Бентон решил, что Робин Бойтон вряд ли встает рано утром, так что они с К.-Д. Уорреном отправились в Розовый коттедж уже после десяти. У этого коттеджа, так же как и у соседнего, который занимали Уэстхоллы, были сложенные из камня стены и крытая сланцевой черепицей крыша. Слева находился гараж с открытой стоянкой для одной машины, а перед домом – небольшой сад, засаженный в основном низкими кустами и разделенный узкой полосой дорожки из плоских камней неправильной формы. Крыльцо было увито густыми, переплетающимися ветвями, на которых несколько тугих коричневатых бутонов и один нежно-розовый, полностью распустившийся цветок объясняли название коттеджа. К.-Д. Уоррен нажал ярко начищенный звонок справа от двери, но прошло не меньше минуты, пока Бентон расслышал шаги, а затем скрежет отодвигаемого засова и щелчок поднятой щеколды. Дверь широко распахнулась, и Робин Бойтон встал перед ними недвижимо и, казалось, специально преграждая им вход. Какой-то миг длилось странное молчание, потом он сказал:

– Вам лучше зайти в дом. Я на кухне.

Они вошли в небольшую квадратную прихожую, в которой не было никакой мебели, кроме дубовой скамьи у не покрытой ковром деревянной лестницы. В распахнутую дверь слева можно было видеть мягкие кресла, диван, полированный круглый стол, а целый ряд картин на дальней стене – вроде бы акварелей – говорил о том, что эта комната служит гостиной. Полицейские прошли вслед за Бойтоном в открытую дверь справа. Эта комната тянулась во всю длину дома и была полна света. В том ее конце, что выходил в сад, была кухня с двойной раковиной, зеленой газовой плитой «Ага», с центральной рабочей стойкой, и столовая с прямоугольным дубовым столом и шестью стульями. У стены против двери они увидели большой кухонный шкаф с открытыми полками, заставленными самыми разными чашками, кружками, кувшинами и тарелками, а свободное место у переднего окна занимал кофейный столик с четырьмя стульями: все было старое и разного стиля.

Беря контроль над ситуацией в свои руки, Бентон назвал себя и представил К-Д Уоррена, затем прошел к столу и спросил:

– Может быть, сядем здесь? – И сел спиной к окнам, выходящим в сад, добавив: – А вы, мистер Бойтон, не сядете ли напротив?

Бойтону не оставалось ничего иного, как взять стул по другую сторону стола и сесть так, что свет из окон падал прямо на его лицо. Было очевидно, что им по-прежнему владеет какое-то сильное чувство – горе ли, страх или, может быть, и то и другое вместе, и выглядел он так, словно провел бессонную ночь. Лицо было желтовато-серым, на лбу блестели капельки пота, синие глаза припухли и спрятались в темных кругах. Однако он был свежевыбрит, и Бентон ощутил целую смесь запахов: мыло, лосьон после бритья и, когда Бойтон говорил, чуть слышный запах алкоголя в его дыхании. За короткое время после его приезда он ухитрился преобразить комнату так, что она стала выглядеть неприбранной и грязной. На сушильной доске рядом с раковиной – тарелки с присохшими остатками еды и грязные стаканы, в раковине – пара кастрюль, а переброшенное через спинку стула длинное черное пальто, пара испачканных глиной кроссовок у балконной двери и раскрытые газеты, брошенные на кофейном столике, довершали атмосферу общей неухоженности – помещения, в котором живут лишь временно и без удовольствия.

Глядя на Бойтона, Бентон думал, что такое лицо запоминается навсегда: светлые, золотистые волосы, густыми волнами безыскусно спадающие на лоб, замечательные глаза, сильная линия рта с идеально очерченными губами. Однако это была не та красота, что могла бы противостоять усталости, болезни или страху. Уже были заметны признаки упадка – недостаток живой энергии, мешки под глазами, чуть обвисшие мускулы вокруг рта. Тем не менее, если он и подкрепился, чтобы выдержать испытание, когда он заговорил, слова произносил четко и внятно.

Сейчас, обернувшись к плите и махнув в ту сторону рукой, он предложил:

– Кофе? Чай? Я еще не завтракал. Честно говоря, я не помню, когда в последний раз ел. Однако я не должен зря тратить полицейское время. Или кружка кофе может быть расценена как взятка и коррупция?

– Вы хотите сказать, что не в состоянии отвечать на вопросы? – спросил Бентон.

