком, закопченном, прямоугольном ящике – памятнике надеждам властей и безнадежности людей – она родилась и выросла. С самого детства ее главным побуждением было вырваться оттуда, бежать от неизбывного запаха мочи на лестнице, от вечно сломанного лифта, от граффити, вандализма, от грубых голосов. И ей это удалось. Она уговаривала себя, что, вероятно, жизнь в таких высотках стала теперь лучше, даже в старой части города, однако она не могла проезжать мимо, не ощутив, что в результате ее личного освобождения что-то бывшее неотъемлемой частью ее существа оказалось не столько отвергнутым, сколько преданным.

Никто не мог бы проехать мимо церкви Святого Иоанна. Она стояла слева от дороги – большой викторианский храм с господствующим над зданием шпилем, на углу Балаклава-Гарденс. Интересно, как здешние прихожане ухитряются поддерживать это закоптившееся архитектурное уродство? – подумала Кейт. Это явно давалось им с трудом. На высокой афишной доске перед калиткой была укреплена раскрашенная конструкция, напоминающая термометр, которая сообщала, что осталось собрать еще триста пятьдесят тысяч фунтов, а под этим сообщением – слова: «Пожалуйста, помогите спасти нашу церковь!» Стрелка, указывающая на цифру «сто двадцать три тысячи», выглядела так, словно она уже довольно долгое время оставалась неподвижной.

Дэлглиш подъехал к церкви и быстро прошел к входу – посмотреть на доску объявлений. Снова садясь в машину, он сказал:

– Ранняя обедня – в семь, обедня – в десять тридцать. Вечерня – в шесть, исповеди с пяти до семи по понедельникам, средам и субботам. Если повезет, застанем его дома.

Кейт благодарила судьбу, что этот опрос ей не нужно проводить вместе с Бентоном. Долголетняя практика допроса самых разных подозреваемых приучила ее не только к принятой методике, но и в случае необходимости к ее изменению прямо на месте, с учетом широкого разнообразия характерных личностных черт допрашиваемого. Она понимала, когда следует проявить мягкость и чуткость, а когда они могут быть приняты за слабость. Она научилась никогда не повышать голос и не отводить глаза. Но этого подозреваемого – если он окажется таковым – ей будет вовсе не легко опрашивать. Разумеется, трудно представить себе священника в роли подозреваемого в убийстве, но ведь тут могут выясниться какие-то постыдные, хотя и не столь ужасающие причины для того, чтобы он остановился посреди ночи в этом отдаленном и пустынном месте. И как положено его называть в этих обстоятельствах? Кто он? Викарий, ректор, англиканский священник, неангликанский, пастор, кюре? Надо ли обращаться к нему «святой отец»? Она слышала разные обращения в разное время к разным лицам, но всяческие тонкости и, по правде говоря, истинное приятие религии ее страны были не для нее. Утренние собрания в ее средней школе, в старой части города, были всегда намеренно многонациональными, о христианстве упоминалось лишь изредка. То немногое, что она знала о государственной церкви страны, было неосознанно воспринято ею из архитектуры и литературы, а также благодаря картинам, увиденным в крупных музеях и галереях. Она знала о себе, что умна и сообразительна, что жизнь и люди ей интересны, но работа, которую она любила, в основном удовлетворяла ее интеллектуальные запросы. Ее личная вера в честность, доброту, смелость и правдивость в отношениях между людьми не имела под собой мистической основы, да и не нуждалась в ней. Ее бабушка, с такой неохотой ее воспитывавшая, дала ей только один совет в отношении религии, который Кейт даже в том юном возрасте – ей было восемь лет – сочла бесполезным.

Она тогда спросила: «Ба, ты в Бога веришь? – Что за дурацкий вопрос! Незачем раздумывать про Бога в твоем возрасте. Про Бога только одно надо запомнить: будешь умирать, позови священника. Он позаботится, чтоб все с тобой в порядке было. – А вдруг я не буду знать, что умираю? – Люди обычно знают. Ну, у тебя еще будет время о Боге подумать и голову такими вопросами забивать».

Впрочем, в настоящий момент ей не надо было забивать себе голову. А.Д. ведь сын священника, и ему уже приходилось опрашивать пасторов. Кто мог бы лучше его справиться с преподобным Майклом Кёртисом?

Они свернули на Балаклава-Гарденс. Если тут когда-нибудь и были сады, то сейчас от них остались лишь отдельные деревья. На улице еще сохранилось довольно много из длинного ряда террасных домов, однако дом, который они искали, и четыре-пять зданий, что высились за ним, оказались новыми квадратными строениями из красного кирпича. Дом № 2 был больше всех по размеру, с гаражом с левой стороны и с небольшой лужайкой впереди, в центре которой размещалась клумба. Ворота гаража были открыты, в нем стоял темно-синий «форд-фокус» с регистрационным номером W-341 YDG.

