Когда Дэлглиш и Кейт выехали из Сток-Шеверелла, еще не было шести утра. Столь ранний отъезд был назначен отчасти из-за нелюбви Дэлглиша к стоянию в затяжных утренних пробках, но еще и потому, что ему требовалось побольше времени провести в Лондоне. Надо было передать в Ярд бумаги, над которыми он работал, забрать там черновой экземпляр закрытого доклада, по которому требовались его замечания, и оставить записку на столе у секретаря. Осуществив все это, они с Кейт ехали в полном молчании по почти пустым улицам города.

Для Дэлглиша, как и для многих других, ранние часы воскресного утра в Сити обладали особым очарованием. Все пять дней недели воздух здесь так пульсирует энергией, что легко поверить – огромные богатства Сити буквально физически выковываются, с потом и изнурением, в каком-то подземном машинном отделении. В пятницу, перед вечером, огромные колеса медленно перестают вращаться, и, наблюдая, как труженики Сити тысячами устремляются по мостам через Темзу к железнодорожным терминалам, понимаешь, что их массовый исход – не столько проявление их собственной воли, сколько покорность некоему многовековому принуждению. В предутренние часы воскресенья Сити, по-прежнему далекий от того, чтобы погрузиться в глубокий сон, лежит в молчаливом ожидании целой армии призраков, вызванных звоном колоколов, чтобы почтить древних богов в их бережно хранимых святилищах и прогуляться по тихим, ожившим в памяти улицам. Кажется, даже река замедляет свое течение.

Кейт и Дэлглиш отыскали место парковки в нескольких сотнях ярдов от Абсолюшн-элли, и Дэлглиш, в последний раз бросив взгляд на карту, забрал из машины свой следственный чемоданчик, и они направились на восток. Узкий, вымощенный булыжником вход под каменную арку, слишком нарядную для такого узенького прохода, легко было бы и не заметить. Мощеный двор, освещаемый двумя фонарями, укрепленными на стенах и всего лишь подсвечивавшими царившую здесь диккенсовскую мглу, был небольшой, с постаментом в центре, где громоздилась разрушенная временем статуя, когда-то, вероятно, религиозно значимая, но теперь превратившаяся всего-навсего в бесформенную груду камня. Дом № 8 оказался на восточной стороне; входная дверь была выкрашена в зеленый цвет, такой темный, что казался почти черным, а дверным молотком служила чугунная фигурка совы. Рядом с домом находился магазин, торговавший старинными гравюрами и эстампами, с деревянным стендом-витриной, сейчас пустым. Второй дом по соседству был явно специализированным агентством по найму, но нигде ни намеком не говорилось, каких именно работников оно рассчитывало привлечь. На других дверях виднелись маленькие начищенные таблички с незнакомыми именами. Во дворе царила абсолютная тишина.

Дверь дома № 8 запиралась на два сейфовых замка, но выбрать нужные ключи из связки мисс Грэдвин не представляло проблем, и дверь открылась легко. Протянув руку, Дэлглиш нащупал выключатель. Они вошли в небольшое помещение с дубовыми панелями на стенах и узорной лепниной на потолке, включавшей, в частности, дату «1684». В противоположном конце комнаты окно в решетчатой раме позволяло видеть патио – мощеный внутренний дворик, где хватало места лишь для одного дерева, сейчас потерявшего листву, и огромного терракотового горшка. Справа на стене обнаружился ряд крючков для одежды; под ними – низкая полка для обуви, а слева – квадратный дубовый стол. На столе лежали четыре конверта – явно счета или каталоги, которые, как счел Дэлглиш, пришли в четверг, перед отъездом мисс Грэдвин в Манор, и которые, как она, по-видимому, рассудила, вполне могли дождаться ее возвращения. Единственной картиной в комнате был небольшой портрет маслом мужчины семнадцатого века, с продолговатым лицом тонко чувствующего человека. Картина висела над камином, облицованным камнем, и по первому впечатлению Дэлглиш решил, что это – копия известного портрета Джона Донна.[24] Включив узкий светильник, закрепленный так, чтобы свет падал на портрет, Дэлглиш с минуту молча всматривался в картину. Вися в одиночестве в помещении, которое служило всего лишь местом перехода, портрет приобретал характер и силу иконы, возможно, в роли главенствующего хранителя домашнего очага. Выключив светильник, Дэлглиш задал себе вопрос, не так ли, в самом деле, видела этот портрет Рода Грэдвин?

Деревянная, без ковра, лестница вела на второй этаж. Здесь, в передней части дома, располагалась кухня, а за ней – небольшая столовая. Кухня была поразительно хорошо организована и оборудована: эта комната явно принадлежала женщине, умевшей готовить, хотя ни в самой кухне, ни в столовой не было ни малейшего признака, что ими недавно пользовались. Кейт и Дэлглиш поднялись еще на один пролет. Здесь располагалась комната для гостей: две односпальные кровати с одинаковыми, туго натянутыми покрывалами, и душевая с туалетом, чьи окна смотрят на внутренний дворик. И снова ни в одном из помещений не видно ни следа чьего-либо пребывания. Комната над гостевой была почти точной ее копией, но здесь стояла только одна односпальная кровать, и эта спальня совершенно явно была спальней самой мисс Грэдвин. На прикроватном столике стояла угловатая современная лампа, каретные часы – их тиканье звучало слишком громко в тишине комнаты, и лежали три книги: «Биография Пипса[25]» Клэр Томалин,[26] томик стихов Чарлза Козли[27] и сборник современных рассказов. На полке в ванной комнате нашлось очень мало флаконов и баночек, и Кейт, из женского любопытства протянувшая было к ним руку, тут же ее отдернула. Ни она, ни Дэлглиш никогда не вступали в интимный мир жертвы без того, чтобы сознавать, что их присутствие, хотя и совершенно необходимое, есть вторжение в святая святых частной жизни. Дэлглиш знал, что Кейт всегда проводит строгое различие между теми предметами, что им нужно осмотреть и забрать с собой, и теми, что пробуждают естественное любопытство по поводу жизни, которая навсегда избавилась от власти людей причинять боль или хотя бы вызывать чувство неловкости. Кейт только заметила:

