Хотя Аделина не хуже моего слышала, что сказала крошка, она даже бровью не повела. Я разнервничался и говорил на повышенных тонах.

— Элизабет, если ты меня разыгрываешь, то это просто смешно и к тому ясе некрасиво с твоей стороны. Но если это не розыгрыш, тогда мой тебе совет — объяснись, и поживее, пожалей мои нервы!

— Да это совсем не розыгрыш, деда… Пьер пришел ко мне, и мы с ним довольно долго болтали.

— Как же он вошел?

— Через окно, само собой! Он не хотел тебя будить.

— Очень мило с его стороны! А Аделина спала в соседней комнате и ровным счетом ничего не слышала!

Экономка, припертая к стене, промолвила с большим достоинством:

— Разве я сказала, что ничего не слышала?

— Ну это уж слишком! Вы услышали ночью шум в комнате девочки и даже не пошевелились?

— А с чего вы взяли, что я не пошевелилась?

— Аделина! Кончайте надо мной издеваться!

— Я над вами и не собираюсь издеваться, доктор, но с тех пор как вы перешли во вражеский стан и стали пособником лжеправосудия — нет вам моего доверия!

— Я сам отвечаю за свои поступки и не собираюсь никому давать отчет! Но сейчас я с сожалением убеждаюсь, что напрасно вам так долго доверял! И это после стольких лет, проведенных под одной крышей!

— Доктор, если бы не Элизабет, я бы ушла от вас сию же секунду. Вы заявляете, что перестали мне доверять, а по-вашему, я что, вам верю?

— Запрещаю вам…

— Чувствам не прикажешь! Одним словом, вы нас предали, а посему я и не стала вас будить, когда Пьер с улицы окликнул малышку. Я как-то не мечтала, чтобы вы вызвали полицию. Против бедняги и так настроены все кругом, так чтобы еще и старые друзья его предали!

Полное поражение!

— Оставьте ваши соображения при себе, Аделина, и скажите наконец, что произошло!

— Сквозь сон я услышала ритурнель, которую Пьер всегда раньше насвистывал. Вошла в комнату Элизабет, а там окно открыто, ну я и помогла забраться нашему другу. Успокойтесь, никто его не видел.

— Слава богу! Что ему было нужно, Элизабет?

— Ничего… Просто ему хотелось пожить нормальной жизнью хотя бы чуть-чуть… Он рассказывал мне о тюрьме, о том, что ему пришлось вынести… Снова говорил о том, о чем писал в письме: лучше умереть, чем снова оказаться за решеткой, потому он и убежал. Только я боюсь, как бы он не перебил всех этих.

— Этих?

— Налье… своего начальника — банкира… того, кто одолжил ему машину… Вот только он пока еще не решил, что делать с Мадо.

— Какой ужас!

Аделина поинтересовалась:

— А что они натворили — это не ужас?

— Никто не имеет права строить из себя мстителя!

— Да, а палачом быть лучше?

— Элизабет, Пьер обещал еще появиться?

— Откуда ему знать, когда столько народу идет у него по пятам?

Я догадался, что больше мне из них ничего не вытянуть. Они сплотились против меня на почве безоговорочной преданности беглецу. Немного поколебавшись, я все же позвонил Лаволлону. Мне не хотелось быть сколько-нибудь причастным к готовящейся кровавой бане. Комиссар поблагодарил меня и пообещал прийти с минуты на минуту. И действительно, вскоре появился.

— Доктор, я в отчаянии. Еще раз спасибо, что предупредили. Может быть, благодаря вам мы и сумеем предотвратить чудовищное сведение счетов. Я могу поговорить с вашей Элизабет?

Я провел Лаволлона к малютке.

— Здравствуй, милая. Доктор рассказал мне о вашем ночном госте. Надеюсь, вы не очень перепугались?

— А с чего мне пугаться Пьера?

— Но ведь он… убийца!

— Так могут говорить те, кто его совсем не знает!

— Хорошо… Я пришел сюда не затем, чтобы обсуждать, виновен ли Турньяк, с излишне впечатлительной девчонкой. Но я хочу знать, он что, твердо решил расквитаться с виновниками, как он считает, своих злоключений?

— Да. Он повторил несколько раз, что будет скрываться, пока не перебьет господина Налье, господина Шапеза и господина Беду. С моей сестрой он пока ничего не решил. Может, он ее еще капельку любит?

— Понятия не имею, меня это не касается! Меня интересует, как он намерен осуществить свои преступные планы. Вам что-нибудь известно?

— Нет.

Лаволлон вышел из комнаты Элизабет и сообщил мне:

— Я не собираюсь поднимать шум и зря беспокоить возможные жертвы. Я займусь розыском, и, если он еще в городе, мы его изловим, мое вам слово!

На прощание комиссар протянул мне руку:

— Забудем прежние обиды, ведь теперь вы снова встали на путь законности, и спасибо за помощь!

Вернувшись к Элизабет, я поблагодарил ее за то, что она помогла полиции. Она ничего не ответила. А Аделина прошептала:

— По-моему, малышке вовсе не по вкусу тот род занятий, которым ее дед предается с некоторых пор.

