Я человек по натуре мирный, и насилие любого рода мне всегда было отвратительно. Главенство мускульной силы над разумом — это сознательный отказ от всего, чем мы вправе гордиться. Панический страх, который я напустил на главных участников драмы, казался мне достаточным наказанием. Я вовсе не стремился к тому, чтобы история завершилась потоком крови. Как только Турньяк вновь окажется в руках правосудия, я создам комитет в его защиту, подготовлю общественное мнение, вручу Гажу беру все сведения, которые помогут отработать новые версии. Я продолжал надеяться, что справедливость наконец восторжествует. Вот почему мне очень бы хотелось разделять уверенность Элизабет, но, увы, она слишком плохо знала людей, ей было неведомо, на что может толкнуть человека страсть. Я лег спать, полный тяжелых предчувствий.

* * *

Утром я выждал время, чтобы было удобно позвонить комиссару Лаволлону. Я боялся услышать, что счет убийствам уже открыт. И немного успокоился, когда он мне ответил:

— Не волнуйтесь, доктор. Ничего страшного не случилось. Я уже удостоверился, что возможные жертвы покушения пребывают в полном здравии, хотя и не сказал бы, что разговаривают они излишне вежливо.

— Тем лучше!

У него тоже немного отлегло от сердца, поэтому он позволил себе пошутить:

— Ну что, доктор, за последние часы ваша вера в невиновность Турньяка, должно быть, пошатнулась?

— Напротив, дорогой друг. Я верю в нее все больше, по я не хочу, чтобы она была подкреплена убийством.

— Должен признаться, никогда бы не подумал, что вы в вашем возрасте сумели сохранить молодой задор. Поздравляю. Но, к сожалению, с моим профессиональным опытом трудно лелеять детские иллюзии. Кому, как не мне, знать, что нет на свете существа более хитрого, злого и порочного, чем человек. Вот почему, доктор, удостоверившись, что ночь прошла спокойно, еще раз все обдумав, я пришел к выводу, что наш мнимый простофиля Пьер Турньяк водит нас за нос. Может, он и был в Альби, может, и виделся с вашей дочерью, но все это, как и письма, только для отвода глаз. Не исключаю, что ему хотелось еще раз повидаться с Элизабет, возможно, любовь к ней — последнее светлое пятно в его преступной душе. Еще более вероятно, что в действительности он объявился в городе ради того, чтобы перепрятать награбленное в надежное место. Как бы то ни было, своими угрозами он отвлек наше внимание, мобилизовал полицию и безо всякого труда смылся. Обдурил нас, как детей, извините за выражение. Нам остается лишь делать хорошую мину при плохой игре, пускай другие ловят Пьера Турньяка, а я хочу пригласить вас поужинать сегодня в «Харчевню святого Антония», у нашего дорогого Жака Рие. Договорились?

— Почему бы и нет?

— Итак, до вечера, до восьми.

— До вечера, комиссар.

Я пребывал в состоянии эйфории весь день. Я играл в карты с Элизабет, рассказывал всякие забавные истории Аделине (и даже сумел в конце концов ее рассмешить.) Так что мы провели несколько приятных часов в полной гармонии. Даже мое заявление о вечерних планах не встретило серьезного отпора со стороны экономки, она лишь коротенько напомнила мне список блюд и напитков, к которым я не имел права прикасаться. Она выполняла свой долг, но без особой настойчивости, поскольку догадывалась, что я вряд ли прислушаюсь к ее указаниям.

Удалившись в кабинет немного передохнуть, я оперся на подоконник и вдруг почувствовал, что тревога вновь подкрадывается ко мне. А если Лаволлон ошибался? Если Пьер притаился в темном закоулке старого города и только выжидает время, чтобы нанести удар? Или, может, просто напуганный устроенной на него охотой, забился в угол и, точно раненый зверь, дрожит, слыша, как приближается лай натравленной на него своры? Мысль эта была мне невыносима, и я поспешил выйти из дому.

Кажется, я прочесал весь старый город, не столько рассчитывая встретить Пьера, сколько надеясь, что, увидев меня, он обратится ко мне за помощью. Я никого не встретил, никто меня не остановил. В изнеможении от своих бесплодных поисков я случайно вышел к собору и поспешил войти в последний приют моего отчаяния. Мой взгляд блуждал по цветным отсветам картин, я погрузился в молчаливое царство покоя, мира, незыблемости.

Я был невольно поражен разительным сходством профиля ближайшей ко мне святой и Элизабет. Это наблюдение вернуло меня к тревогам сегодняшнего дня. Конечно, я боялся за Пьера, но еще больше я опасался того, какое впечатление произведет известие о его преступлениях, аресте или гибели на мою столь ранимую доченьку. Она к нему очень привязалась, потому что, несмотря на свой возраст, он остался в душе простодушным и чистым ребенком. Он был для нее прежде всего другом, негаданным подарком судьбы. Отсюда и ненависть к Мадо, чьи капризы и бесчестность лишили ее главного смысла жизни. Элизабет, без сомнения, любит меня, столь же нежна она и с Аделиной, но все-таки мы с экономкой принадлежим миру взрослых, а наводить с ним мосты ребенку очень непросто. Пьер как раз и был таким мостиком, он был куда ближе к детям, чем к взрослым мужам. Мне кажется, Элизабет не так мучилась своим увечьем, потому что надеялась жить у сестры, рядом с Пьером. Когда Мадо заявила, что не возьмет младшую сестру, жизнь для малышки потеряла всякий смысл. Нам с Аделиной с трудом удалось спасти ее от нее же самой. Я вполголоса вознес Господу молитву, прося его сжалиться над моей многострадальной дочерью.

На улице Вердюс я почувствовал, что выбит из колеи.

Мне срочно надо принять что-нибудь покрепче. Я вошел в первое попавшееся бистро и заказал вермут. Опершись на стойку, я потягивал из своей рюмки, когда вдруг рядом со мной оказался мужчина лет пятидесяти. Приятная внешность, но сразу видно, что в гастрономических удовольствиях он себе отказывать не привык. Живые маленькие глазки под тяжелыми веками выдавали в нем весельчака. Не успел я опомниться, как он уже мягко взял меня за локоть:

— Извините… Вы случайно не доктор Бовуазен?

— Да, это я.

— Ну мое имя вам ничего не скажет, я шофер господина Шапеза.

— Да?

— Я видел, как вы давеча приходили к моему шефу.