– Я настолько в состоянии, насколько могу быть в сложившихся обстоятельствах. Я полагаю, что вы-то воспринимаете убийство походя, сержант… вы ведь сержант, я правильно запомнил?

– Сержант-детектив Бентон-Смит и констебль-детектив Уоррен.

– Все остальные воспринимают убийство с огорчением, особенно если жертва – их друг, но, разумеется, вы ведь просто выполняете свою работу, что в наши дни может извинить практически все, что угодно. Я полагаю, вы хотите, чтобы я выложил вам все мои подробности… это как-то неприлично прозвучало… мое полное имя, адрес, если, конечно, Уэстхоллы еще не снабдили вас этими сведениями. У меня была квартира, но пришлось от нее отказаться – некоторые осложнения с хозяином, знаете ли, из-за арендной платы, – так что я живу сейчас у своего делового партнера, в его доме на Мэйда-Вейл.

Он назвал адрес и помолчал, наблюдая, как Уоррен его записывает, медленно водя огромной рукой над блокнотом.

– А каким именно делом вы сейчас занимаетесь, мистер Бойтон? – спросил Бентон.

– Можете записать, что я – актер. У меня есть членский билет актерского профсоюза «Экуити», и время от времени, если представляется такая возможность, я играю. А еще я, что называется, предприниматель. У меня рождаются идеи. Некоторые из них срабатывают, некоторые – нет. Когда я не играю и у меня не рождаются яркие идеи, мне помогают друзья. А когда и это не срабатывает, я обращаюсь к благожелательному правительству за тем, что так смешно называется пособием по безработице.

– А здесь что вы делаете? – спросил Бентон.

– Что за вопрос? Я снял этот коттедж. Я за него заплатил. У меня отпуск. Вот что я здесь делаю.

– Но почему именно в это время? Декабрь – не самый благоприятный месяц для отпуска.

Синие глаза пристально смотрели на Бентона.

– Я мог бы спросить у вас, что вы здесь делаете? Я выгляжу здесь гораздо более на своем месте, чем вы, сержант. Речь у вас – очень английская, лицо очень… ну, скажем… индийское. И все же, возможно, именно это помогло вам получить такую работу. А ведь, наверное, не такое уж простое дело – работа, которую вы для себя избрали. Не простое – для ваших коллег, я хочу сказать. Одно неуважительное или недостаточно учтивое слово о цвете вашей кожи, и их могут уволить или выволочь на какой-нибудь трибунал, занимающийся межрасовыми отношениями. Вы вряд ли вписываетесь в культуру полицейской столовки, не так ли? «Этот – не из нашей тусовки». С этим нелегко справиться.

Малколм Уоррен поднял голову и чуть заметно покачал ею, словно осуждая новый пример стремления человека, попавшего в яму, зарываться все глубже и глубже, затем снова вернулся к своим записям, по-прежнему медленно водя ручкой по странице блокнота.

Бентон спокойно попросил:

– Будьте любезны, ответьте на мой вопрос. Почему вы оказались здесь именно в это время?

– Потому что мисс Грэдвин просила меня приехать, вот почему. Она записалась сюда на операцию, которая должна была изменить всю ее жизнь, и ей хотелось, чтобы рядом был друг – провести с ней неделю, пока она будет выздоравливать. Я приезжаю в этот коттедж довольно регулярно, как, вероятно, мой кузен и кузина вам уже сообщили. Может быть, именно потому, что мой двоюродный брат, Маркус Уэстхолл, работает здесь ассистентом хирурга, и я рекомендовал Роде Манор, она и поехала сюда. Во всяком случае, она сказала, что я ей нужен, и я приехал. Я ответил на ваш вопрос?

– Не вполне, мистер Бойтон. Если ей так хотелось, чтобы вы были рядом, почему же она ясно дала понять мистеру Чандлеру-Пауэллу, что не желает никаких посещений? Так он говорит. Вы обвиняете его во лжи?

– Не надо приписывать мне ваши слова, сержант. Она могла передумать, хотя мне кажется, это на нее не похоже. Она могла не захотеть меня видеть, пока повязку не снимут и шрам не заживет, или сам Великий Джордж мог счесть неразумным с медицинской точки зрения, чтобы ее посещали, и наложил запрет. Откуда мне знать, что произошло? Я знаю только, что она просила меня приехать, и я собирался пробыть здесь до ее отъезда.