— Плевать я хотел, Аделина, на то, что вы там думаете! Просто-напросто я не желаю, чтобы моя дочь совалась в эту грязную историю.

— Но из этого не следует, что она должна помогать полиции ловить безвинного человека.

— Безвинного? Что-то я в этом сомневаюсь!

— Я уже вам не удивляюсь…

— Невинные не удирают! Они просят друзей помочь и спокойно ждут, когда их попытки увенчаются успехом. Правда всегда в конце концов выходит наружу.

— Чаще всего посмертно.

Доведенный до отчаяния, я повернулся к экономке спиной, чтобы не наговорить слов, о которых потом придется жалеть, и обратился к девочке:

— Элизабет, когда человек начинает мстить, он опускается до своих обидчиков. Тебе не приходило в голову, что Пьер может быть виноватым? А что, если он потерял голову, мечтая разбогатеть, чтобы не потерять твою сестру?

— Но, деда, если он преступник, за что же ему мстить?

— Ну, например, после ареста у него мог помутиться рассудок. Пойми же наконец, преступление, совершенное им, столь противоречит его истинной натуре, что он просто отказывается сам в него поверить. И чтобы оправдаться в собственных глазах, переваливает все на других.

— Но почему именно на господ Налье, Шапеза, Беду и на Мадо?

— Полагаю, он с самого начала знал о связи твоей сестры и страхагента, ненавидел Шапеза за то, что тот не повышал его по службе, а в его воспаленном мозгу имя Беду связалось с его «автомобильным комплексом»: у него не было машины, чтобы покатать Мадо, а у Налье была. Все трудности и лишения, связанные с положением скромного клерка, из подсознания перешли в сознание, и он решил отомстить жизни, выбрав в жертвы известных тебе людей. Не можем же мы допустить, чтобы он убивал невинных людей, да к тому же еще и твою сестру. Ты, надеюсь, не забыла про Мадо?

Экономка сочла своим долгом заметить:

— Если вам угодно мое мнение, доктор, Мадо сама должна призадуматься.

— Я уже вам, Аделина, говорил, что прекрасно обойдусь без вашего мнения! И если вы будете продолжать пичкать Элизабет своими идиотскими советами, я буду вынужден запретить вам с ней общаться!

Малышка простонала:

— Нет, деда, ты никогда этого не сделаешь?!

— А вот поглядим!

— Я умру…

Совершенно очевидно, что мои слова не произвели ни малейшего впечатления на Элизабет и что они прекрасно спелись с Аделиной. Ревность, смешанная с гневом, привела меня в возбуждение, совершенно противопоказанное моему здоровью. Если бы я сейчас измерил себе давление, то цифры бы наверняка оказались рекордными, впрочем, я бы вполне обошелся и без рекордов. Чтобы привести себя в чувство, я решил прибегнуть к давнему, испытанному средству: поведать свои заботы городу. Мирные улицы, старые дома — свидетели почти легендарных для нас времен, и люди XX века действуют на меня умиротворяюще. Я успокаиваюсь при одном их виде. Я понимаю тщету мимолетных раздражений. И для того чтобы получить этот урок вечной мудрости, мне не надо брать в руки книгу. Но когда все идет вкривь и вкось, я захожу ненадолго в наш собор святой Сесили. Опускаюсь на стул, рассматриваю светлые своды, и итальянская живопись всегда согревает мне сердце. Разглядывая амвон, я размышляю о смиренном терпении старых мастеров. На этот раз свои получасовые медитации я завершил таким монологом:

— В сущности, ты, Жером, — круглый дурак. Не было у тебя забот, так на восьмом десятке они тебе понадобились? Ты не хуже моего знаешь, что твой мотор уже начал барахлить и может остановиться в любой момент, так с какой стати ты полез в чужие дела? Удочерение девочки — лучший поступок в твоей жизни. Все, бал окончен, Жером. Ты уже не живешь, а доживаешь. Здесь, в этом месте, ты бы мог вспомнить, что только вера еще что-то значит, а не рассудок и не расчеты. Умственные способности Элизабет и Аделины куда скромнее, чем твои, но они верят в отверженную доброту, в поруганную невинность, и никто на свете не заставит их отречься от истины, как они ее понимают. А что, если они правы, Жером? Вспомни, кто Мадо и кто Пьер? Кому из двоих верить? Взгляд полицейских — невиновным незачем бежать — это взгляд гражданина, свободного в поступках и выборе. Весь опыт Гажубера и Лаволлона несопоставим с отчаянием несчастного, расплачивающегося за чужие грехи. Полицейские слишком многое знают, слишком многое помнят, для того чтобы оценить чистоту, а малышка и экономка не знают почти ничего, зато их взгляд свеж и ясен. Нет, Жером, они правильно смотрят на вещи, они ближе к истине.

Едва я ступил на паперть, как с тихим миром грез было покончено — я оказался снова в мире людей, но теперь был полон решимости бороться за Пьера Турньяка. Только я пришел к этому выводу, как на меня снизошел покой, а вместе с ним уверенность и мужество. Я знал, что вместе с Элизабет и Аделиной мы создадим несокрушимую гвардию, которая до последнего будет защищать невинного беглеца.