— И что же?

— Я хотел вас спросить, вы приходили к нему как врач? Что-то я не понимал, к чему он клонит.

— Вы считаете, что это вас касается?

— Я очень беспокоюсь, доктор.

Вид у него был и в самом деле обеспокоенный.

— Хорошо, могу вас заверить, что мой визит был частного характера.

— Очень жаль.

— Но почему?

— Потому что с патроном не все ладно.

— Ого!

— Может, и нехорошо говорить так о господине Шапезе, доктор, но я к нему очень привязан, и мне больно видеть его в таком плачевном состоянии. А когда вы приходили, я подумал, вот он-то и скажет, что с хозяином.

— А почему вы думаете, что у меня какие-то особые таланты?

— Потому что вас здесь, в Альби, знают. Вас очень уважают, а потом, доктор, вы уже немолоды, и никто не побоится вам довериться.

Мне показалось, что вермут вдруг стал слишком горчить.

— Ну ладно, давайте дальше.

— Вот! Значит… Странные какие-то вещи происходят, ничего в толк взять не могу. Почитай, с того момента, как вы у него побывали, шеф никого не принимает и велел Марселю, привратнику, отвечать всем, что его нет. Заперся у себя в кабинете, и с тех пор ни слуху ни духу. Глупо, конечно, но мы с Марселем даже решили, что он задумал что-то нехорошее, что он собирается… ну, вы понимаете, что я хочу сказать?

— Да, да, продолжайте.

— Мы с Марселем ужасно расстроились, поверьте. Просто мы оба давно работаем в банке и очень прикипели и к банку, и к хозяину. Мы с Марселем долго спорили, надо упредить мадам Шапез или не стоит. Ну, а потом Марсель говорит, у мадам Маргариты права голоса в доме никакого, и если супруг решит ей о своих бедах доложить, то сделает это и без нашей подсказки. Так ведь?

— Естественно.

— Так дела обстояли и вчера вечером, и сегодня целый день. До того дошло, что мы с Марселем подумали, не поехал ли он часом крышей.

— Даже так?

— Ну представьте, скажем, служащему нужно зайти к господину Шапезу, а тот говорит, нет, пускай сначала позвонит по телефону, потом стучит в дверь особым стуком. Причем каждый раз условный стук менялся. И вот я вижу, как уполномоченный спускается из кабинета такой бледный, что я его спрашиваю:

«Что-нибудь не так, господин Масьё?» — «Бедный Роталье, — это он мне так отвечает, — он дверь открыл, а в руках пистолет. Он, видать, думает, что он на Диком Западе, ей-богу! Нет уж, пусть вызывает меня сколько ему влезет, я к нему не пойду!»

— А вы знаете, чего боится господин Шапез?

— Может быть, все из-за Турньяка… Говорят, он прячется в городе.

— А почему ваш хозяин должен его бояться?

— Ну, у меня-то есть свои догадки… Турньяк, он, наверно, мстит всем, кто ему не помог, а мог бы помочь… Вот шеф сидит и ждет… Поэтому он и достал пистолет.

— А вы не сгущаете краски?

Шофер горячо запротестовал:

— Сгущаю краски? Что за чушь, доктор, простите за грубое слово! Вот вам пример, часа два назад посылает он за мной Марселя, едва я вхожу, как он: «У тебя есть оружие, Поль?» — «Нет», — отвечаю. «Вот, бери, положишь в машине», — и протягивает мне пистолет. У меня аж мурашки по спине. А он говорит: «Увидишь, что человек бежит нам навстречу, не жди, пока он выстрелит, стреляй первым». В нормальном состоянии таких вещей не говорят, и потом, я как-то плохо представляю себе, как это я буду охотиться на человека прямо посреди Альби. Ну я, конечно, не стал с ним спорить, пообещал, что со мной ему нечего бояться.

— И вы не спросили, к чему эти предосторожности?

— Конечно, спросил.

— А что он ответил?

— Что меня это не касается! И тут же сказал: «Едем домой». Но сначала позвал Марселя и говорит: «Погляди, нет ли кого в засаде около банка, а то вдруг выскочит и нападет на нас». Детский сад, ей-богу! Поехали на виллу, причем улицами, где сроду не ездили, а когда добрались, шеф велел проводить его до дверей, да еще с оружием в руках! Но больше всего меня потрясло, что полицейские вроде бы его охраняют… А вы что думаете, доктор?

— Да ничего особенного… Наверно, у Шапеза депрессия. Позвоню его жене, посоветую показать его кому-нибудь из моих коллег.

* * *

Не скажу, что я был особенно горд собой, входя в «Харчевню святого Антония», где меня должен был ждать Лаволлон. Я уже начал сомневаться, не переборщил ли я, так запугав Шапеза… Но в то же время стало ясно, как день, что у банкира совесть нечиста, потому что сам по себе он не робкого десятка, да и профессия его не для пугливых. Хотел бы я знать, что с Беду. Забился ли и он в угол? И еще я думал об их женах, которые вряд ли могут что-нибудь понять в делах и поступках супругов.

В харчевне меня встретил сам патрон Жак Рие, человек еще молодой, стройный, на редкость храбрый, подаривший Альби заведение такого класса, какого прежде здесь никогда не бывало. Он повел меня к столу у стеклянной двери, ведущей в крошечный садик, подсвеченный с земли. Он, казалось, был полон волшебных растений. Комиссар уже изучал меню.

— Знаете, доктор, я только начинаю приходить в себя.

— Я тоже, откровенно говоря.

— Лишь бы Турньяк убрался отсюда подальше, больше мне ничего не надо. Что вы возьмете?

— Фасолевый суп, друг мой!

— Суп?

— Без тарелки супа я сытым не буду.

Мы остановились на маринованном супе, мясе под добрым старым кагором и блинами «флямбе».

К десяти мы уже почти разделались с блинами и попивали «Гайяк», когда в зал вошел полицейский и направился к нашему столику. Лаволлон изменился в лице.

— В чем дело, Бриуз?

Парень был здорово взволнован. Он сделал несколько заходов, но так и не смог произнести ни одной членораздельной фразы:

— Господин Беду…

— Ладно… постой минутку.

Комиссар поднялся, сделал мне знак, чтобы я следовал за ним, и вместе с полицейским мы вышли в холл.

— Ну, Бриуз?

— Несколько минут назад, минут десять, господин Беду явился в комиссариат.

