Я строго посмотрел на нее и самым серьезным и торжественным тоном провозгласил:

— Элизабет, ты уже не ребенок… В твоем возрасте нужно отдавать отчет в своих словах. А потому как я очень тебя люблю, хотел бы, чтобы ты была лучше, чем другие… Я ненавижу, когда ты говоришь просто ради того, чтобы говорить.

Она еще раз улыбнулась:

— Но, деда, я прекрасно знаю, что говорю. Уверяю тебя, я знаю правду об ограблении.

— Элизабет, слушай… другому на твоем месте я бы залепил пару затрещин!

Но она только весело рассмеялась.

— А вот и не ударишь, ты ведь веришь мне, даже когда кричишь, что это не так.

— Я не верю тебе, когда… потому… Послушай, Элизабет, ну посуди сама, как ты могла обнаружить правду, не вставая с кресла?

— Я просто здраво посмотрела на вещи.

— На какие такие вещи?

— На вещи, которые…

— Которые только ты одна и видишь, разумеется?

— На которые одна я обратила внимание.

— А почему?

— Потому что остальным было невдомек.

Измученный, я отступил.

* * *

Только что от Элизабет ушла ее подруга, и девочка принялась убирать книги и игрушки. Я был рядом.

Она щебетала, объясняя, какие оплошности допустила в игре ее подружка, и глаза ее светились торжеством: она выиграла, она оказалась сильнее, несмотря на свои бездействующие ноги!

С появлением Аделины пришлось расстаться с миром детей и вернуться в мир взрослых. Экономка была чрезвычайно возбуждена и, не теряя времени, доложила нам:

— Никогда бы в жизни не поверила! Знаете, что мне только что сказали?

— Нет.

— Элизабет, твоя сестра обручилась!

Поскольку Элизабет не выказала ни малейшего интереса, пришлось осведомиться мне:

— И за кого же она выходит замуж?

— За Жильбера Налье!

Девочка прошелестела своим тонким голоском:

— За кого же еще…

— Почему твоя сестра обязательно должна выходить за Налье, а не за кого-нибудь другого?

Она была очень удивлена.

— Да потому, что они вместе будут тратить награбленные деньги, деда!

— Элизабет! Стыд и позор! Как ты можешь… Лучше я уйду, а не то забудусь и всыплю тебе по первое число!

Аделина процедила сквозь зубы:

— Хотела бы я на это посмотреть!

Найдя наконец достойного противника, я дал волю гневу.

— Подобные замечания с вашей стороны меня нисколько не удивляют! Вы пресмыкаетесь перед девчонкой и вместо того, чтобы как следует отругать, когда она плетет черт знает что, вы ее только поощряете! Вы дурно на нее влияете, Аделина!

— Повторите, что вы сказали!

— Захочу и повторю!

Но поскольку мне не очень хотелось, я повернулся и вышел. Едва я очутился в своем кабинете, как влетела домоправительница. И немедленно пошла в атаку.

— Не стыдно вам, доктор, таким тоном разговаривать с Элизабет, да еще грозить этому чистому ангелу?

— Этот ваш чистый ангел ведет себя как последняя дрянь!

— Как… как вы… И вы!..

— По-вашему, нормально, что она называет родную сестру преступницей? Я тоже не считаю, что Мадо золото, но так поливать ее грязью…

— С чего вы взяли, что она поливает ее грязью?

— Аделина, вы что, совсем рехнулись?

Она придвинулась поближе.

— А по-вашему, нормально, что она выходит замуж за Налье, с которым наверняка спала, пока обхаживала Пьера?

— Не собираюсь это обсуждать! У вас злой язык. Даже если Налье был ее любовником, почему бы им не узаконить связь?

— Да не в этом дело, меня возмущает, что она дождалась суда над Пьером и только тогда решила вступить в законный брак!

— Одним словом, вы с Элизабет заодно? Впрочем, ничего удивительного.

— Да, заодно!

— С этой вздорной девчонкой!

— Девчонка будет поумнее меня и уж не глупее вас!

— Что за вздор вы мелете, несчастная Аделина!

Тут экономка схватила обитый кожей стул и уселась напротив меня.

— Вы, доктор, можете обманывать себя сколько угодно, но меня вам не переубедить!

— О чем это вы?

— Вы же знаете не хуже меня, не хуже Элизабет, что Пьер невиновен! Что, не так?