Мне понадобилось время, чтобы понять, насколько был взволнован город. Конечно, чужак или недавний обитатель ничего бы и не заметили, но для меня Альби — живое существо с бьющимся сердцем, и я как врач узнаю о его работе, вслушиваясь в уличные шумы и доносящиеся из домов звуки. Я слежу за его дыханием даже по ночам. Выйдя на Ратушную улицу, я почувствовал себя так странно, что начал приглядываться к поведению сограждан, попадавшихся мне на пути, и вынужден был отметить, что альбигойцев охватила лихорадка: они останавливались посреди улицы и пускались в бурные дискуссии, помогая себе выразительными жестами. Из случайно донесшейся до меня реплики я понял, что речь шла о появлении в городе Пьера Турньяка и о его темных планах. У меня на душе посветлело: итак, наказание началось!

На площади Виган я зашел в красивое современное кафе — гордость нашего города. Решившись нарушить свой режим и воспользовавшись тем, что Аделина меня не видит, я заказал себе портвейн. Зал был полон, гул стоял изрядный. Это жужжание всегда напоминает мне пчелиный рой за работой. Вероятно, никто бы меня и не заметил, если бы не один дальний знакомый, которому взбрело в голову громко со мной поздороваться:

— Здравствуйте, доктор Бовуазен!

Потом я рассудил, что он специально решил привлечь ко мне всеобщее внимание. Иначе зачем он назвал меня по фамилии, мог бы ограничиться и просто «доктор». Как бы то ни было, но его приветствие прервало все разговоры, и к своему столику я шел в гробовой тишине под обстрелом дюжины пар глаз. Положение малоприятное, и я не знал, какой тактики придерживаться. К счастью, прелестнейшая девочка подошла ко мне за заказом, и жизнь вернулась в свое русло. Но у меня не было никаких сомнений, что моя персона стала главным предметом всех разговоров. Меня разглядывали, за мной подсматривали. Наконец один из посетителей набрался храбрости. Это был мой давний пациент. Он подошел ко мне засвидетельствовать свое почтение и заметил, что я не часто захожу в кафе. Я же сослался на возраст и здоровье. Он не столько слушал меня, сколько обдумывал, как бы задать вопрос, который так и вертелся у него на языке. В конце концов он рискнул:

— Доктор, говорят, в городе появился Турньяк.

— Я слышал.

— Кажется, вы его видели?

— Это не соответствует действительности.

— Говорят, он собирается мстить.

— Кто знает, что творится в душе человека, который считает, что его осудили несправедливо?

— Но вы-то, доктор, считаете его невиновным?

— Я не считаю, я знаю точно.

— Да?

Я встал и улыбнулся.

— Но это мое личное мнение.

Не успел я закрыть за собой дверь, как моего интервьюера обступили со всех сторон.

На Старом мосту я столкнулся с моей экономкой, которая пыталась пройти мимо, глядя прямо перед собой. Когда мы поравнялись, я схватил ее за руку.

— Аделина…

Лицо ее казалось высеченным из мрамора.

— Аделина, мы тридцать лет прожили душа в душу, зачем же нам ссориться теперь?

— В предыдущие тридцать лет вы меня ни разу не оскорбили!

— Не преувеличивайте, Аделина, я и не думал вас оскорблять!

— По-вашему, заявление, что я порчу ребенка, это не оскорбление?

— Никогда я не говорил, что вы портите ребенка!

— Ну почти так!

— Разве, Аделина?

— Пока вы не извинитесь передо мной, миру не бывать!

— Хорошо, считайте, что я извинился.

— От всего сердца?

— От всего сердца.

Она подозрительно взглянула на меня.

— Что-то я не уверена, что доктор говорит искренне. С чего это вдруг вы передумали?

— У меня есть на то свои резоны.

— И какие же?

— Да ведь я вас люблю, ваше упрямство!

— Вы с вашей лестью…

— Вы что, хотите, чтобы я на коленях молил вас о прощении?

— Нет, но вы должны, не сходя с места, поклясться, что никогда не разлучите меня с Элизабет!

— Аделина, у вас с возрастом мозги съехали набекрень. Да у меня и в мыслях не было разлучать вас с Элизабет. Но я и сейчас считаю, что вы не должны были оставлять ее одну.

Экономка слегка ухмыльнулась.

— Не волнуйтесь, она ничем не рискует.

— Почему?

— Сами увидите.

И я действительно увидел. На улице Танда под моими окнами расхаживал полицейский. Лаволлон времени не терял.

* * *

Аделина приготовила карамельное пирожное — любимый десерт Элизабет. Это одно из самых ненавистных мне блюд, но с тех пор, как девочка переселилась к нам, потакание моим вкусам отошло у экономки на второй план.

Пока они ели, я самым невинным тоном сообщил:

— Я тут был в городе, и у меня создалось впечатление, что все или почти все в курсе ночных событий. Вряд ли Лаволлон раструбил эту новость. Тогда кто же? У вас нет никаких соображений на сей счет, Аделина?