– Но вы послали ей текстовое сообщение, верно? Мы обнаружили его на ее мобильнике. «Случилось что-то очень важное. Необходим твой совет. Прошу тебя, разреши мне прийти, пожалуйста, не запирайся от меня». Что же такое важное случилось?

Ответа не последовало. Бойтон спрятал лицо в ладонях. Этот жест, как подумал Бентон, мог быть вызван попыткой скрыть охватившие его чувства, но это было и весьма удобным способом привести в порядок мысли. Помолчав несколько мгновений, Бентон спросил:

– Вам удалось повидать ее и обсудить этот важный вопрос в какое-то время после ее приезда в Манор?

Бойтон заговорил, не отнимая ладоней от лица:

– Как я мог? Вы же знаете, что не обсудил. Меня ведь не пускали в Манор ни до, ни после операции. А к утру субботы она уже умерла.

– Я должен еще раз спросить вас, мистер Бойтон, что это был за важный вопрос?

Теперь Бойтон уже смотрел прямо на Бентона и отвечал сдержанным тоном:

– На самом деле это было не так уж важно. Я просто хотел, чтобы это так прозвучало. Речь пошла бы о деньгах. Нам с партнером нужен другой дом для нашего бизнеса, и как раз подходящий дом оказался в продаже. Для Роды это было бы по-настоящему хорошим помещением денег, и я надеялся, что она поможет. Избавившись от шрама, собираясь начать совершенно новую жизнь, она могла бы этим заинтересоваться.

– Я предполагаю, что ваш партнер это сможет подтвердить?

– Про дом? Да, он мог бы, но я не понимаю, зачем вам его об этом спрашивать. Я не говорил ему, что собираюсь обратиться к Роде. И все это совершенно вас не касается.

– Мы расследуем убийство, мистер Бойтон, – возразил Бентон. – Нас касается все. И если вам была дорога мисс Грэдвин и вы хотите видеть ее убийцу пойманным, лучше всего будет, если вы станете отвечать на наши вопросы полно и правдиво. Вы, несомненно, захотите теперь как можно скорее вернуться в Лондон, к вашей предпринимательской деятельности?

– Нет. Я снял коттедж на неделю и останусь здесь на неделю. Я обещал, что так сделаю, и мой долг перед Родой – выполнить обещание. Я хочу выяснить, что здесь происходит.

Его ответ удивил Бентона. Большинство подозреваемых, кроме тех, кому доставляет удовольствие быть хоть как-то связанными с насильственной смертью, всегда торопятся оказаться как можно дальше от преступления. Очень удобно, что Бойтон останется здесь, под боком, но Бентон как раз ожидал от их подозреваемого возражений, что они не могут законным образом задержать его в Маноре и что ему нужно немедленно возвратиться в Лондон.

– Как долго вы были знакомы с мисс Грэдвин и как познакомились? – спросил он.

– Мы познакомились около шести лет назад, после не очень успешного спектакля экспериментального театрика группы «Фриндж», ставившего пьесу Беккетта «В ожидании Годо». Я тогда только что окончил школу драматического искусства. Мы с Родой встретились на выпивке, которая была устроена после спектакля. Кошмарное мероприятие, но обернулось большой удачей для меня. Мы поговорили. Я предложил ей пообедать вместе на следующей неделе, и она, к моему удивлению, согласилась. После этого мы время от времени с ней встречались – не очень часто, но всегда с удовольствием, во всяком случае, что касается меня. Я же сказал вам – она была моим другом, дорогим другом, и одной из тех, кто меня выручал, когда не было работы в театре, а моя голова не рождала выгодных идей. Она помогала мне не часто и не очень много. Она всегда платила за обед, когда мы встречались. Я не могу объяснить вам так, чтобы вы поняли, и не вижу, зачем мне даже пытаться это делать. Это вас не касается. Я ее любил. Мне необходимо было видеться с ней. Мне нравилось думать, что в моей жизни есть Рода. Я не хочу сказать, что был в нее влюблен, я хочу сказать – я ее любил. Не думаю, что она меня любила, но она обычно встречалась со мной, когда я просил. Тут не было ничего плотского, это не имело отношения к сексу, но это была любовь. А теперь кто-то из этих подонков в Маноре ее убил, и я не уеду отсюда, пока не узнаю – кто. И не собираюсь я больше отвечать на ваши вопросы о ней. Что мы чувствовали, то чувствовали. Это не имеет отношения к тому, почему или как она погибла. А если бы я даже смог объяснить, вы все равно бы не поняли. Вы бы только посмеялись.