— Что он хотел?

— Видеть вас.

— Зачем?

— Он заявил, что вы его вызывали, и очень огорчился, услышав, что вас нет… Я предложил ему подождать. Он не захотел. Сказал, что идет домой и, если вам понадобится, будет ждать вашего звонка до полуночи.

— Но я ему не звонил. И что же дальше?

— Только он вышел из комиссариата, как раздались выстрелы. Мы выскочили и увидели, что господин Беду лежит на земле, а какая-то машина на дикой скорости мчится в сторону Лис де Ронель.

— Какая марка?

Полицейский с самым жалким видом признался:

— Не знаю. Мы же занимались Беду.

— В каком он состоянии?

— Он умер, господин комиссар. Несколько пулевых ранений в грудь. К счастью, есть свидетель.

— Где он?

— В комиссариате. Ждет вас.

— Не могли с этого начать! Идите вперед, я за вами, и узнайте, как зовут свидетеля.

Полицейский ушел, а Лаволлон повернулся ко мне:

— Рано мы с вами обрадовались, доктор. Турньяк стал на тропу войны. Что ж, придется позвонить префекту и с помощью жандармерии начать облаву.

Я был подавлен. Произошло то, чего я опасался более всего. Песенка Пьера была спета. Я горько сожалел о злой шутке, которую я сыграл с несчастным Беду. Пока мы мчались в кабинет Лаволлона, он размышлял вслух:

— Наверняка он и позвонил Беду, вызвал его в комиссариат, а сам подстерегал его в краденой машине.

Свидетель сообщил, что его зовут Роже Сейа, тридцати шести лет, по профессии облицовщик. Живет на улице Круа-де-ла-Пе.

Когда труп Беду был отправлен в морг, комиссар обратился к свидетелю:

— Расскажите, что вы видели.

— Вот. Возвращаюсь от друзей, они живут на улице Жюля Роллана, и где-то метрах в тридцати от комиссариата гляжу, выходит мужчина и быстро-быстро идет в сторону Лис. Тут его кто-то окликнул из «ситроена». Он стал как вкопанный, потом поворотился и говорит типу, который мне не виден: «Это вы!»

Ну а мужик, которого я все равно не вижу, кричит:

«Идите сюда!»

Тот подходит к дверце, и тут же ему прямо в брюхо несколько пуль. Я метрах в пяти стоял, не больше, ну я и перепугался, что эта гнида и меня пришьет. Я плюхнулся прямо в канаву, вот, видите, пропал новый костюм.

— Вы запомнили номер машины?

— Я назвал его полицейскому, который требовал у меня документы.

Лаволлон обратился ко мне:

— Не понимаю, как это Беду, узнав Турньяка, не побоялся пойти к нему навстречу. Это ни в какие ворота не лезет, особенно если вспомнить, как он трясся.

Но тут вмешался Роже Сейа:

— Извините, комиссар, но это был не Турньяк, я его до ареста хорошо знал, я у него как-то работал. За рулем сидел не Турньяк.

Я словно вдохнул полные легкие кислорода. Лаволлон же был окончательно сбит с толку и крайне грубо спросил свидетеля:

— Тогда кто же?

— Господин Шапез.

— Что-о-о?

— Банкир Октав Шапез.

— Вы сошли с ума!

— Простите, господин комиссар, говорю вам, что видел. А будете тут на меня орать, так я сейчас же уйду.

— Осторожно, господин Сейа. То, что вы нам сообщили, очень и очень серьезно. И если сомневаетесь хоть на йоту…

— Какие тут сомнения, господин комиссар. Все случилось в двух шагах от меня.

— Еще раз, господин Сейа, вынужден вам напомнить, что ложное свидетельство может повлечь тяжелые последствия для лжесвидетеля.

— Интересно, зачем мне лжесвидетельствовать и топить мужика, которого знаю не хуже, чем все в Альби.

— Итак, вы считаете, что видели, как господин Шапез застрелил господина Беду?

— Не считаю, а утверждаю, господин комиссар.

Лаволлон совсем растерялся.

— Ладно… Бриуз, помогите свидетелю оформить показания, пусть он подпишет их в вашем присутствии, и позовите еще кого-нибудь. Спасибо, господин Сейа, вы оказали нам большую услугу.

— Но вряд ли вы довольны, а?

— Нет, сам я не получил никакого удовольствия, но правосудию нет дела до наших личных эмоций.

Едва Сейа вышел из комнаты в сопровождении Бриуза, как вынырнул другой полицейский доложить, что уже обнаружен владелец «ситроена», из которого убийца стрелял в Беду.

— И кто же он?

— Шапез, господин комиссар.

— Спасибо. Вы свободны.

Когда мы остались одни, Лаволлон простонал:

— Кто бы мог подумать! Нет, доктор, что все это может значить?

— Значит только одно. Вы, дорогой друг, уже поняли, но еще боитесь признаться самому себе, что Турньяк невиновен.

Полицейский вздохнул:

— Боюсь, что…

— Поитесь?

— Судебную ошибку исправить всегда нелегко. В конце концов я рад, что Турньяка арестовывал не я.

Он с трудом распрямился.

— Шапез… Невозможно поверить… но почему он убил Беду?

— Да потому что Турньяк был прав, обвиняя Беду, Налье и Шапеза… Моя дочка правильно все отгадала.

— Да, не слишком это лестно для моей проницательности.

— Элизабет любила Пьера, а других она не знала, разве что Налье, его она ненавидела… Вы Турньяка не знали, зато уважали Шапеза, Беду и, может быть, Налье… Просто вы с ней оба прислушивались к зову своего сердца.

— И все-таки ума не приложу, зачем было Шапезу вызывать Беду в комиссариат, чтобы там его пристрелить. Какой смысл?

— Может, лучше пойти и спросить у него самого, как вы полагаете?

— Да, да, конечно…

На моих глазах он схватил наручники и сунул за пазуху пистолет.

При этом вид у него был настолько несчастный, что я не удержался и заметил:

— Разве Шапез ваш близкий друг?

— Нет, но его жена родилась в Пуатье, как и я… Она очень дружила с моей младшей сестрой. Часто бывала у нас… Когда я приехал в Альби, мне было так приятно узнать, что и она здесь живет… Такая мягкая, нежная… немного не от мира сего. Даже странно, что она вышла замуж за банкира… Нет, она не заслужила такой участи.