– Не похоже, чтобы она как-то пыталась закамуфлировать свой шрам.

Наконец они поднялись на самый верхний этаж и вошли в комнату, которая тянулась во всю длину дома, с окнами, выходящими и на запад, и на восток, открывая панораму Сити. Только здесь Дэлглиш со всей силой стал ощущать, что психологически соприкасается с ее хозяйкой. В этой комнате она жила, работала, отдыхала, смотрела телевизор, слушала музыку, не нуждаясь ни в ком и ни в чем, чего не было внутри этих четырех стен. Одну из них почти полностью скрывал книжный шкаф с элегантной резьбой и перемещающимися полками. Дэлглиш увидел, что Роде Грэдвин было столь же важно, как для него самого, чтобы книги точно подходили по размеру к высоте полок. Ее письменный стол красного дерева, слева от шкафа, по стилю походил на эдвардианский. Он был скорее практичным, чем декоративным, с ящиками с обеих сторон; с правой стороны они были заперты. Над столом помещалась полка с подставкой для картонных ящиков с документами. По другую сторону комнаты стояли удобный диван с подушками, мягкое кресло, повернутое к телевизору, с небольшой скамеечкой для ног, а справа от черного викторианского камина – кресло с высокой спинкой. Стереофоническая аппаратура была вполне современной, но не бросающейся в глаза. Слева от окна они увидели маленький холодильник, наверху которого стоял поднос с электрокофеваркой, кофемолкой и единственной кружкой. Здесь, набрав воды из крана в ванной, этажом ниже, Рода Грэдвин могла приготовить себе кофе, не спускаясь на три лестничных пролета на кухню. Здесь не так уж легко жить, но Дэлглиш и сам чувствовал бы себя в нем как дома. Они с Кейт передвигались по комнате, не произнося ни слова. Дэлглиш увидел, что через восточное окно можно выйти на небольшой балкон из кованого железа, с коваными же ступенями, ведущими вверх, на крышу. Он открыл окно в холодную свежесть раннего утра и стал подниматься наверх. Кейт за ним не последовала.

Отсюда до его собственной квартиры в Куинхите, высоко над Темзой, можно было дойти пешком, и он посмотрел в сторону реки. Даже если бы у него хватило времени или нужно было бы пойти туда, он знал, что не застанет там Эмму. Хотя у нее был ключ, она, приезжая из Кембриджа в Лондон, никогда не появлялась у него дома, если знала, что его там нет. Он понимал, что это – одна из составляющих ее сознательной отстраненности от его работы, ее граничившего с наваждением, хотя и не высказанного, стремления не вторгаться в его личную жизнь – личную жизнь, которую она высоко ценила, потому что понимала ее и сама в ней участвовала. Любимый ведь не приобретение, не трофей, которым ты владеешь. Какая-то часть личности всегда остается неприкосновенной. В самом начале их любви, когда ночью она засыпала в его объятиях, а в ранние утренние часы он тянулся к ней снова, он вдруг понимал, что ее уже здесь нет. И утренний чай он относил ей в комнату для гостей. Теперь это случалось уже не так часто. Поначалу такое стремление отделиться его беспокоило. Не решаясь спросить ее об этом прямо отчасти потому, что боялся услышать ответ, он делал собственные выводы. Из-за того, что он не говорит или не желает откровенно говорить о реалиях своей работы, ей необходимо отделить любовника от детектива. Они могли разговаривать о ее работе в Кембридже и часто говорили об этом, порой с удовольствием споря, так как оба страстно любили литературу. Но его работа не могла стать общей почвой для разговора. Эмма вовсе не была глупа или сверхчувствительна, она признавала важность его профессии, но он понимал, что его работа пролегла между ними, словно неисследованная земля, поросшая кустарником и к тому же опасно заминированная.

Дэлглиш пробыл на крыше менее минуты. С этого высокого уединенного места Рода Грэдвин могла наблюдать, как заря трогает шпили и башни Сити, окрашивая их своим светом. Сейчас, спустившись вниз, он снова присоединился к Кейт и сказал:

– Пожалуй, надо начать с документов.

Они сели за стол бок о бок. На всех ящиках красовались аккуратные наклейки. Тот, что обозначался именем «Сэнкчуари-Корт», содержал копию договора о сложной аренде – в настоящий момент, как обнаружил Дэлглиш, оставалось еще шестьдесят семь лет до окончания ее срока, переписку с поверенным, записи о материалах и расценках, касающихся ремонта и содержания дома. Для поверенного и агента Роды Грэдвин в ящике были специальные папки, обозначенные их именами. В другом ящике, с наклейкой «Финансы», находились сообщения о ее балансе в банке и регулярные отчеты ее банкирской конторы о состоянии ее вкладов. Просмотрев эти документы, Дэлглиш был поражен тем, как хорошо шли у нее дела. Она была обладательницей почти двух миллионов фунтов и портфеля обычных акций и государственных облигаций в равных долях.