Из глаз его полились слезы, поток которых он даже не пытался сдержать. А Бентон сказал:

– Зачем же нам смеяться над любовью? – И подумал: «О Господи, это прозвучало как какой-то кошмарный шлягер: "Зачем же нам смеяться над любовью? Зачем нам, ах, зачем же нам смеяться над любовью?"» Он прямо-таки слышал веселый, пошленький мотив, непрошено зазвучавший у него в голове. Шлягер прекрасно прошел бы на певческом конкурсе «Евровидения». Глядя через стол на опавшее лицо Бойтона, он подумал: «Его чувство – искреннее, но какое это чувство?» – и спросил более мягко: – Вы могли бы рассказать нам, что вы делали с момента вашего приезда в Шеверелл-Манор? Когда это было?

Бойтону удалось взять себя в руки быстрее, чем ожидал Бентон. Глядя в лицо Бойтону, он задавался вопросом, не была ли такая быстрая смена настроений всего лишь актерской демонстрацией широкого спектра эмоций…

– Вечером в четверг, – ответил Бойтон, – примерно в десять часов. Ехал из Лондона на машине.

– Значит, мисс Грэдвин не попросила вас отвезти ее в Манор?

– Нет, не попросила. Да я и не ждал, что попросит. Она любит сама водить машину, не любит, чтобы ее возили. И все равно ей надо было приехать раньше, на осмотр, а я не мог уехать из города до вечера. Я привез с собой немного еды – позавтракать в пятницу, но вообще-то предполагал сделать необходимые покупки в здешнем магазине. Позвонил в Манор – сообщить, что приехал, и узнать про Роду, и мне сказали: она уже спит. Поинтересовался, когда я смогу ее увидеть, и сестра Холланд ответила, что она специально просила не допускать к ней посетителей, так что я не стал настаивать. Я было подумал зайти к своим двоюродным – они тут, рядом, в Каменном коттедже, и свет у них горел, только усомнился, что они так уж будут мне рады, особенно после десяти вечера. С часок посмотрел телевизор и отправился спать. В пятницу, боюсь, я поздно проснулся, так что нет смысла спрашивать, чем я занимался до одиннадцати, потом опять позвонил в Манор, и мне сказали, что операция прошла хорошо и Рода оправляется от наркоза. Мне повторили, что она не желает видеть никаких посетителей. Примерно в два я съел ленч в деревенском пабе, а потом проехался на машине и сделал кое-какие покупки. Потом вернулся сюда и провел здесь весь вечер. В субботу я узнал, что Роду убили, когда увидел, как подъехали полицейские машины, и попытался пройти в Манор. В конце концов мне удалось протиснуться в дверь мимо балды-полицейского, и я ворвался в миленькую маленькую мизансцену, поставленную вашим боссом. Но об этом вы и сами все знаете.

– Скажите, в субботу, в какое-то время, вы заходили в Манор до того, как силой получили туда доступ во второй половине дня? – спросил Бентон.

– Нет. Мне казалось, я достаточно ясно дал это понять.

– Опишите ваши действия с четырех тридцати пополудни в пятницу до того момента в субботу, когда вы узнали про убийство. Меня особенно интересует, выходили ли вы из дома вечером в пятницу. Это очень важно. Вы могли увидеть что-нибудь или кого-нибудь.

– Я же сказал вам, никуда я не выходил, а раз я не выходил, то и не видел ничего и никого. К одиннадцати я был уже в постели.

– Никаких машин? Никто поздно ночью или рано утром в субботу не возвращался на машине?

– Возвращался куда? Я же сказал вам – к одиннадцати я был уже в постели. Я был пьян, если хотите знать. Думаю, если бы танк вломился ко мне в переднюю дверь, я мог бы услышать, но вряд ли смог бы сойти вниз по лестнице.

– Но ведь есть еще вторая половина дня пятницы, после того как вы съели ленч и выпили в «Гербе Крессетов». Разве вы не заходили в коттедж на углу главной улицы, тот, что в глубине, поодаль от дороги, с длинным палисадом? Он называется «Розмари-коттедж»…

– Да, заходил. Там никого не было. Коттедж пуст и на воротах объявление: «Продается». Я надеялся, у хозяев остался адрес человека, который там раньше жил и которого я когда-то знал. Это небольшое, личное, не имеющее значения дело. Я просто хотел отправить ей рождественскую открытку – вот и все. Никакого отношения к убийству это не имеет. Мимо на велосипеде проезжал Мог, явно к своей подружке, чтобы получить ту малость, что она может ему предложить, так что я думаю, это он угостил вас такой пикантной сплетней. Некоторые обитатели этой чертовой деревни просто не умеют держать язык за зубами. Я вам заявляю: это не имело отношения к Роде.