Прежде чем приказать постовому открыть ворота виллы Шапезов, Лаволлон подозвал агента, наблюдавшего за домом, и потребовал с него отчета. По его словам, Шапез сел за руль своего «ситроена» около 22 часов и вернулся минут двадцать спустя.

— Боже мой! — промолвил Лаволлон, звоня в ворота. — Я бы ничего не пожалел, лишь бы оказаться за тысячу километров отсюда.

Нам открыла госпожа Шапез. Я в жизни не видел ее без головного убора. И сейчас, в домашнем платье, передо мной стояла другая женщина. Она, казалось, постарела лет на десять, настолько изможденный и жалкий был у нее вид. Заметив Лаволлона, она попыталась выдавить из себя улыбку.

— Я ждала вас, Анри…

— Поверьте, я разделяю ваши страдания, Мадлен… Вы, конечно же, знакомы с доктором Бовуазеном.

— Конечно… Входите, господа.

В гостиной комиссар спросил:

— Где ваш муж?

— У себя в кабинете, он заперся там, когда вернулся.

— Мадлен, вам известно, зачем я пришел?

— Наверно, из-за господина Беду?

— В том числе… Мадлен, расскажите, что произошло. Положение дел таково, что вы уже не сможете больше повредить своему мужу, которого я вынужден буду арестовать по подозрению в предумышленном убийстве.

Бледные щеки госпожи Шапез оросились слезами. Мы не стали ее успокаивать, только спустя некоторое время Лаволлон взял ее за руку:

— Поверите ли, Мадлен, эта история мне столь же мучительна, сколь и вам.

— Да, я в этом не сомневаюсь, Анри.

— Настал момент, когда Шапез должен предстать перед правосудием. Я пришел ему об этом сообщить. Расскажите все, Мадлен.

— Со вчерашнего дня Октав сам не свой… Конечно, мне не раз приходилось видеть его и обеспокоенным, и озабоченным, но все это не идет ни в какое сравнение с последними двумя сутками. Он был встревожен, напуган, я бы сказала, взвинчен… Он подскакивал от каждого неожиданного звука, так что успокоить его мне стоило большого труда. Заслышав звонок в дверь, он хватался за пистолет и прятался.

— Вероятно, вы пытались выяснить, в чем дело?

— Он послал меня подальше.

— Мадлен, вам известно, что ваш муж картежник?

— Да.

— Он говорил о делах?

— Никогда в жизни.

— А сегодня вечером?

— Он вернулся с шофером, забаррикадировал дверь, едва притронулся к ужину, а потом сел в кресло и все время тупо молчал. Вдруг зазвонил телефон… Я пошла к аппарату, но тут он взвился и завопил: «Не бери трубку, не бери, не бери!» Как в припадке… Но телефон все звонил… Он сник и разрешил мне подойти. Звонили мужу. Я спросила имя абонента, но мне ответили, что это не имеет никакого значения, поскольку господин Шапез прекрасно его знает. Когда я повторила все Октаву, он согласился взять трубку… Он прошептал: «Ах, это вы… Да, что? Подонок! Без четверти десять… Ладно, договорились… Я всегда в нем сомневался… Спасибо, что предупредили. Да, мне тоже кажется, что это конец… Большего я сделать уже не могу, извините… прощайте!»

— Кто ему звонил — мужчина, женщина?

— Не могу сказать. Когда я задала ему этот вопрос, он сказал, что это неважно, и вдруг заявил, что должен уйти… Срочное дело. В подробности посвящать меня не стал. Уходя, он поцеловал меня, как не целовал уже много лет, и прошептал: «Тебе нелегко будет меня простить, Мадлен».

— Дальше?

— Он только что вернулся и объявил: «Я свел счеты с этим подонком». Обычно он так не выражался. Я ему попеняла, а он ответил: «Нельзя от убийцы требовать, чтобы он выражался как джентльмен». Я ничего не могла понять и продолжала настаивать. Тогда он признался: «Я только что тремя выстрелами отправил на тот свет Беду… Пристрелил на месте». Я не в силах была поверить. «Да, Мадлен, все так и есть… У меня не было другого выхода… Не могу я позволить, чтобы какой-то там Беду предал меня, не мог я ему этого спустить. Дело сделано». Его признание потрясло меня настолько, что я не могла ни возмущаться, ни плакать. Я только прошептала: «А что же теперь будет?» Он нежно взглянул на меня и сказал: «Сиди и спокойно жди полицию. Наверняка приедет твой друг Лаволлон… Ты расскажешь ему все, что случилось вечером». Я разволновалась и стала спрашивать, почему бы ему не рассказать все самому. «Меня уже здесь не будет, дорогая». — «Ты хочешь бежать?» — Он улыбнулся, да-да, Анри, он улыбнулся и прошептал: «В некотором смысле… Не падай духом, малышка». Я не успела ему помешать, как он заперся в кабинете. Я бросилась к двери и стала умолять его отпереть, но тут позвонили вы, Анри… что теперь будет?

— Мадлен… Вы, наверно, и сами догадываетесь?

Она не стала отвечать, а упала в глубокое кресло у окна и беззвучно разрыдалась. Комиссар подошел к кабинету и постучал:

— Шапез! Это я, Лаволлон, именем закона, откройте! Но в доме по-прежнему было тихо.

— Шапез! Именем…

Раздался выстрел, гулкое эхо разнесло его по всему дому. Мы не шелохнулись, а в это время стало слышно, как кто-то бежит по саду. Мадлен Шапез глухо застонала. К Лаволлону подбежал полицейский из оцепления.

— Господин комиссар, ничего…

— Ломайте дверь.

Полицейский, молодой, крепкий паренек, справился со своей задачей быстро. Лаволлон вошел в комнату первым. Он остановился у порога и шепнул мне:

— Ваша очередь, доктор.

Раскинувшийся в кресле Шапез издали казался спящим, но, подойдя ближе, мы увидели, что кровь, залившая правую часть лица, вряд ли позволит ему когда-нибудь пробудиться к жизни. Выстрел снес кусок черепа. У ног покойного валялся пистолет. Подошел комиссар.

— Избавьте от этого зрелища Мадлен.

У меня в кармане пальто всегда наготове большой носовой платок. Я развернул его и накинул на лицо того, кто еще совсем недавно был Октавом Шапезом. Пока я занимался этим мрачным делом, Лаволлон изучал письмо, которое покойник написал, прежде чем пустить в голову пулю. Дочитав, он протянул его мне.