– Вообще-то, – сказала Кейт, – этим отчетам следовало бы лежать в запертых ящиках стола. Такое впечатление, что она не беспокоилась, что кто-то непрошеный может узнать, как она богата. Вероятно, она была уверена, что в ее доме нечего об этом тревожиться. А может быть, ее это не очень сильно заботило. Она ведь жила вовсе не как богатая женщина.

– Надеюсь, мы узнаем, кто получит выгоду от этих щедрот, когда подъедет Ньютон Мэклфилд с завещанием, – откликнулся Дэлглиш.

Они обратились к ряду ящиков с копиями всех газетных и журнальных статей Роды Грэдвин. Каждый ящик, обозначенный годами публикаций, содержал статьи, расположенные в хронологическом порядке, некоторые в пластиковых обложках. Они взяли по папке и принялись за работу.

– Отмечайте все, что – хотя бы косвенно – относится к Шеверелл-Манору или к кому-нибудь из тамошних обитателей, – сказал Дэлглиш.

Почти час они работали молча. Потом Кейт подвинула к Дэлглишу по столу пачку газетных вырезок и сказала:

– Вот это интересно, сэр. Длинная статья в «Патерностер ревю» о плагиате, опубликованная в весеннем номере за 2002 год. Она вроде бы привлекла внимание публики. Тут прикреплено несколько вырезок, включая репортаж о коронерском следствии, и еще одна – о похоронах, с фотографией. – Кейт передала снимок Дэлглишу. – Одна из женщин, стоящих у могилы, очень похожа на мисс Уэстхолл.

Дэлглиш достал из следственного чемоданчика лупу и принялся рассматривать снимок. Женщина без шляпы стояла чуть поодаль от остальной группы присутствующих на похоронах. Видна была только ее голова, а лицо отчасти затенено, но, вглядевшись пристальнее и потратив на это минуту, он без затруднений узнал в ней Кэндаси Уэстхолл. Он вернул фотографию Кейт и сказал:

– Вы правы. Это – мисс Уэстхолл.

Теперь он все внимание обратил на статью. Читал он быстро, да и суть статьи ухватить было нетрудно. Статья была умная, прекрасно написанная, доказательно обоснованная исследованием материала, и Дэлглиш читал ее с искренним интересом и с возрастающим уважением к автору. В ней объективным тоном и, как ему подумалось, вполне справедливо говорилось о случаях плагиата. Некоторые примеры были взяты из прошлого, некоторые – из совсем недавнего времени, одни из них были широко известны, другие совершенно ему незнакомы. Рода Грэдвин интересно рассуждала о неосознанном копировании фраз и идей и о случайных любопытных совпадениях в литературе, когда мощная идея одновременно возникает в двух умах, словно пришло ее время появиться на свет. Она рассматривала загадочные пути влияния величайших писателей на грядущие поколения авторов, так же как и влияние Баха и Бетховена в музыке, и крупных художников мира на тех, кто шел вслед за ними. Однако важнейший современный случай, подробно описанный в статье, был несомненно откровенным плагиатом, который, по утверждению Грэдвин, она обнаружила случайно. Он был очень интересен, потому что на первый взгляд в этой краже, совершенной талантливым молодым и несомненно оригинальным автором, никакой необходимости не было. Юная писательница Аннабел Скелтон еще на университетской скамье опубликовала свой первый роман, не только повсюду восхвалявшийся, но и вошедший в шорт-лист крупной литературной премии страны. Некоторые предложения, части диалогов и яркие описания в этом романе были слово в слово списаны из сочинения, опубликованного в 1927 году давно забытой писательницей, о которой Дэлглиш вообще никогда не слышал. Оспорить обвинение было невозможно, не в последнюю очередь из-за высокого качества прозы самой Грэдвин, но прежде всего из-за справедливости статьи. Статья появилась, когда бульварной прессе недоставало новостей, и журналисты сделали все возможное, чтобы раздуть скандал. Зазвучали громогласные требования исключить книгу из шорт-листа. В результате разразилась трагедия: через три дня после появления статьи девушка покончила с собой. Если Кэндаси Уэстхолл была каким-то образом близка с погибшей девушкой – была ее любовницей, подругой, учительницей, поклонницей, – это могло стать мотивом, для некоторых людей достаточно сильным, чтобы побудить к убийству.

В этот момент зазвонил телефон. Говорил Бентон, и Дэлглиш включил громкую связь, чтобы Кейт тоже могла его слышать. Старательно сдерживая возбуждение, Бентон сказал:

– Мы выследили машину, сэр. Это «форд-фокус» – W-341 YDG.

– Быстрая работа, сержант. Поздравляю.

– Боюсь, незаслуженно, сэр. Нам просто повезло. Внук Шепардов приехал поздно вечером в пятницу, провести с ними выходные. Вчера он целый день отсутствовал, так что мы его не видели до сегодняшнего утра. Он несколько миль ехал на своем мопеде за этой машиной и видел, как она свернула, чтобы припарковаться у Камней. Это случилось примерно в одиннадцать тридцать, в пятницу. В машине был только один человек – водитель, и он выключил свет, когда припарковался. Я спросил, почему он запомнил регистрационный номер, и он объяснил, что номер 341 – бриллиантовое число.