Кейт позвонила в дверь. Прежде чем кто-нибудь ответил на звонок, они услышали женский голос, зовущий кого-то, и громкий детский крик. Через некоторое время раздался звук поворачиваемых в замке ключей, и дверь отворилась. Перед ними стояла молодая женщина, миловидная и очень светловолосая. На ней были брюки и широкая блуза, на правом бедре у нее сидел ребенок, а по обеим сторонам за ее брючины цеплялись двое малышек, недавно начавших ходить, – явно близняшки. Они были миниатюрными копиями матери – каждая с таким же круглым личиком, пшеничного цвета волосами, подстриженными челкой, и большими, широко раскрытыми глазами, без смущения уставившимися на незнакомцев оценивающим взглядом.

Дэлглиш извлек из кармана свое удостоверение.

– Миссис Кёртис? Я – коммандер Дэлглиш из Столичной полиции, а это – детектив-инспектор Кейт Мискин. Мы приехали повидать вашего мужа.

Она выглядела очень удивленной.

– Из Столичной полиции? Это что-то новое. Здесь у нас время от времени появляются полицейские, но только местные. Молодежь из высоток порой устраивает неприятности. Они неплохие ребята – здешние полицейские, я хочу сказать. Ну, как бы то ни было, входите в дом. Извините, что заставила вас ждать, но у нас тут замки с двойной защитой. Это ужасно, я знаю, но на Майкла за этот год уже дважды нападали. Нам даже пришлось убрать вывеску, что это – пасторский дом. – И она позвала тоном, в котором не звучало ни ноты беспокойства: – Майкл, дорогой, тут к тебе из Столпола приехали.

Преподобный Майкл Кёртис вышел к ним в облачении, с обмотанным вокруг горла старым университетским шарфом. Кейт обрадовалась, когда миссис Кёртис закрыла за ними входную дверь. В доме было поразительно холодно. Преподобный Кёртис подошел к ним и довольно рассеянно поздоровался. Он выглядел старше своей жены, но, возможно, был не настолько старше, насколько выглядел, его худая, чуть ссутулившаяся фигура разительно отличалась от ее пышущей здоровьем миловидности. Его каштановые волосы, подстриженные монашеской челкой, уже начали седеть, однако взгляд добрых глаз был внимательным и острым, а рукопожатие, когда он здоровался с Кейт, крепким и уверенным. Одарив жену и детей взглядом, полным удивленной любви, он указал на дверь за своей спиной:

– Может быть, пройдем в кабинет?

Комната оказалась больше, чем Кейт ожидала, две балконные двери выходили в небольшой сад. Никаких попыток ухаживать за цветами или подстригать траву здесь явно не предпринимали: все небольшое пространство сада было отдано детям – стояла лесенка для лазания, песочница и качели. Повсюду на траве валялось множество игрушек. В кабинете пахло книгами и, как показалось Кейт, чуть-чуть ладаном. Здесь стоял заваленный бумагами и книгами письменный стол, к стене был придвинут другой – обычный стол, на котором расположились стопки книг и журналов, в современном камине с газовым обогревателем сейчас была включена лишь одна горелка, а справа от письменного стола находилось распятие со стоящей перед ним скамеечкой для преклонения колен. Перед камином они увидели два довольно потертых мягких кресла.

– Я думаю, эти два кресла могут быть вам удобны, – сказал преподобный Кёртис.

Он сел у письменного стола, развернул вращающееся кресло в их сторону и сложил руки на коленях. Судя по выражению лица, он был несколько озадачен, но вовсе не обеспокоен.

– Мы хотели расспросить вас о вашем автомобиле, святой отец, – сказал Дэлглиш.

– О моем старом «форде»? Не думаю, что его могли взять и использовать для совершения какого-нибудь преступления. Для своего возраста он вполне надежен, но передвигается не так уж быстро. Не могу поверить, что его использовали с дурными намерениями. Как вы, вероятно, заметили, он стоит у меня в гараже. И он в полном порядке.

– Его заметили в пятницу, поздно вечером, – объяснил Дэлглиш, – вблизи места, где было совершено тяжкое преступление. Я надеюсь, что тот, кто вел машину, мог увидеть что-то такое, что могло бы помочь нашему расследованию. Возможно, другую машину, припаркованную поблизости, или кого-то, кто подозрительно себя вел. Вы сами были в Дорсете вечером в пятницу, святой отец?

– В Дорсете? Нет, я был здесь, на собрании приходского церковного совета – в пятницу, с пяти часов вечера. Случилось так, что в тот вечер на моей машине ездил не я. Я одалживал ее приятелю. Он отдал свой автомобиль в сервисный центр – подремонтировать и пройти обязательную для старых машин ежегодную проверку, а у него была назначена срочная встреча, которую он никак не мог отменить. Вот он и спросил, нельзя ли ему взять мой «форд». А я сказал, что в крайнем случае, если меня вызовут, поеду на велосипеде жены. Я совершенно уверен, что он будет рад вам всячески помочь.

– А в какое время он вернул вам машину?