«Мой дорогой комиссар!

Ограбление организовали мы с Беду. Нам обоим позарез нужны были деньги. Ему — на девицу, мне — на карты. Мы пошли на убийство, чтобы скрыть, что мы мошенники. Украденная сумма позволила нам разделаться с долгами, с которыми иначе нам бы не расплатиться. Но Беду испугался и решил во всем сознаться. Так я, по крайней мере, полагаю, поскольку меня предупредили, что он собирается пойти в комиссариат давать показания. Чтобы не позволить мерзавцу утянуть меня за собой в пропасть, я решил опередить его. Так что трусость и предательство не дадут ему никаких преимуществ.

Я прошу прощения у своей жены, хотя и не думаю, что могу на него рассчитывать. Но еще больше я нуждаюсь в прощении несчастного Пьера Турньяка, которого мы бесчестно сделали козлом отпущения и заставили расплачиваться за преступление, к коему он не имел ни малейшего отношения. Прощайте.

Октав Шапез».

* * *

После того как полицейские составили положенные протоколы, а люди из морга препроводили Шапеза к его помощнику, Лаволлон приказал отвезти Мадлен к своей жене, загодя предупрежденной. Мы покидали место событий поздно ночью. В машине Лаволлон пробурчал:

— Мне на роду написано постоянно приносить вам свои извинения. Итак, Турньяк невиновен… Но как найти его, все объяснить и попросить вернуться в тюрьму на короткое время, пока его не освободят официально?

Я признался, что не располагаю на этот счет никакой информацией. И добавил:

— Хотя Шапез и был сволочью, но в определенной порядочности ему не откажешь. В своем письме он называет сообщником только Беду.

— А может, других у него и не было?

— Вы так полагаете?

— Нет.

Комиссар проводил меня до дверей, где мы и распрощались. Он счел нужным посвятить меня в свои планы:

— Завтра утром вызову Налье и мадемуазель Пуантель.

— Интересно, как они отреагируют на смерть этих двоих…

— А вот мне интересно, кто позвонил Беду и вызвал в полицию, а потом уведомил Шапеза, что его дружок собирается его предать?

— Вы думаете Турньяк?

— А вы?

Вместо ответа я пожал плечами, мол, это выше моего разумения. Вставляя ключ в замочную скважину, я размышлял о том, что если эту ловушку во имя возмездия расставил Пьер, то, значит, он куда хитрее, чем мы полагали.

* * *

К моему изумлению, в квартире горел свет. Аделина и Элизабет ждали меня.

— Как, вы еще не легли?

Элизабет встретила меня очаровательной улыбкой.

— Деда, мы так волновались. Мы боялись, как бы с тобой не приключилась беда!

Я стал распекать экономку.

— Вы себя ведете легкомысленно. Малышка должна давным-давно спать!

— Как я могу заснуть, когда тебя нет дома!

Вот и ругай ее после этого!

Я все никак не мог решиться: подождать ли до завтра с известием о Пьере Турньяке, невиновность которого теперь признана официально. Но молчать я был не в состоянии: мне так хотелось поскорее их обрадовать!

— В сущности, может, вы и правильно сделали, что не стали ложиться, хотя это абсолютно недопустимо! Должен поделиться с вами потрясающей новостью.

Я смотрел по очереди на два с надеждой повернутых ко мне лица — одно морщинистое, другое гладкое, пара усталых глаз и пара чистых, но и в тех и других горел тот же пламень.

— Пьер Турньяк невиновен!

Но реакции, на которую я мог рассчитывать, не последовало. Элизабет только обронила:

— Мы в этом убеждены очень давно, деда.

Аделина проворчала:

— Вот уж действительно потрясающая…

Немного задетый, я повысил голос:

— Нет, вы, видать, ничегошеньки не поняли. Пока мы одни верили в его невиновность, Пьеру в его взаимоотношениях с законом было ни тепло ни холодно! Но сейчас он признан невиновным официально, слышите, о-фи-ци-аль-но, и его освободят, как только станет известно, где он скрывается!

Экономка недоверчиво поинтересовалась:

— Что это вдруг, ни с того ни с сего посреди ночи?

— Вот так.

— И каким же это образом, скажите на милость?

— Самым простым и самым надежным образом: сознался истинный преступник, который и организовал ограбление.

Очень коротко я проинформировал их о гибели Беду, самоубийстве Шапеза, подробнее остановился на письме, в котором он сообщает о своем злодеянии и называет имя сообщника. Я взял Элизабет на руки.

— Представляешь, моя хорошая, Пьер скоро вернется и придет сказать тебе спасибо за то, что ты никогда в нем не сомневалась.

Поскольку она мне не отвечала, я отстранил ее лицо от своего плеча и обнаружил, что она плачет. Сбитый с толку, я обратился к Аделине, на что та сказала:

— Ведь и от счастья плачут, доктор, а потом столько переживаний за один день, все эти трупы…

Я уже начал раскаиваться в том, что поддался искушению живописать случившееся. Не надо было рассказывать об убийствах, они бы и так все узнали очень скоро. Я сам отнес Элизабет в кровать. Большого подвига в том не было, ведь моя маленькая калека весила совсем немного, а когда Аделина аккуратно накрыла ее и подоткнула простынь, я со всей нежностью поцеловал мое обретенное дитя.

* * *

Я так перенервничал, что не мог уснуть всю ночь. Измученный упорной бессонницей, я надел халат и припал к моему наблюдательному посту, то бишь к окну. Не было видно Тарна, зато прекрасно слышалось его постоянное ворчание, шум, столь привычный моему уху, что приходилось напрягать внимание, чтобы в нем удостовериться. Очертания собора и дворца Берби сливались в одну черную тень, которая, казалось, пыталась добраться до неба. Первые труженики, заступающие на работу с зарей, еще не покинули свои жилища. Но уже были заметны первые предвестники утреннего света. Мужчины и женщины готовились к своим дневным трудам. Разбитое вечной усталостью воинство готовилось к штурму транспорта, который должен был развезти его по заводам.

Понемногу город начинал дышать. Тишина ночи постепенно сменялась гулом наступающего дня. После долгого сонного забытья горожане возвращались к реальной жизни. Тревоги и печали вновь овладели умами, и я знал, по крайней мере, двух женщин, которым пробуждение — если, конечно, они вообще спали — сулило непосильное бремя: госпожа Беду, Мадлен Шапез… Я пытался представить себе особу из Тулузы, которая так и не дождется очередного визита своего любовника. Пистолет банкира перевернул вверх дном узкий мирок интриг, расчетов и лжи.