– Рад, что номер вызвал у него интерес. Бриллиантовое – в каком смысле? Он объяснил, в чем его привлекательность?

– По всей вероятности, это математический термин, сэр: 341 называют бриллиантовым числом, так как оно содержит два простых множителя – 11 и 31. Если их перемножить, получим 341. Числа с двумя простыми множителями равной длины называют бриллиантовыми, и они используются в криптографии, в шифровальном деле. Оно еще вроде бы представляет собой сумму квадратов делителей 16, но мне кажется, на парня самое большое впечатление произвели два простых множителя. И проблемы с YDG у него тоже не было. Осталось в его памяти как «You Done Good» – «Ты поступил хорошо». По-моему, вполне подходяще, сэр.

– Математические термины для меня – пустой звук, – признался Дэлглиш, – но надо надеяться, что он не ошибся. Думаю, мы сможем найти кого-то, кто нам это подтвердит.

– По-моему, нам не стоит беспокоиться, сэр. Он только что из Оксфорда, получил диплом первого класса по математике. Сказал, если вынужден тащиться за какой-нибудь машиной, всегда в уме играет с регистрационными номерами.

– А кто владелец машины?

– А это немного удивляет, сэр, на первый взгляд. Это священник. Его преподобие Майкл Кёртис. Живет в Драф-тон-Кроссе. Пасторский дом при церкви Святого Иоанна, Балаклава-Гарденс, 2. Это пригород Драфтона.

В Драфтон, крупный промышленный город Мидлендса, можно было доехать чуть более чем за два часа. Дэлглиш сказал:

– Спасибо, сержант. Мы отправимся в Драфтон-Кросс, как только закончим здесь. Возможно, этот водитель никакого отношения к убийству не имеет, но нам надо знать, зачем его машина стояла у Камней и что именно он видел – если вообще что-то видел. Что-нибудь еще, сержант?

– У оперативников есть одна находка, сэр. Как раз перед тем, как закончили. Я бы сказал, она скорее странная, чем важная. Пачка из восьми старых почтовых открыток, все – с иностранными видами и все датированы 1993 годом. Все открытки разрезаны пополам: адрес на правой стороне отрезан, так что узнать, кто получатель, невозможно, но при чтении видно, что они вроде бы писались ребенку. Открытки были плотно упакованы в серебряную бумагу, уложены в пластиковый пакет и закопаны у одного из Камней Шеверелла. Оперативник, у которого оказался острый глаз, заметил, что у камня трава потревожена, хотя довольно давно. Трудно сказать, как открытки могут быть связаны со смертью мисс Грэдвин. Мы знаем, что кто-то в ту ночь был у Камней с фонарем, но если этот кто-то приходил за открытками, он их не нашел.

– Вы кого-нибудь спрашивали о владельце?

– Да, сэр. Я подумал, они могут скорее всего принадлежать Шарон Бейтман. Так что я попросил ее прийти в Старый полицейский коттедж. Она призналась, что это ее открытки, и сказала, что их ей посылал отец после того, как ушел из дома. Она странная девушка, сэр. Сначала, когда я положил перед ней эти открытки, она так побелела, что мы с констеблем-детективом Уорреном испугались, что она упадет в обморок. Я заставил ее сесть, но теперь думаю, это была злость, сэр. Я видел – она готова схватить открытки со стола, но ей удалось удержаться. Потом она стала совершенно спокойной. Сказала, что эти открытки – самое дорогое, что у нее есть, и что она их закопала у Камня, когда впервые приехала в Манор, потому что то место для нее совершенно особое и они там будут в полной безопасности. Я в тот момент как-то забеспокоился о ней и сказал, что я обязан показать их вам, но что мы будем о них хорошо заботиться и что я не вижу причин, почему бы их могли ей не вернуть. Я не уверен, что поступил правильно, сэр. Вероятно, лучше было бы подождать вашего возвращения, чтобы инспектор Мискин с ней поговорила.

– Возможно, – уклончиво ответил Дэлглиш, – однако я не стал бы волноваться по этому поводу, если вы считаете, что сейчас у нее настроение улучшилось. Присматривайтесь к ней повнимательнее. Обсудим это сегодня вечером. Что, заключение доктора Гленистер пришло на ваш мобильный?

– Нет, сэр. Она звонила, чтобы сказать, что мы получим его к вечеру, если только ей не придется ждать заключения токсиколога.

– Вряд ли это нас удивит. Это все, сержант?

– Да, сэр. Не думаю, что есть еще о чем докладывать. Через полчаса я собираюсь встретиться с Робином Бойтоном.

– Отлично. Выясните, если сможете, надеется ли он получить что-нибудь по завещанию мисс Грэдвин. Вам сегодня выпал день, полный событий. Вы молодец. У нас тут тоже кое-что интересное нашлось, но мы обсудим это позже. Я позвоню вам из Драфтон-Кросса.

Разговор закончился.

– Бедная девочка, – сказала Кейт. – Если она говорит правду, я могу понять, почему эти открытки ей так важны. Но зачем отрезать адрес, зачем беспокоиться о том, чтобы их спрятать? Они же ни для кого другого не представляют никакой ценности, и если она и правда ходила к Камням ночью в пятницу, чтобы проверить тайник или забрать открытки, зачем ей это понадобилось – и почему ночью? Но Бентон сказал, что пакет не был потревожен. Похоже, сэр, открытки не имеют отношения к убийству.