– Должно быть, вчера утром, очень рано, еще до того, как мы с женой встали. Я помню, что «форд» был уже в гараже, когда я уходил из дома к ранней обедне – к семи часам. Он оставил записку с благодарностью на приборной панели и залил в бак бензин. Я знал, что он так и сделает, он всегда очень внимателен. Вы говорите – Дорсет? Это не близкий путь. Думаю, если бы он заметил что-то подозрительное или стал свидетелем происшествия, он бы мне позвонил, чтобы рассказать об этом. Но мы с ним фактически не разговаривали с его возвращения.

– Любой человек, оказавшийся вблизи места преступления, может владеть важной информацией, – возразил Дэлглиш, – не понимая, насколько она важна. В тот момент это могло вовсе не показаться подозрительным или необычным. Может быть, вы дадите нам его имя и адрес? Если он живет где-то здесь, мы сэкономили бы время, повидав его сегодня же.

– Это директор средней школы Драфтон-Кросса – Стивен Коллинзби. Вы можете застать его сейчас в школе. Он обычно уходит туда по воскресеньям, во второй половине дня, чтобы спокойно подготовить все к новой неделе занятий. Я сейчас напишу вам адрес. Это совсем рядом. Вы могли бы и пешком туда дойти, если захотите оставить машину здесь. У нас на въездной аллее с ней ничего не случится.

Снова повернувшись вместе с креслом к столу, он вытянул левый ящик и, порывшись там некоторое время, отыскал чистый лист бумаги и принялся писать. Аккуратно его сложив и вручив Дэлглишу, он сказал:

– Коллинзби – наш местный герой. Впрочем, теперь он вроде бы стал даже героем всей страны. Вы, может быть, про него читали в какой-нибудь из газет или по телевизору видели программу по просвещению и воспитанию с его участием? Он – человек просто блестящий. Совершенно помешан на Драфтон-Кросской школе. Тут все основано на принципах, которые, как я себе представляю, большинство людей разделяют, но никто, кроме него, не способен осуществить. Он убежден, что каждый ребенок наделен каким-нибудь талантом, умением или интеллектуальными способностями, которые могут изменить к лучшему всю его жизнь, и что задача школы – открыть в нем и воспитать эти качества. Конечно, он нуждается в помощи, и он втянул в это дело всю нашу общественность, особенно родителей. Я – член попечительского совета школы, так что и я делаю что могу. Даю уроки латыни здесь, дома, двум мальчикам и двум девочкам, раз в две недели. Мне в этом помогает жена нашего органиста – она заполняет мои пробелы. В программе школы латыни нет. Ребята приходят, потому что хотят знать этот язык, и заниматься с ними – не просто большое удовольствие, это еще и польза мне самому. А один из наших церковных старост вместе с женой возглавляет шахматный клуб. У них в клубе есть мальчишки, обладающие истинным талантом к этой игре и огромным энтузиазмом. Причем это те мальчишки, о которых никто никогда и подумать не мог, что с ними удастся чего-нибудь добиться. А если ты стал чемпионом школы, да еще с надеждой сыграть в чемпионате графства, тебе уже не надо добиваться уважения, нося нож в кармане. Простите, что я так разболтался, но с тех пор, как я познакомился со Стивеном Коллинзби и стал членом попечительского совета школы, меня очень интересует школьное обучение и воспитание. И это ведь так ободряет, когда что-то хорошее происходит, несмотря ни на что. Если у вас найдется время поговорить со Стивеном о школе, думаю, вас просто захватят его идеи.

Они все уже поднимались со своих мест, когда преподобный Кёртис произнес:

– Ох, простите меня! Боюсь, я совершенно пренебрег своими обязанностями. Не останетесь ли вы выпить чаю или, может быть, кофе? – Он растерянно огляделся вокруг, словно ожидая, что эти напитки вдруг материализуются из воздуха. – Моя жена может… – Он направился к двери, готовый ее позвать.

Но его остановил Дэлглиш:

– Спасибо, святой отец, но мы должны ехать. Думаю, мы все-таки заберем свою машину. Нам может понадобиться спешно возвращаться. Спасибо, что согласились встретиться с нами, и благодарю вас за помощь.

Они уже сидели в машине, пристегнув ремни, когда Дэлглиш развернул листок бумаги и протянул его Кейт. Отец Кёртис начертил для них аккуратную и подробную схему пути, со стрелками, указывающими расположение школы. Кейт понимала, почему А.Д. решил ехать, а не идти пешком. Что бы ни выяснилось в результате опроса, разумнее было не возвращаться в дом священника, чтобы не подвергаться риску отвечать на нежелательные вопросы отца Кёртиса.

Помолчав с минуту и почувствовав настроение Дэлглиша, Кейт спросила, зная, что он ее поймет:

– Вы думаете, это может плохо обернуться, сэр? – Она имела в виду – плохо не для них, а для Стивена Коллинзби.

– Да, Кейт, думаю – может.