Я старался угадать реакцию людей, когда они узнают об убийстве Беду, самоубийстве Шапеза, но особенно, как будет воспринята весть о судебной ошибке по отношению к Пьеру Турньяку. Полиции и судьям не поздоровится, да и Гажубера мне было искренне жаль. Страшная ошибка проистекала скорее всего из-за недооценки психологии и пристрастия к уликам без должного внимания к душевной организации подозреваемых. Вполне возможно, что эта ошибка вызовет скандал и неблагоприятно скажется на его карьере.

А что же Пьер? В своем убежище, где ему было суждено пережить долгие, мучительные часы, как и всякому существу, скрывающемуся от погони, он, вероятнее всего, даже и не подозревал, что стал почти свободным человеком и что пройдет немного времени — и все бросятся к нему с поздравлениями, словами сочувствия, все будут бурно защищать его… задним числом. Невозможность предупредить беглеца повергала меня в отчаяние. Мне бы так хотелось первым сообщить ему приятное известие и отвезти его к Элизабет и Аделине, которые никогда, ни на секунду не заблуждались на его счет.

Размышления о Пьере Турньяке естественно навели меня на мысли о Мадо и Налье. Они тоже будут потрясены, когда узнают, что невиновность беглеца признана, хотя еще официально и не удостоверена. Как поведет себя Мадо? От всего сердца мне бы хотелось, чтобы прав оказался Лаволлон и что единственным сообщником Шапеза был Беду, однако верилось в это с трудом. Если Пьер правдиво рассказал об ограблении, зачем ему тогда лгать о планировавшейся поездке, о приходе Мадо?

Как бы там ни было, но нас ждало еще немало бед и невзгод. Когда я вновь устроился в постели и уснул, было уже утро.

* * *

Около десяти я проснулся с сильной головной болью и пренеприятным вкусом во рту. Вылезать из постели мне не хотелось, и я позвал Аделину, чтобы она принесла мне стакан воды и аспирин. Она обещала приготовить все, что нужно, но добавила, что встать все равно придется, поскольку комиссар Лаволлон срочно требует меня к себе.

— Он позвонил в полдевятого и просил вас разбудить. Но я ему ответила, чтобы он и не думал, я за ваше здоровье отвечаю и не собираюсь отправлять вас на тот свет. Ну, короче, много всего было сказано, но последнее слово осталось за мной. В конце концов он размяк и согласился, чтобы я вам дала поспать. Взамен я пообещала, что отправлю вас к нему как можно скорее.

— Он говорил, что ему нужно?

— Нет, но, судя по настроению, ничего хорошего.

— Аделина, сей Лаволлон начинает меня утомлять. Он только и делает, что угрожает или просит прощения. Я уже подустал!

— Я, доктор, всегда считала, что ваши знакомые оставляют желать лучшего.

Слышал бы ее Лаволлон…

* * *

Дабы доказать самому себе, что никто — будь он даже комиссаром полиции — без должных оснований не имеет права покушаться на мою свободу, я неторопливой походкой пенсионера направился в кабинет этого суматошного Лаволлона. Меня безо всяких проволочек проводил дежурный.

— Что за пожар?

Злой, как всякий человек, плохо спавший из-за собственных глупостей, которые к тому же скоро неминуемо станут общим достоянием, полицейский огрызнулся:

— Лучше, если бы вы этой ночью сгорели синим пламенем.

— С удовольствием могу констатировать, что вы шутить изволите с утра пораньше.

Он грохнул кулаком по столу.

— С чего вы взяли, что я шучу?

— Ваши слова трудно объяснить иначе.

— Вы так полагаете? Так я вам, доктор, растолкую: ответственное должностное лицо видит, что его предает друг, который кладет все свои жизненные силы на то, чтобы издеваться над правосудием, до смерти натравливая людей друг на друга.

— Хорошенькое начало. Но согласитесь, кое-какие разъяснения все-таки необходимы.

— Без всяких сомнений. И этими разъяснениями послужит ваш ответ на следующий вопрос: скажите, доктор, как могло получиться, что…

Я не расслышал вопроса, который пытался задать мне Лаволлон, потому что грохот в соседней комнате не дал ему договорить. Он стал вслушиваться:

— Там, кажется, дерутся, право слово!

Он было пошел посмотреть, в чем дело, как внезапно дверь с силой распахнулась, обнаружив Мадо, растрепавшуюся в схватке с полицейским Бриузом, который тщетно пытался ее удержать, пока его коллега отражал атаку Жильбера Налье. Лаволлон закричал:

— Что все это значит?

В ответ Мадо завизжала:

— На помощь! На помощь!

Лаволлон схватил ее за плечи и хорошенько встряхнул:

— Успокойтесь, мадемуазель! Приказываю вам успокоиться!

— Как я могу успокоиться, когда за мной гонится убийца! Защитите меня!

Когда Налье удалось вырваться из рук полицейского, он завопил:

— Не слушайте ее! Она с ума сошла!

— Сошла с ума? Что, Беду, по-твоему, не отправился на тот свет? А Шапез? Скажите, господин комиссар, ведь их убили?

— Откуда вы знаете?

— Мне сказали по телефону.

— Кто?

— Не знаю, какая разница! Главное — их убили, и теперь очередь за мной! Он поклялся убить нас из мести!

Жильбер, окончательно потеряв самообладание, хрипел:

— Заткнись, дура! Закрой варежку!

— Лучше я в тюрьму сяду, чем меня будут убивать!

Налье одним рывком отскочил от присматривавших за ним полицейских и бросился на Мадо с кулаками. Комиссар едва успел вмешаться. Сильнейший удар пришелся ему в плечо, что, надо сказать, не подняло ему настроение.

— Наденьте ему наручники, пусть придет в себя!

Не успели защелкнуться наручники, как страхагент на глазах обмяк. Опустив голову, он бубнил:

— Шлюха… грязная шлюха… шлюха…

Я понял, что дело движется к развязке. И хотя меня переполняла радость, я не мог не испытывать страха перед тем, что должно было неминуемо произойти, думал я и о Пуантелях. Кажется, Лаволлон тоже догадался. Перед тем как задать вопрос Мадо, он покосился на меня.