— У меня?

Вопрос прозвучал так фальшиво, что без дальнейших объяснений я понял, что она прикидывается.

— Вы случайно не рассказали никому из ваших приятельниц?

— Вполне возможно.

— Значит, они поспешили поделиться с кем только могли, ну а потом… Короче, полгорода уже проинформировано, и вряд ли комиссар порадуется вашей инициативе.

Едва я договорил, как в дверь громко постучали. Я заметил:

— Не удивлюсь, если это он сам собственной персоной.

Но это был не Лаволлон, а Мадо. Мне показалось, что она тронулась. Не успев перевести дыхания, она забормотала:

— Мне сказали… что Пьер… приходил сюда… сегодня… сегодня ночью?

Я не без удовольствия взирал на ее растерянность.

— Так и есть.

— И вы… вы с ним говорили?

— Нет, не я, а Элизабет.

Она жалобно подступилась к сестре.

— Он говорил тебе… обо… обо мне?

— Не только о тебе, но и о Налье, Шапезе и Беду.

— Но… почему?

— Потому что он считает вас всех сообщниками.

— Боже мой! Неправда! Надо ему объяснить, что это неправда!

Будь она ни при чем, ей бы впору удивиться, что ее имя упомянуто вместе с именами двух почтенных буржуа, которых никто пока и не думал ни в чем подозревать. Мадо явно врала. Она была посвящена в план ограбления. Теперь я убедился в ее причастности и в невиновности Пьера.

— Вот и надо сказать об этом ему.

— Если бы я знала, как его найти…

Элизабет тверда заявила:

— Где он прячется, не знает никто.

— И даже ты не знаешь?

— Даже я. Понимаешь, Мадо, Пьер больше никому не верит… Представь себя на его месте… Все его предали.

— Но я не виновата.

Она расплакалась, и от слез потек весь ее макияж. Вид у нее стал ужасающий.

— Умоляю тебя, Элизабет… Что ты намерена делать?

Ответ — безжалостный, хотя и якобы сочувственный — сразил ее наповал:

— Мне страшно за его обидчиков…

Та завопила:

— Я не хочу! Не хочу! Не хочу!

Опасаясь истерики, я помог Аделине усадить Мадо в кресло и попытался успокоить, но она и слушать ничего не желала. Она рыдала, икала и брызгала слюной.

— Нужно его арестовать! Нужно ему помешать! Какой кошмар!..

Элизабет, мило улыбаясь, продолжала:

— Он еще не до конца уверился, что ты была в сговоре с ними, Мадо.

Старшая сестра рухнула на колени перед младшей и схватила ее за руки.

— Умоляю тебя… Скажи ему, что он ошибается… Я здесь совсем ни при чем… я бы точно вышла за него, если бы его не арестовали…

— Я никогда не буду врать Пьеру.

Мадо кинулась ко мне за помощью:

— Доктор, прошу вас, спасите меня…

— Сначала поклянитесь, что вы не виноваты в том, в чем вас подозревает Пьер.

— Клянусь!

— А другие?

— Не знаю.

При случае прелестная Мадо готова была заложить своих друзей.

— Вы должны предупредить Налье.

— К сожалению, его нет в городе. Его вызвали в дирекцию, в Тулузу. Он должен вернуться только завтра.

Наконец она с распухшим лицом и блуждающим взглядом удалилась, и Аделина обратилась ко мне:

— Доктор по-прежнему убежден в виновности Пьера?

* * *

Подобно всем простофилям на свете, я мечтал лишь об отмщении тем, кто ввел меня в заблуждение. Я с головой ушел в интриги Элизабет и Аделины. Я старался изо всех сил заслужить прощение за свою близорукость и сожалел, что Налье отлучился. То-то бы я нагнал на него страха. Но оставались еще Беду и Шапез. Подобно командору, я отправился на поиски своего Дон Жуана.

Беду сидел в своем скромном кабинетике на задворках склада, чудовищно обставленном достойными образчиками административного стиля кануна первой мировой войны. Он встретил меня приветливо.

— Не ждал, доктор, но очень рад вашему приходу.

— Очень мило с вашей стороны.

— Садитесь в это кресло, оно вроде бы поудобнее других. Ужасная обстановка, да? Я-то уже привык… Тут жил и работал мой отец. И потом, не знаю, как вы, но я считаю, что уродство успокаивает и внушает доверие. Когда поставщики заходят сюда, им сразу ясно, что я их денег на ветер не бросаю. А служащим не с руки просить прибавки к жалованью, когда они видят, чем я довольствуюсь. Коммерция — это прежде всего психология. Но я думаю, вы, доктор, пришли не для того, чтобы выслушивать мою болтовню. Чем обязан вашему визиту?

— Симпатии к вам.

— Да что вы говорите…

— И беспокойству, такие, знаете ли, дела творятся…

От веселья не осталось и следа.

— Какие еще дела?

— Вы слышали, что Турньяк сбежал из тюрьмы?