События вдруг стали разворачиваться быстрее. Прежде чем Дэлглиш успел ответить, раздался звонок в дверь. Кейт сказала: «Это, должно быть, мистер Мэклфилд» – и пошла вниз открыть ему дверь.

Раздался громкий звук шагов по деревянным ступеням, но голосов не было слышно. Ньютон Мэклфилд вошел первым, не проявил ни малейшего любопытства по поводу комнаты и без улыбки протянул Дэлглишу руку.

– Надеюсь, я не слишком обременительно рано? – произнес он. – В воскресное утро движение на дорогах не очень интенсивное.

Он оказался моложе, чем Дэлглиш предполагал, судя по голосу в телефоне, – вероятно, слегка за сорок, – и был довольно красив по принятым меркам: высок, светловолос, со свежим цветом лица. Он принес с собой уверенность неколебимого столичного успеха, и это так контрастировало с его вельветовыми штанами, клетчатой рубашкой-апаш и сильно поношенным твидовым пиджаком, что одежда, вполне подходящая для выходных дней за городом, выглядела нарочитой, словно маскарадный костюм. Черты лица у него были правильные, рот твердый и хорошей формы, внимательные глаза. Это лицо, подумал Дэлглиш, приучено выражать только те чувства, что подобают случаю. Сейчас подобающими случаю чувствами были сожаление и потрясение, выраженные серьезно, но не эмоционально, и – на слух Дэлглиша – не без неудовольствия. Известная в Сити фирма не ожидала потерять клиента таким скандальным образом.

Он отказался сесть на стул, который Кейт отодвинула для него от стола, даже на него не взглянув, но воспользовался им, чтобы поместить на него портфель. Открывая портфель, он сообщил:

– Я привез копию завещания. Сомневаюсь, что в его условиях есть что-либо такое, что поможет вам в расследовании, но это, разумеется, правильно, чтобы оно у вас было.

– Надеюсь, вы уже знакомы с моей коллегой, – предположил Дэлглиш. – Детектив-инспектор Кейт Мискин.

– Да, мы встретились у двери.

Рука, протянутая им Кейт для рукопожатия, отдернулась, лишь слегка прикоснувшись к ее пальцам. Все так и остались стоять.

– Смерть мисс Грэдвин, – заговорил Мэклфилд, – огорчит и ужаснет всех партнеров нашей фирмы. Как я объяснил вам в нашем разговоре по телефону, я знал ее как клиентку, не как друга, но ее очень уважали и ее всем будет недоставать. Ее банк и моя фирма являются ее душеприказчиками – совместными исполнителями завещания, так что мы берем на себя ответственность за организацию похорон.

– Я думаю, – сказал Дэлглиш, – что ее мать – теперь она миссис Браун – воспримет это с облегчением. Я уже говорил с ней. Как мне представляется, она всячески стремится отстраниться от всего, что должно происходить после гибели ее дочери, даже от участия в коронерском следствии. Кажется, их отношения были не такими уж близкими, и здесь могут существовать какие-то семейные секреты, которые она не хочет раскрывать, а может быть, не хочет и вспоминать о них.

– Что ж, зато ее дочь весьма умело раскрывала чужие секреты, – откликнулся Мэклфилд, – Тем не менее то, что семья не желает вмешиваться в расследование, вам скорее всего на руку: ведь это лучше, чем завязнуть с какой-нибудь слезливой мамашей, жаждущей публичности и старающейся выдоить из трагедии все, что только возможно, да еще требующей регулярных отчетов о ходе расследования. Не исключено, что у меня с ней будет больше проблем, чем у вас. В любом случае, каковы бы ни были ее отношения с дочерью, деньги она получит. И сумма ее, вероятно, очень удивит. Вы, разумеется, уже видели и ее банковский баланс, и портфель ценных бумаг.

– И все завещано матери? – спросил Дэлглиш.

– Все, кроме двадцати тысяч. Эти деньги отойдут некоему Робину Бойтону, чьи отношения с покойной неизвестны – по крайней мере мне. Я помню, когда мисс Грэдвин пришла обсудить со мной свое завещание. Она проявила тогда исключительное отсутствие интереса к тому, как распорядиться своим капиталом. Обычно люди говорят о какой-то благотворительности – по отношению к их бывшей школе, например, или университету. Ничего подобного. Будто она хотела, чтобы после смерти ее жизнь оставалась как бы анонимной. Я позвоню миссис Браун в понедельник и договорюсь о встрече. Естественно, мы станем всячески помогать вам. Вы, несомненно, будете поддерживать контакт с нами, но, боюсь, мне больше нечего вам сказать. Как ваше расследование? Оно успешно продвигается?

– Насколько это возможно за один день, прошедший с ее гибели, – ответил Дэлглиш. – Дата следствия мне будет известна во вторник. На нынешней стадии похоже, что оно будет отложено.

– Мы, возможно, пошлем туда кого-нибудь. Пустая формальность, но лучше присутствовать, если дело будет предано гласности. А это неизбежно случится, как только о нем станет известно.

Взяв у него завещание, Дэлглиш поблагодарил Мэклфилда. Тот явно торопился. Закрывая портфель, он произнес:

– Вы меня извините, но теперь я вас оставлю, конечно, если вам от меня больше ничего не нужно. Я обещал жене вовремя вернуться к ленчу. Сын привез школьных друзей на выходные, Полный дом итонцев[28] плюс четыре собаки – взрывоопасная смесь, с которой надо уметь обращаться.