— Мадемуазель… Почему вам так захотелось в тюрьму?

С искаженным страхом и слезами лицом она простонала:

— Чтобы Пьер не убил меня, как Беду и Шапеза!

— Вам нечего…

— Нет, еще как…

Налье в последний раз попытался заткнуть ей рот.

— Умоляю, Мадо, замолчи…

Она затрясла головой.

— Слишком поздно, Жильбер… Беду и Шапез уже поплатились… Теперь наш черед.

Страхагент самым смехотворным образом стал апеллировать к нам:

— А я ее считал приличной девушкой!

Теперь в игру вступил комиссар:

— Итак, мадемуазель, по-вашему, Турньяк намерен поступить с вами, как с покойными Беду и Шапезом?

— Я в этом уверена.

— А почему?

— Потому что он знает, что я была с ними в сговоре.

Налье стенал от отчаяния.

— Из-за нее все насмарку…

Лаволлон стал поторапливать Мадо.

— Мадемуазель, перед смертью Шапез заверил нас, что Турньяк не имел отношения к ограблению.

— Он сказал правду.

— Значит, вам известно, кто убийца.

— Да.

— И кто же?

Она немного поколебалась, потом ткнула пальцем в сторону Жильбера:

— Он.

Налье не стал протестовать.

— Хорошо, комиссар, я сознаюсь… И потом, у меня ведь нет другого выхода, так? Эта кретинка все испортила, все пустила под откос… Только учтите, она сама в этом деле по уши!

Лаволлон приказал увести страхагента, а Мадо бросил:

— Говорите, я вас слушаю… Бриуз, записывайте.

И я услышал печальную историю бессовестной девицы, озабоченной в жизни только одним — как бы поскорее разбогатеть. В Налье она нашла достойного партнера, а сам страхагент не раз пускался в загул вместе с Шапезом и Беду. Все трое жили не по средствам, и наступил момент, когда перед банкиром и коммерсантом замаячил призрак банкротства. Что до Жильбера, то на его счету несколько неблаговидных делишек, нанесших ущерб фирме, но пока еще не раскрытых. Всем срочно нужны были деньги, много денег. Беду пришла в голову мысль об ограблении, Шапез придумал западню для Турньяка, а осуществление плана взял на себя Налье. Мадо согласилась охмурить бедного Пьера, заранее зная, что он должен пасть жертвой дьявольской комбинации. Она назначила на понедельник мнимому жениху известную загородную прогулку. Вечером накануне, зайдя к нему, выкрала у него револьвер. Беду одолжил машину, а когда Пьер привез ее назад, Налье, дежурившему у склада, оставалось только сесть за руль и отправиться на дело. Убивать служащих банка в их планы не входило. Они надеялись, что те, завидев оружие, не будут сопротивляться. Но те сдаваться не собирались, и Налье был вынужден их застрелить. Свидетеля организовал страхагент, дал ему время запомнить номер машины, а затем отогнал ее поближе к дому Турньяка, поднялся в его квартиру, подбросил оружие, пока Турньяк, вконец расстроенный, шатался по городу, пытаясь совладать с отчаянием. Сообщники поделили пятьсот тысяч франков старыми деньгами и даже условились, что будут тратить их с величайшей осмотрительностью. Великолепно задуманная и столь же блестяще исполненная афера не давала полиции ни малейшего шанса. А Элизабет сумела ее разгадать…

Мадо подписала свои показания, которые затем зачитали вслух Налье, но тот никак не отреагировал. Этот крепкий орешек на поверку оказался размазней, когда реальность вдребезги разбила его мечты. Он и не пытался протестовать, только прежде чем взяться за ручку, счел нужным признаться:

— Без нее бы у нас ничего не выгорело.

Комиссар поддакнул:

— Надеюсь, и судьи будут того же мнения, когда вы оба предстанете перед правосудием. А теперь скажу вам одну вещь, которая вас немало удивит…

И он облизнул губы, точно гурман, приступающий к изысканному яству.

— Беду убил не Турньяк, а Шапез, а потом он покончил с собой. Он и не думал вас обвинять, и мы не располагали против вас никакими уликами, кроме более чем гипотетического лжесвидетельства Мадо, которое трудно было доказать, и некоторых подозрений, не поддающихся проверке.

Налье, выпучив глаза, уставился на полицейского, окончательно сбитый с толку.

— Значит, то есть, если бы она не сказала…

— Вы бы здесь не сидели.

Страхагент взметнулся со своего стула столь резво, что охрана не успела ему помешать, и всем своим весом кинулся на сообщницу, обрушив ей на голову весьма чувствительный удар наручниками. Но Мадо даже ничего и не почувствовала в истерическом припадке, начавшемся нервным хохотом при словах Лаволлона, что она сама себя заложила.

Когда мы снова оказались наедине с комиссаром, я потихоньку обрел хладнокровие, порядком подрастерянное во время мучительной сцены, и не очень твердо подытожил:

— Вот и конец делу, дорогой друг, и новое доказательство тому, что дурные люди всегда бывают наказаны.

Лаволлон посмотрел на меня загадочно:

— Вам очень, очень повезло, доктор, что виновные сознались.

— Мне? Но почему, объясните, ради Бога?

— Потому что их признания позволяют закрыть дело.

— Честно вам скажу, я не понимаю ни слова.

— Не понимаете, потому что не хотите понять.

— Я устал от ваших темных пророчеств.

— Хотите, чтобы я поставил все точки над «и»?

— Очень буду вам признателен.

— Доктор, я вызвал вас сюда, несмотря на все возмущение вашей экономки, потому что собирался сообщить вам новость, полученную сегодня утром из Тулузы и еще не опубликованную в газетах.

— Что за новость?

— Этой ночью около Сен-Жан-Пье-де-Порт арестовали второго беглеца, того, кто не попал под колеса поезда…

Горло у меня вдруг перехватило в предчувствии того, что мне предстоит услышать.

— И им оказался не Пьер Турньяк, доктор.

— Не может… но как же! Это невозможно!

— Возможно, доктор, потому что так оно и есть.

Мысли мои оказались в полном разброде, я судорожно пытался уцепиться за логику…

— Но послушайте, как же Пьер мог погибнуть, когда… Но боже мой, что же все это значит?