— Да, конечно… Но он, вероятно, погиб, иначе бы полиция его уже поймала.

— Он в Альби.

— В Альби?

— В городе только об этом и речь.

— Я с утра не выходил. А потом, какое мне дело, что бедняга вернулся в родные места? Значит, его быстрее схватят. Если бы я его встретил, я бы…

— Думаю, вам представится случай, дорогой Беду.

— Да, а почему?

— Даже боюсь вам говорить, настолько это чудовищно.

— Ну говорите же!

— Этой ночью Турньяк был у меня.

— У вас!

— Без моего ведома… Он забрался в окно к моей дочери-калеке. Они были очень дружны до известных вам событий.

— Да, да, и что же?

Он забеспокоился.

— И он сказал Элизабет, что собирается вас навестить.

— Черт возьми! С какой стати?

— Он намерен вас убить.

— Что-о-о!

Он вскочил, и я увидел, как побелели его пальцы, вцепившиеся в линейку, которой он до того поигрывал.

— Да я… я полагаю… что вы… вы, наверно… шутите, доктор?

— Подобное предположение для меня оскорбительно!

— Но он что, с ума сошел, что ли?

— Он рассказал малышке, что вы были в сговоре с налетчиком и получили часть украденных денег.

— Это клевета! Самая настоящая клевета!

— Еще он сказал, что вы предупредили налетчика, когда Турньяк отвез машину назад в гараж, и поэтому преступник сумел воспользоваться ею и тем самым скомпрометировал Турньяка.

— Послушайте, доктор, вы-то не верите в эти бредни?

— Конечно, нет, но я решил вас предупредить. Мне бы не хотелось, чтобы с вами что-то случилось.

— Спасибо… Но позвольте заметить, вам бы следовало известить полицию.

— Уже известил, друг мой. Но опасаюсь, что комиссар Лаволлон не принял его угрозы всерьез, вот почему я счел необходимым поговорить с вами. Я исполнил свой долг и теперь с вашего позволения удаляюсь.

— Ах да… До свидания, доктор… Благодарю вас за ваши хлопоты, за то, что вы передали мне его беспочвенные и абсурдные угрозы…

Я был неумолим.

— Для мстителя они отнюдь не абсурдны!

Вдохнув свежего воздуха, я сказал себе, что добрейшего господина Беду, с легкостью отправившего человека на каторгу ради прекрасных глаз своей подружки, ждет тяжелый вечер и бессонная ночь. Пьеру не спалось, так почему же истинные виновники должны безмятежно почивать?

* * *

По нервозности Шапеза, по его срывающемуся голосу я тут же понял, что его уже посвятили в происходящее. Отчего бы Беду стал ему звонить? Если банкир не являлся его сообщником, у него не было бы никакого резона. Чем дальше, тем больше надежных, неоспоримых доказательств: гнев Налье, ужас Мадо, страх Беду, нервозность Шапеза. Банкир напустил на себя игривость.

— Ну что, доктор, вы, наверно, пришли сообщить, что Турньяк покушается и на мою жизнь тоже?

— Видимо, Беду поведал вам о нашем разговоре?

— Только что. Я повесил трубку, когда мне сообщили о вашем приходе.

— А зачем?

— Простите?

— Почему Беду счел нужным сообщить вам о моем демарше, который в общем и целом вас никак не затрагивает?

— Но, доктор…

— Разве что он решил, будто и вы на мушке?

— А я действительно на мушке?

— Да.

— Ах… Это сказал Турньяк?

— Да.

— И он собирается меня убить?

— Да.

Ему никак не удавалось зажечь сигарету, так дрожали его руки.

— Примите успокоительное. Мой вам совет.

— Вы не знаете, почему он меня так ненавидит?

— Знаю, но должен заметить, что не верю ему ни на йоту. На мой взгляд, Турньяк спятил. Пребывание в тюрьме его доконало.

Улыбка у банкира была жалкая.

— Но сумасшедший, одержимый манией убийства и разгуливающий на свободе, ничуть не безопаснее убийцы, действующего сознательно.

— Вот именно.

— Так в чем же может обвинить меня парень, которого я искренне любил и защищал как мог?

— В соучастии в ограблении. И в том, что упекли его в тюрьму.

— Он рехнулся! Я что, обокрал самого себя?

— Да, чтобы получить страховку.

— В жизни никто не поверит в подобную чепуху! Зачем мне было изображать из себя гангстера?

— По словам Турньяка, чтобы расплатиться с карточными долгами, которые числятся за вами в игорных домах Тулузы.

Теперь банкир напоминал боксера, пропустившего сильнейший удар противника и раскачивающегося посреди ринга, не соображая, где он и кто он.

— Ложь… глупейшая ложь…

— Он клялся, что переписал номера краденных купюр, а вы забрали список, ведь ключ от сейфа был только у вас двоих.

— Не мне вам, доктор, говорить, что все это досужий вымысел больного воображения.

— Ну разумеется.

— Как вы считаете, я должен поставить в известность комиссара Лаволлона?

— Я уже позаботился.

— А он даже не почесался!