Он пожал Дэлглишу руку, и Кейт стала спускаться по лестнице. Мэклфилд последовал за ней. Вернувшись, она сказала:

– Он вряд ли упомянул бы о сыне, если бы тот приехал из какой-нибудь Приболотной средней школы.

И тут же пожалела, что у нее вырвались эти слова. Дэлглиш прореагировал на сообщение Мэклфилда грустно-иронической усмешкой, в которой на миг мелькнуло презрение, но у него не вызвало раздражения минутное проявление столь непривлекательного свойства характера. И Бентона оно бы только посмешило.

Достав связку ключей, Дэлглиш предложил:

– А теперь займемся ящиками стола. Только сначала я бы очень хотел выпить кофе. Наверное, нам следовало предложить кофе и Мэклфилду, но я не очень стремился продлевать его визит. Миссис Браун разрешила брать из этого дома все, что нам понадобится, так что вряд ли она пожалела бы нам молока и кофе. То есть, конечно, если в холодильнике найдется молоко.

Молока не нашлось. Кейт сказала:

– Неудивительно, сэр. Холодильник пуст. У картонки молока, даже не вскрытой, к возвращению мисс Грэдвин срок давно бы истек.

Кейт отнесла кофеварку на один пролет вниз – в ванную, чтобы набрать воды. Вернувшись с кофеваркой и стаканчиком для зубных щеток, который она вымыла, чтобы использовать как вторую кружку, она на миг почувствовала странную неловкость, словно этот незначительный поступок, вряд ли равный вторжению в частную жизнь мисс Грэдвин, был неуместен. Рода Грэдвин с особым вниманием относилась к своему кофе, и на подносе рядом с кофемолкой стояла банка кофейных зерен. Кейт, все еще испытывая тягостное чувство иррациональной вины из-за того, что им приходится брать что-то у погибшей, включила кофемолку. Ее шум показался им невероятно громким и длился бесконечно. Затем, когда из кофеварки перестало капать, Кейт наполнила две кружки и отнесла их на письменный стол.

Пока они ждали, чтобы кофе немного остыл, Дэлглиш сказал:

– Если здесь есть еще что-нибудь интересное, мы скорее всего найдем это именно в ящиках стола. – С этими словами он отпер ящик.

Внутри ящика не было ничего, кроме бежевой папки из тонкого картона, набитой документами. На минуту они оба забыли про кофе, кружки оказались отодвинуты на край стола, и Кейт опустилась на стул рядом с Дэлглишем. Документы в большинстве своем были копиями газетных вырезок, на самом верху – статья из воскресной газеты, датированная февралем 2005 года. Заголовок кричал:

«УБИТА, ПОТОМУ ЧТО БЫЛА СЛИШКОМ ХОРОШЕНЬКАЯ».

Под статьей, занимая почти полстраницы, помещалась фотография девочки. Похоже, это был школьный снимок. Светлые волосы тщательно зачесаны набок и стянуты бантом, белая полотняная блузка, идеально чистая на вид, открытая на шее, хорошо смотрится с темно-синим, спортивного покроя сарафаном. Девочка и вправду была хороша. Даже безыскусная поза и не очень умело поставленный свет не помешали холодной фотографии хотя бы отчасти передать искреннюю доверчивость, открытость к жизни и детскую ранимость. Пока Кейт вглядывалась в снимок, изображение вдруг расплылось, рассыпалось в пыль, превратившись в бессмысленное пятно, потом снова восстановилось.

Под фотографией репортер, тщательно избегая жестоких гипербол и негодующих восклицаний, дал этой истории говорить самой за себя.

«Сегодня в Коронном суде Шерли Бил, двенадцати лет и восьми месяцев от роду, признала себя виновной в убийстве своей девятилетней сестры Люси. Она задушила Люси своим школьным галстуком, затем разбила ей лицо. Она колотила по лицу до тех пор, пока оно не стало неузнаваемым. Все, что она сказала во время ареста и позже, сводится к объяснению, что она сделала это потому, что Люси была слишком хорошенькая. Шерли Бил отправят в охраняемое детское заведение до того времени, когда ей исполнится семнадцать лет. Тогда ее переведут в заведение для малолетних преступников. Стилфорд-Грин, тихий пригород восточного Лондона, стал местом, где царит ужас. Полный отчет на стр. 5. Софи Лэнгтон пишет на стр. 12: "Что заставляет детей убивать?"».

Дэлглиш перевернул вырезку. Под ней, прикрепленная к чистому листу бумаги, лежала еще одна фотография. Та же школьная форма, та же белая блузка, но на этот раз – со школьным галстуком, лицо повернуто к фотокамере с выражением, которое Кейт хорошо знала по собственным школьным снимкам, – неприязненное, немного встревоженное, лицо существа, участвующего в ежегодном малом ритуале перехода неохотно, но смирившегося с судьбой. Оно было до странности взрослым, это лицо. И знакомым.