Лаволлон поднялся, подошел вплотную, оперевшись обеими руками о мое кресло, приблизил ко мне лицо:

— Раз бедняга Турньяк поплатился жизнью за несовершенное им преступление, то я, по-моему, имею право потребовать объяснений у вас: как мертвец мог отправить два письма вашей дочери и провести несколько часов у нее в комнате?

Я бы с удовольствием и сам ответил на этот вопрос. Но я плавал в каком-то тумане. Вернувшись на место, комиссар продолжал:

— Зная, какую боль причинит девочке-калеке весть о смерти ее героя, я не стану официально задавать вам вопрос, который только что задал, так сказать, в частном порядке…

И тут от моей растерянности не осталось и следа, мысли мои сосредоточились только на трагической смерти Пьера и страданиях Элизабет. По тому, с каким трудом я добрел до дверей, я понял, как одряхлел за считанные мгновения. Я собирался переступить порог, когда Лаволлон добавил:

— …И еще потому, что я вас очень люблю.

* * *

Добирался до своего дома я бесконечно долго. Последние события никак не давали мне покоя. Я попытался отыскать разумное объяснение. Бред… нет, невероятно… Только на Старом мосту до меня дошло, что сейчас мне придется рассказать Элизабет о гибели Пьера, отчего она если не умрет, то придет в такое уныние, которое может повлечь весьма пагубные для ее здоровья последствия.

Когда я увидел их обеих в кухне, сердце мое сжалось. Сейчас я буду вынужден нанести им непоправимый удар! Аделина взглянула на меня и очень строго спросила:

— Так как?

— Все кончено… Мадо и Налье сознались… Мы их больше не увидим…

Экономка больше не проронила ни звука, но Элизабет грустно, как в давние тяжелые дни ее жизни, слабо проговорила:

— Никого мы больше не увидим, ведь и Пьера нет в живых.

Я в ужасе уставился на нее. Не может быть, чтобы эта девчонка была наделена даром провидения. Никогда я не верил в подобную чепуху и не собирался пересматривать свои взгляды на восьмом десятке.

— Любовь моя… откуда ты знаешь?

Она достала из кармана пригоршню цветной шерсти, сплетенную в косичку, отдаленно напоминающую куклу, и прошептала:

— В кармане погибшего под поездом нашли такую же… Это была пара… Я ему подарила в последний раз, когда он заходил.

И только тогда разрыдалась. Ее слезы вывели меня из полнейшей растерянности, мешающей трезво смотреть на вещи. И я наконец понял, что происходило долгое время на моих глазах, но совершенно для меня незаметно.

* * *

Я оставил их наедине со скорбью и, не сказав ни слова, удалился в свой кабинет. Пусть Аделина обождет со своим обедом. Есть мне не хотелось. Значит, они обе лгали мне… С этой мыслью мне было труднее всего смириться… Но вместе с тем, раз они выбрали по отношению ко мне такую тактику, следовательно, они мне не доверяли… Следует ли их порицать? Но хотя я и видел оправдание их поступкам, тем не менее этот заговор старухи и ребенка — пусть ими и двигали благороднейшие мотивы — казался мне чудовищным. Не ведая жалости, старательно и упорно они преследовали мучителей Пьера с завидной выдержкой. Они первыми узнали, что Турньяк погиб, и, ничем не выказав своего горя, продолжали мстить. Кто был мозговым центром в тандеме? Я полагал, что Элизабет, только дети могут действовать так жестоко, сами не отдавая себе в этом отчета, безо всяких — или почти безо всяких — угрызений совести.

Я вспомнил, как Элизабет сообщила мне о приходе Пьера, а Аделина заявила, что сама была тому свидетелем. Кто мог усомниться в их искренности? Девочка делится тем, что с ней произошло, а экономка подтверждает ее рассказ. Еще больше меня сбивала с толку Аделина, представшая с неожиданной стороны. Мне и в голову никогда бы не пришло, что она может отдаться страсти. А ведь я так долго прожил с ней бок о бок…

В самом деле, выдумка о появлении Пьера требовала только выдержки, но вот письма… кто мог их написать? Внезапно я припомнил фантастические способности Элизабет имитировать чужие почерки, голоса, и в то же время, как я сейчас понял, за те два года, с момента ареста Турньяка, она ни разу на моих глазах не предавалась своему любимому занятию. По всей видимости, она тренировалась с Аделиной, пока меня не было дома. Это новое доказательство недоверия причинило мне боль. Но вместе с тем я вынужден был признать, что они и не могли довериться мне, зная, что я выдал бы их из законопослушания, посчитав это своим долгом. Они прятались от меня, чтобы не привлечь моего внимания к их экзерсисам.

Постепенно картина становилась все более ясной, понятной и очевидной. Я мог оценить детали выстроенной моей дочерью и экономкой интриги. Письмо от беглеца, проштемпелеванное в Альби, опустила, по всей вероятности, Аделина. Что касается послания из Монтобана, то я не без труда припомнил, что подружка Элизабет уехала к бабушке с дедушкой, в главный город департамента Тарни-Гаронна. Значит, дочка могла отправить своей приятельнице в письме письмо с маркой на свое имя, чтобы та отправила его из Монтобана. В довершение всего мои женщины и были теми анонимными абонентами, которые вызвали Беду в комиссариат к определенному часу, предупредили сообщника о его мнимом предательстве и довели до безумия Мадо, объявив ей о смерти этих двоих. Аделина своим грубым голосом могла спугнуть Беду, а Элизабет, подражая Мадо, поставить на ноги Шапеза, а затем бесцветным голосом переговорить с сестрой, та, наверно, приняла ее за свежеиспеченную вдову.

Удивительная наивность и столь же удивительное двоедушие… Я переставал понимать, на каком я свете. Что мне делать? Смириться? Негодовать? Признать, что я всего лишь одураченный свидетель развернувшейся без моего ведома трагедии? Или взять реванш и выставить на улицу Аделину? Я долго колебался и в конце концов выбрал тишину, потому что главное преимущество моего возраста — обретение той истины, что счастье неотделимо от тишины.

* * *

Когда я вошел на кухню, они обе, каждая по-своему, встревоженные, повернулись ко мне. Я улыбнулся и спросил:

— Так что же вы, Аделина, не зовете меня? Я чуть-чуть закемарил и теперь ужасно хочу обедать.

Атмосфера разрядилась. Я сел на обычное место и обнаружил, что рядом со своей тарелкой Элизабет усадила куколку из цветной шерсти. Пьер по-прежнему был с нами.