— Действительно, он, кажется, не собирается ничего предпринимать. По крайней мере, насколько я знаю. Ведь он не обязан посвящать меня в свои планы.

— Но слушайте! Он же мог меня предупредить! Что бы вы стали делать на моем месте?

— Я был бы очень внимателен.

— Что вы имеете в виду конкретно?

— Не открывайте дверь, не убедившись, кто за ней стоит… Оглядывайтесь на улице — кто идет у вас за спиной, кто впереди. Не выходите на улицу после наступления темноты.

— Это не так просто.

— Но умереть тоже нелегко.

Последняя реплика его доконала. Я вышел, и он не обратил на меня никакого внимания.

* * *

Вечером того же дня страх сковал Альби.

Когда я в прежние времена заходил в комнату к больному, я ощущал присутствие смерти. Долгие годы врачебной практики выработали у меня особое чутье, позволяющее угадывать приближение мрачной гостьи. Должен сознаться, мне самому этот талант был в тягость. Но с тех пор как я ушел от дел, у меня не было случая вспомнить о своем сверхъестественном даре. Однако сегодня, открыв окно в сумерках, заволакивающих дымкой предметы, смягчающих краски, превращающих Тарн в муаровую ленту, а собор и дворец Берби в розовую массу с неясными очертаниями, я вновь узнал этот странный, издавна меня преследующий запах. Город дышал, словно больной в горячке. Но я знал, что в Альби прокралась не смерть, а страх, подогнанный по росту современного человека, то есть поделенный на эгоизм каждого. По всей вероятности, он нисколько не похож на страх былых эпох, когда горожане, сбившись в толпу, с одинаковым замиранием сердца вслушивались, не донесет ли ветер шаги крестоносцев Симона де Монфора.

Страх, конечно, породили тревожные рассказы Мадо, Беду и Шапеза. В общем-то альбигойцам была довольно безразлична судьба этой троицы, но у тех, кто знал Турньяка, кто следил за его процессом, совесть была нечиста. Я бы сравнил их — оставив в стороне вопрос о масштабе соответствующих событий, — со свидетелями судилища Пилата и освобождения Вараввы, которым так никогда и не удалось отделаться ни от стыда, ни от угрызений совести, ведь они даже боялись высказать их вслух.

Многим более или менее далеким знакомым Пьера Турньяка, питавшим к нему уважение, приходилось сейчас задаваться вопросом, до конца ли они исполнили свой долг, не отступили ли они трусливо перед велениями совести.

Городу нездоровилось. Прислонившись к окну в кабинете, я вслушивался, как разворачивается внутренняя борьба. Мне не было жаль моего города. Быть может, потому, что я и сам на какое-то время поддался общему слабоволию и малодушию. Ведь человеку свойственно находить себе оправдания за чужой счет. Не знаю, чего было больше — бессознательности или цинизма, но я, во всяком случае, отправился спать в полном душевном покое.

* * *

Я еще спал, когда Аделина вошла и стала трясти меня — я ненавижу, когда меня трясут, потому что у меня немедленно начинается мигрень. Как бы ни был глубок и спокоен мой сон, перед хваткой моей экономки ему не устоять. Я с трудом сел в постели.

— А? Что? В чем дело? Который час?

— Без четверти девять.

— С ума сошли будить меня в такую рань?

— Это не я.

— Как это не вы?

— Комиссар Лаволлон.

— Коми… Он сказал, что ему нужно?

— Нет, но настроение у него скверное.

— Тем лучше!

— Что?

— Поймай он Пьера, у него было бы хорошее настроение.

— В любом случае вам надо подниматься, и побыстрее. Он не собирается долго ждать и заявил, что, если вы через пять минут не доберетесь до него в ваш кабинет, он сам вынет вас из постели.

Я бы не сказал, что я по натуре уступчив, к тому же не люблю, чтобы кто-нибудь покушался на мою свободу. Методы полицейского пришлись мне не по вкусу. Окончательно привела меня в чувство ярость, и, обретя угасший было пыл, я спрыгнул на коврик, позабыв, правда, что сплю в одной пижамной куртке, к счастью, довольно длинной. Сконфуженный, я принес экономке свои извинения, а она протянула мне мой халат, прибавив с жалостью, жестоко меня уязвившей:

— Ах ты Боже мой! Что за церемонии! Я и так знаю вас вдоль и поперек. Да и чем таким вы можете удивить?

Вот отчего я открыл дверь кабинета с твердым намерением добиться от Лаволлона, не сошел ли он с ума и с какой стати он будит меня ни свет, ни заря… и неужели у него нет дел поважнее, чем морочить голову честным людям. Но гость перебежал мне дорогу, тут же взяв инициативу в свои руки.

— Вот и вы! Ну как, довольны собой, доктор? Если да, то заявляю вам — рано радоваться!

Признаюсь, своим выпадом он выбил меня из седла. Я решил призвать на помощь иронию.

— Не знаю, зачем вы пришли, глубокоуважаемый комиссар, но вам необходимо срочно показаться врачу. Давайте я смерю вам давление.