Дэлглиш снова взялся за лупу, рассмотрел фотографию и передал лупу Кейт. Характерные черты были ясно видны: высокий лоб, чуть выпуклые глаза, небольшой, четко очерченный рот с полной верхней губой – ничем не примечательное лицо, на которое теперь невозможно было смотреть, как на невинное или детское. Глаза уставились прямо в объектив без всякого выражения, просто как точки, формирующие образ, нижняя губа, теперь, во взрослом состоянии казавшаяся полнее, тем не менее точно так же заставляла подозревать капризное упрямство. Кейт смотрела на фотографию, а ее воображение накладывало на снимок совсем другой образ: детское лицо, обращенное в месиво из крови и переломанных костей, светлые волосы, слипшиеся от крови. Это расследование не стало делом Столпола, а поскольку преступница признала себя виновной, то не было и судебного процесса, но это убийство пробудило старые воспоминания у Кейт и, как она подумала, у Дэлглиша тоже.

– Шарон Бейтман, – произнес Дэлглиш. – Интересно, как Грэдвин удалось разыскать все это? Странно, что это вообще смогли опубликовать. Видимо, ограничения были сняты.

Однако это было еще не все, что удалось найти Роде Грэдвин. Разыскания, очевидно, начались после ее первого визита в Шеверелл-Манор и были весьма скрупулезными. За первой вырезкой следовали другие. Бывшие соседи не скупились на разговоры, не только выражая свой ужас, но и сообщая массу сведений об этом семействе. В папке лежали фотографии небольшого дома с террасой, где девочки жили с матерью и бабушкой. К тому времени, когда совершилось убийство, родители разошлись, отец ушел из дома двумя годами раньше. Соседи, по-прежнему жившие на этой улице, сообщили, что брак не был спокойным, но с детьми все было в порядке, ни полиция, ни социальные работники, ни кто-то еще в этом роде никогда у дома не появлялись. Люси была из них самой красивой, в этом никаких сомнений нет, но девочки вроде бы хорошо ладили между собой. Шерли – молчунья, правда, немножко угрюмая, не скажешь, что очень дружелюбный ребенок. В своих воспоминаниях соседи, явно под влиянием ужасающего события, давали понять, что старшая девочка всегда была в своей семье как бы не к месту. Они сообщали о ссорах, криках и даже время от времени о звуках ударов, пока родители не разъехались, но всегда казалось, что о детях заботятся должным образом. За этим следила бабушка. Когда ушел из дома отец, последовала целая череда жильцов, некоторые из них явно были любовниками матери (хотя, надо сказать, об этом говорилось с большим тактом), но были и один-два студента, искавшие дешевое жилье. Никто из них в доме долго не задерживался.

Каким-то образом Роде Грэдвин удалось достать и заключение о посмертном вскрытии. Смерть наступила в результате удушения, а повреждения лица, в том числе выбитые глаза и сломанный нос, нанесены после смерти. Грэдвин смогла также разыскать и взять интервью у полицейского, участвовавшего в расследовании этого дела. Никакой тайны в нем не было. Смерть наступила примерно в три тридцать, в субботу, когда бабушка – тогда ей было шестьдесят лет – ушла в местный клуб играть в бинго. Это не было чем-то необычным: девочек часто оставляли одних. Убийство обнаружилось, когда в шесть часов бабушка вернулась домой. Труп Люси лежал на полу в кухне, где главным образом и проходила жизнь семьи, а Шерли спала наверху, в своей постели. Она даже не постаралась смыть кровь сестры со своих рук. Ее отпечатки остались на орудии, которым она воспользовалась – на старом утюге, служившем подпоркой для двери. Ширли созналась, что убила сестру, проявив при этом не больше эмоций, чем если бы призналась, что ненадолго оставила ее одну.

Кейт и Дэлглиш с минуту сидели молча. Кейт понимала, что мысли у них обоих идут в одном направлении. Это открытие осложнит им работу, оно повлияет и на их восприятие Шарон в качестве подозреваемой – а как же иначе? – и на само проведение расследования. Она уже видела, какими процессуальными ловушками оно грозит. Обе жертвы были задушены: могло оказаться, что этот факт не имеет отношения к делу, но тем не менее от этого факта не уйдешь. Шарон Бейтман – они продолжат называть ее этим именем – не могла бы свободно жить в обществе, если бы власти не пришли к выводу, что она более не представляет опасности. Если принимать это в расчет, разве не следует относиться к ней так же, как к другим подозреваемым, не как к более вероятному виновнику преступления, чем все остальные? А кто еще знает об этом? Сообщили ли Чандлеру-Пауэллу? Доверила ли Шарон Бейтман свою тайну кому-нибудь в Маноре, и если так, то кому? Не появились ли у Роды Грэдвин подозрения по поводу настоящего имени Шарон Бейтман с самого начала, и не потому ли она осталась еще на сутки? Не пригрозила ли она Шарон, что выведет ее на чистую воду, и, если так, не предприняла ли та сама или кто-то еще, знавший о ней всю правду, шаги, чтобы Грэдвин остановить? А если они арестуют кого-то другого, не повлияет ли само присутствие в Маноре человека, осужденного за убийство, на прокурора короны, когда будет приниматься решение о неопровержимости собранных доказательств для передачи дела в суд? Эти мысли метались у нее в голове, сталкиваясь друг с другом, однако она их так и не высказала. В общении с Дэлглишем она всегда остерегалась высказываться о само собой разумеющихся вещах.

Но теперь заговорил Дэлглиш:

– В этом году у нас в министерстве внутренних дел произошло разделение функций, однако, как мне представляется, я уже более или менее разобрался в этих изменениях. С мая новое министерство юстиции отвечает за работу управления национальной службы исполнения наказаний и за службу надзора, чьи сотрудники осуществляют надзор за условно осужденными и условно-досрочно освобожденными. Их теперь называют кураторами нарушителей закона. У Шарон, несомненно, есть такой куратор. Мне надо будет проверить, правильно ли я все усвоил, но я так понял, что условно-досрочно освобожденный должен свободно прожить в обществе по меньшей мере четыре года без каких-либо нарушений, прежде чем надзор будет снят. Однако приговор остается в силе до конца жизни, так что приговоренный к пожизненному заключению может быть возвращен в тюрьму в любой момент.