– Мы и не предполагаем, что имело, мистер Бойтон. Но вас просили рассказать о том, что вы делали с момента вашего приезда сюда. Почему же вы не упомянули об этом?

– Забыл, вот почему. Это не имело значения. Ну ладно, я пошел в деревенский паб – съесть ленч. Я никого не видел, и ничего не случилось. Я же не могу помнить каждую мелкую подробность. Я расстроен, сбит с толку. Если вы будете и дальше меня травить, мне придется послать за адвокатом.

– Вы, разумеется, вправе так сделать, если считаете, что это необходимо. А если вы всерьез убеждены, что вас травят, вы без всяких сомнений можете подать официальную жалобу. Возможно, мы захотим еще раз опросить вас – либо здесь, перед вашим отъездом, либо в Лондоне. А пока я предлагаю, чтобы вы как можно скорее дали нам знать, если вдруг припомните какой-либо факт, даже самый малозначительный, о котором забыли нам сообщить.

Они поднялись с мест. И тут Бентон вспомнил, что так и не спросил о завещании мисс Грэдвин. Забыть о таком указании А.Д. было бы серьезным промахом. Разозлившись на себя самого, он заговорил, даже не успев толком подумать:

– Вы сказали, что были близким другом мисс Грэдвин. Возможно, она когда-нибудь сообщала вам по секрету условия ее завещания? Намекала, что вы можете быть одним из ее наследников? Во время вашей последней встречи, например? Когда это было?

– Двадцать первого ноября, в «Айви». Она ни словом не упоминала о завещании. С чего бы вдруг? Завещания – это ведь когда речь заходит о смерти. Она не собиралась умирать. Ее операция не была опасна для жизни. С какой стати мы заговорили бы о завещании? А вы что, хотите сказать, что вы его видели?

Вот теперь в его возмущенном тоне можно было безошибочно расслышать нотки полустыдливого любопытства и надежды. Но Бентон равнодушно ответил:

– Да нет, не видели. Я просто подумал…

Бойтон не пошел проводить их до двери: они оставили его сидящим у стола, с головой, опущенной на руки. Закрыв за собой садовую калитку, они вместе направились к Старому полицейскому коттеджу. Бентон спросил:

– Ну, так что вы о нем думаете?

– Да что-то не больно хорошо, сержант. Не такой уж он умный, верно? И злобный к тому же. Но как убийцу я его не представляю. Если бы он хотел убить мисс Грэдвин, зачем ему за ней сюда-то ехать? У него было бы гораздо больше возможностей в Лондоне. И не представляю, как он мог бы это сделать без соучастника.

– Возможно, сама Грэдвин, – предположил Бентон, – открыла ему дверь, впустив, как она думала, для конфиденциального разговора. Но в день собственной операции? Совершенно необычно. Он испуган, это несомненно, но он еще и возбужден. И зачем он здесь остается? У меня такое чувство, что он солгал насчет важного вопроса, который хотел обсудить с Родой Грэдвин. Согласен с вами – его трудно представить убийцей, но ведь это относится ко всем и каждому в Маноре. И мне кажется, он солгал про завещание.

Дальше они шли молча. Бентон думал о том, не слишком ли много он сказал Уоррену. К.-Д. Уоррену, должно быть, приходится нелегко, размышлял он, он стал как бы членом их команды и в то же время остается сотрудником другого подразделения. Только постоянные члены спецгруппы принимали участие в вечерних обсуждениях, но К.-Д. Уоррен, возможно, скорее чувствовал облегчение, а не огорчение из-за того, что в них не участвовал. Он еще раньше говорил Бентону, что в семь часов, если его специально не задерживают, он едет домой в Уэрем – к жене и четверым детям. В целом он своими действиями доказал, чего он стоит, он нравился Бентону, ему было легко с ним, и он отлично себя чувствовал, когда этот широкоплечий, мускулистый гигант, под два метра ростом, шагал с ним рядом. Кроме того, Бентон был лично заинтересован в том, чтобы способствовать благополучию семейного существования Уорренов: жена Малколма происходила из Корнуолла, и в это утро Уоррен приехал в Манор с шестью корнуоллскими пирожками,[29] замечательно вкусными и сочными.