Но я, кажется, не достиг своей цели, потому что он сухо парировал:

— Мне шутить некогда, доктор.

— Однако воспитанный человек всегда найдет время выказать свое почтение осчастливленному визитом хозяину.

— По-моему, я был достаточно вежлив, черт побери!

— Смотря на чей взгляд!

— Доктор, вы совсем потеряли голову.

— Не угодно ли вам выразиться яснее?

— Куда уж яснее. Яснее будет, если я передам ваше дело в уголовный суд.

— Гляди-ка, а говорили, что вам и пошутить-то некогда!

— Я шутить не намерен!

Комиссар и впрямь был вне себя. Поэтому он подошел ко мне вплотную и заорал прямо в лицо:

— Вам известно, что я отвечаю за порядок в городе?

— А что, я как-то его ненароком нарушил?

— Ненароком? Отнюдь, скорее умышленно!

— Вам не кажется, что вы несколько преувеличиваете?

— Преувеличиваю? Я тут со всей возможной осторожностью занимаюсь розысками Турньяка, чтобы никак не растревожить население, а в это время кумушки с кошелками носятся по городу и каркают о надвигающейся резне. Но вам все мало, вы вламываетесь к Беду, Шапезу и под предлогом, будто хотите их предостеречь, нагоняете на них такого страху, что они баррикадируются в своих квартирах и не подпускают никого на пушечный выстрел. У их жен ум за разум заходит, они обрывают мой телефон, пытаясь понять хоть что-нибудь! Но и это еще не все! Вы так преуспели в своей подрывной деятельности, что все альбигойцы до единого превратились в ищеек и вынюхивают беглеца! Мои люди не знают, за что хвататься! В комиссариате не осталось ни одного человека, потому что все мечутся по городу, и всюду то же безумие! Не говоря уж об остряках, которые углядели Турньяка в сутане или полицейской форме, регулирующего уличное движение!

Произнеся эту длиннейшую филиппику на одном дыхании, Лаволлон в полном измождении рухнул в кресло и стал отирать носовым платком лоб.

— Если так будет продолжаться, мне придется вызывать на подмогу префекта и все полицейские силы департамента…

— И тогда Турньяка выловят побыстрее, да?

Он взвился, видимо, силы вернулись к нему.

— Нет, мы его не поймаем! И знаете почему? Потому что в Альби его нет!

— А письмо?

— Для отвода глаз! Он расписал, как собирается всем мстить, только чтобы отвлечь наше внимание, а сам в это время дал деру! Может, он уже в Испании!

— Да вы оптимист, как я погляжу!

— Оптимист! Вот именно, что оптимист! Если так пойдет дело, то надо мной будет потешаться не только все население, но и начальство. Дадут пинка под зад и отправят дослуживать к черту на кулички!

— Мне было бы очень вас жаль!

— Вы лжете!

— Комиссар, вы забываетесь!

— Потому что говорю правду? Ведь так оно и есть! Вопреки всякой вероятности, несмотря на решение суда, вы не пожелали смириться с мыслью, что Турньяк — преступник, и теперь пытаетесь отомстить за него самым отвратительным образом. Вот вам мое мнение! Подобное поведение недостойно человека, пользовавшегося до сих пор всеобщим — и моим тоже — уважением!

— Я от вас своих взглядов никогда не скрывал.

— Вы не имеете права выступать с ними публично!

— Насколько я помню, в Декларации прав человека сказано, что любой гражданин имеет право высказывать свое мнение!

Лаволлон был уже на грани апоплексического удара, но тут в комнату вошла Аделина и объявила:

— Почтальон принес письмо для Элизабет. Отдавать ей?

— Что за письмо?

— Судя по почерку, от Пьера Турньяка.

Комиссар вырвал письмо из рук экономки, а та прокомментировала это так:

— Ну и странные же манеры у нынешних полицейских!

Она очень тихо вышла из комнаты, бесшумно закрыла за собой дверь, чем весьма меня поразила. А Лаволлон тем временем, нимало не обратив внимания на ее реплику, читал письмо, которым овладел столь предосудительным образом. Он поднял голову, поглядел на меня незрячими глазами и произнес бесцветным голосом:

— Небось придется у вас прощения просить?

Тут я отобрал у него письмо, он, правда, и не пытался сопротивляться, и я прочел:

«Моя маленькая Элизабет!

Это письмо последнее. Думаю, завтра дело будет сделано… Я убью Беду, Шапеза и Налье… По зрелом размышлении полагаю, что та же судьба ждет и Мадо. Она не имеет права жить после того, что она устроила со мной. Ее с «женишком» я оставлю напоследок, чтобы они успели вдосталь помучиться. Но я их не переживу, Элизабет. Я уже тебе писал, что ни за что не вернусь в тюрьму. Если меня не застрелят полицейские, я сам брошусь в Тарн. Прощай, Элизабет. Не прошу, чтобы ты меня позабыла, потому что знаю, что ты не забудешь меня никогда. Твой друг.

Пьер Турньяк».

У меня перехватило в горле.

— Наконец все встало на свои места.