– Но Шарон, очевидно, обязана по закону сообщить своему куратору, что оказалась замешана – пусть даже сама она не виновна – в деле об убийстве? – спросила Кейт.

– Конечно, она должна бы так сделать, но если не сделала, управлению национальной службы исполнения наказаний все равно станет об этом известно, как только новость попадет в газеты. Шарон, кроме того, должна была бы сообщить им о смене места работы. Связывалась она со своим куратором или нет, на моей ответственности – сообщить службе надзора, а на их – уведомить министерство юстиции. Это службе надзора, а не полиции надлежит собирать и анализировать информацию и принимать решения о том, что необходимо сообщать министерству, а что – нет.

– Значит, мы им скажем, а сами ничего не станем делать, пока надзирательница Шарон не объявится? – спросила Кейт.

– Ясно, что надзирающий сотрудник обязательно должен присутствовать, когда мы станем опрашивать Шарон, это важно. И мне хотелось бы, чтобы это состоялось завтра, если удастся. Воскресенье не самый удобный день, чтобы все это организовать, но я, вероятно, смогу связаться с куратором Шарон через дежурного в министерстве юстиции. Позвоню сейчас Бентону. Нужно, чтобы за Шарон более тщательно наблюдали, но делать это необходимо с максимальной осторожностью. Пока я этим занимаюсь, Кейт, не могли бы вы продолжить разбираться с остальными папками здесь, в кабинете? Я позвоню снизу, из столовой. Это может потребовать некоторого времени.

Оставшись в одиночестве, Кейт снова взялась за ящики с папками. Она понимала, что Дэлглиш оставил ее одну, чтобы она могла работать без помех, и действительно, трудно было бы добросовестно разобраться в содержимом оставшихся ящиков, слушая при этом, о чем говорит по телефону Дэлглиш.

Полчаса спустя на лестнице раздались шаги Дэлглиша. Войдя в кабинет, он сказал:

– Получилось несколько быстрее, чем я опасался. Все-таки пришлось попрыгать через обычные обручи, но в конце концов я добрался до надзирающей сотрудницы. Некая миссис Мэдлин Рейнер. К счастью, она живет в Лондоне, и я застал ее, как раз когда она отправлялась на семейный ленч. Завтра она приедет в Уэрем утренним поездом, а я договорюсь с Бентоном, чтобы он ее встретил и привез прямо в Старый полицейский коттедж. Если удастся, я хотел бы, чтобы ее приезд остался никем не замечен. Кажется, она уверена, что Шарон не нуждается в особом надзоре и не представляет опасности, однако чем скорее она покинет Манор, тем лучше.

– Вы теперь предполагаете вернуться в Дорсет, сэр? – спросила Кейт.

– Нет. По поводу Шарон мы ничего не можем делать до тех пор, пока завтра не приедет миссис Рейнер. Мы поедем в Драфтон и выясним насчет той машины. Заберем с собой копию завещания, подборку статей о Шарон и статью о плагиате. Думаю, это все, если только вы еще чего-нибудь не нашли.

– Ничего для нас нового, сэр, – ответила Кейт. – Есть статья о крупных потерях во время краха синдикатов Ллойда в начале 1990-х. Мисс Крессет нам рассказала, что сэр Николас оказался в числе пострадавших и был вынужден продать Манор. А лучшие картины продавались по отдельности. Есть фотографии Манора и одна – сэра Николаса. Статья не особенно добра к пострадавшим в крахе Ллойда, но я не вижу, как она может быть правдоподобным мотивом для убийства. Мы знаем, что мисс Крессет не очень жаждала, чтобы мисс Грэдвин оказалась под одной с ней крышей. Мне приложить эту статью к отобранным бумагам?

– Да, думаю, нам нужно иметь все то из написанного Грэдвин, что имеет отношение к Манору. Но я согласен с вами. Статья о пострадавших в крахе Ллойда вряд ли могла послужить вероятным мотивом для чего-то более опасного, чем сдержанный прием, когда мисс Грэдвин приехала в Манор. Кажется, она размышляла о том, чтобы постепенно отказаться от журналистики и писать чью-то биографию. Может оказаться полезным поговорить с ее литагентом, но это подождет. Во всяком случае, Кейт, будьте добры, добавьте еще письма, имеющие отношение к делу, и нам надо написать список того, что мы отсюда забираем. Впрочем, это можно сделать и позже.

Дэлглиш достал из следственного чемоданчика пакет для вещдоков и аккуратно уложил бумаги, пока Кейт на кухне мыла кружку и стакан для зубных щеток, а затем быстро проверила, все ли из того, что она потревожила, возвращено на свои места. Снова оказавшись рядом с Дэлглишем, она почувствовала, что дом ему понравился, что он готов был поддаться соблазну снова взойти на крышу, что именно в таком свободном затворничестве он тоже мог бы счастливо жить и работать. Но она вздохнула с облегчением, выйдя наконец на Абсолюшн-элли, и молча смотрела, как он закрывает и на два ключа запирает темно-зеленую дверь.