— Да… Где же мерзавец мог спрятаться? На письме стоит вчерашнее число, и опущено оно в Альби.

Он смотрит на меня странновато, и я понимаю, к чему он клонит.

— Если вы думаете, что я его прячу у себя, то вы заблуждаетесь. Но если вы сомневаетесь, можете перевернуть весь дом вверх дном.

— Нет смысла… Вы, конечно, сколько угодно можете изображать из себя Дон Кихота, но известные границы вы переступать не станете. Пойду соберу своих людей. Нужно во что бы то ни стало помешать планам Турньяка, я должен сам предупредить тех, кого этот псих выбрал себе в жертвы. И я отдам приказ, чтобы в него стреляли без предупреждения. До скорого, доктор, увидимся, когда кончится этот кошмар! Извините за вторжение. В конце концов вы с вашей инициативой опередили меня и, кто знает, быть может, спасли жизнь несчастным.

Несчастным!.. Что за чепуху мелет этот Лаволлон!

* * *

Точно боевой петух, который, складывая растрепанные в сражении перья, возвращается в свою клетку, так и я, радостно насвистывая, пошел к Элизабет и Аделине. Снова мне удалось одержать верх над Лаволлоном, что наполняло меня тщеславием, которое я и не пытался скрыть. Я как-то упустил из виду, что своей победой обязан прежде всего удачно подоспевшему письму Пьера.

Элизабет помогала экономке готовить обед. Аделина, продолжая помешивать какое-то варево в кастрюльке, моей ровеснице, осведомилась:

— Ушел ваш полоумный?

— Да еще и извинился!

— Все ж таки!

И она принялась с удвоенной силой орудовать деревянной мешалкой. Я устроился рядом с малышкой, которую вместе с креслом пододвинули к столу, чтобы она могла чистить картошку, которую наша повариха обжарит в гусином жире.

— Аделина?

— Да, доктор.

— Одно мне так и неясно.

— Что именно?

— В прошлый раз, когда я собирался отнести письмо Пьера в полицию, вы заявили, что я превышаю свои полномочия, забирая у Элизабет принадлежащую ей вещь. А теперь вы приносите адресованное моей дочери послание, заранее зная, что Лаволлон станет его читать?

Экономка снизошла до меня и, уперев руки в боки, с вечной мешалкой в руке, принялась втолковывать:

— Я поняла, что у вас почва уходит из-под ног и вам не поздоровится, но в это время как раз подошел почтальон. Письмо было настоящим подарком судьбы, и им вполне можно было заткнуть рот вашему обидчику. Я спросила разрешения у малышки, она согласилась.

— С вашей стороны это было рискованно, Аделина. А если бы Пьер написал, где он скрывается?

— Нет, быть того не могло.

— Почему?

— Он же еще не знал, что вы стали на его сторону, зато он точно знал, что вы прочтете письмо.

Я бросил на экономку строгий взгляд.

— И как же это вы могли слышать, о чем мы говорим с Лаволлоном?

Она пожала плечами.

— Как-как, у двери!

С этими словами она вновь углубилась в свою кастрюлю, а Элизабет рассмеялась.

— Дидина — твой ангел-хранитель, деда.

Я так рад был услышать смех крошки, что не мог позволить себе в ее присутствии оспаривать роль Аделины как моей защитницы, тем более что так оно и есть.

Я выжидаю некоторое время, чтобы наконец задать вопрос, не дающий мне покоя с ухода Лаволлона:

— Что же нам теперь делать?

Элизабет на это отвечает:

— В каком смысле?

— В смысле Пьера.

— А что мы должны делать?

— Если только это в наших силах, мы должны расстроить его убийственные планы.

Тут подключается и экономка:

— И как, интересно, вы собираетесь это сделать?

— Не знаю.

— Жребий брошен… И да свершит он написанное ему на роду!

— Нет, Аделина… Сейчас общественное мнение на стороне Пьера… Люди призадумались: был ли справедливым вынесенный приговор… Если он сдастся полиции, разумеется, никого не убивая, то, возможно, ему удастся привлечь к себе внимание прессы и добиться повторного рассмотрения дела. Комиссар Гажубер с удовольствием подключится, если представится случай. Но если Пьер переступит черту, то он вызовет всеобщий страх, отвращение, для него все будет кончено.

— Мы ничего не можем поделать.

— Надо постараться предупредить его, предостеречь.

— Но как?

— А что, если поместить объявление в газете?

— Вряд ли ему придет в голову читать газету.

— А я так не думаю. Надо попробовать.

Элизабет пытается меня успокоить:

— Деда, я уверена, Пьер никого не будет убивать.

— И мне бы хотелось так думать.

— Если бы ты хорошо его знал, ты бы не сомневался.

— Но, дорогая, вспомни, что ты говорила Мадо…

— Но я просто хотела ее напугать, чтобы она навела страх и на других, в общем, наказать их всех.

У меня недостало сил ее ругать, ведь и я действовал так же.

— Почему ты полагаешь, что он не выполнит свои жуткие угрозы?

Она улыбается своей очаровательной улыбкой:

— Он просто на это не способен, бедняга.