— Да, признаюсь, вся эта история по-прежнему не дает мне покоя, я никак не могу смириться с тем, что он преступник.

Она опустила свой бюст на мой письменный стол и пристально посмотрела мне в глаза.

— Да вам никогда и не удастся, доктор. Вам известно, что все подстроил Налье, а шлюхе Мадо оставалось только подыскать козла отпущения!

— Да что вы! Что вы…

— Хорошо. Тогда объясните мне, зачем понадобилось такой девушке, как Мадо, соблазнять такого парня, как Пьер?

— Честно говоря, не понимаю.

— Ах вот как? Так я вам скажу: потому что он был экспедитором. И положа руку на сердце, вы согласитесь, что Мадо, конечно же, назначала свидание на понедельник! И что она взяла у этого дурака пистолет, а затем положила его на место! Она всех провела — и вас, и тулузского комиссара, и нашего! Они с Налье подстроили так, чтобы Пьер попал в ловушку, у них все получилось, и никому не доказать, что они наврали!

— Аделина, не могу в это поверить!

— Не можете или не хотите?

— Не знаю… не знаю…

Так я расписался в своем поражении. И жалко пробубнил:

— Что же делать?

— Увы… Делать нечего.

Она тяжело поднялась со стула.

— Но, по крайней мере, пощадите девочку… Когда она обнаружила, что взрослые врут, она была просто в шоке… Если хотите знать мое мнение, она до конца не оправится… Ее сердце не вынесет того, что дурные люди празднуют победу. А как она страдает от того, что вы на их стороне.

— Я?

— Ну да, ведь вам все равно.

Засим она оставила меня наедине с моими мыслями.

Должен признаться, что мне не удалось опровергнуть гипотезу Аделины, поскольку подсознательно я был с ней кое в чем согласен. В воцарившейся тиши кабинета я решил во всем как следует разобраться.

В пользу Пьера говорила прежде всего избранная им линия защиты, абсолютно нелепая в случае, если она была им придумана. И действительно, как можно было рассчитывать, что Мадо подтвердит приглашение поехать за город, если она не была в курсе дела? Поведение Турньяка, который, убедившись, что невеста на свидание не пришла, не отправился ни к ее родителям — узнать, не заболела ли она, — ни в универмаг, куда ее могли неожиданно вызвать, противоречило самой элементарной логике. Этот слабак не решился ее искать, потому что смертельно боялся своей возлюбленной. Он был из породы подкаблучников, и его абсурдная беспомощность придавала в моих глазах достоверность его версии. К тому же я вполне мог допустить, что, узнав по пути на работу о покушении, он пришел в ужас: уклонившись от своих прямых обязанностей, он тем самым должен был понести моральную ответственность, по крайней мере, за смерть одного и ущерб, причиненный банку. И вот еще один из доводов Элизабет: зачем Мадо притворялась, будто влюблена в парня, хотя ничего, кроме презрения, к нему не питала? И зачем было обручаться с Турньяком, если она любила Налье, который отвечал ей взаимностью? Страхагент за это время не разбогател, и насколько мне известно, в тулузском управлении после ограбления не стали его трогать только по ходатайству Шапеза.

Я медленно продвигался вперед в своих рассуждениях, не пропуская ни одной детали, постоянно споря сам с собой. В конце концов я пришел к такому умозаключению: если ограбление было и в самом деле совершено Пьером Турньяком, то в таком случае он вел себя как последний дурак и так неуклюже, словно добивался, чтобы его поймали с поличным. Что мешало ему во время суда сказать, куда он деньги спрятал? На что они ему через двадцать лет при всех девальвациях и возможных денежных реформах? Короче говоря, обвинения против Турньяка наталкивались на такое количество несообразностей, что странно, как судьи могли не усомниться в главной версии. Правда, я и сам тогда удовлетворился поверхностными объяснениями, и видимая стройность улик не дала мне составить собственное суждение. Но профессионалы-то, я полагаю, могли и обойти подводные рифы.

И наоборот, если признать, что Пьер невиновен, а истинные преступники — Мадо и Налье, все сразу встает на свои места. Страхагент, испытывающий нужду в деньгах, вместо с Мадо, которая только и мечтает жить на широкую ногу, разрабатывают план ограбления. Она сходится с Турньяком, не потому что он славный малый, а потому, что служит у Шапеза кассиром и отвозит зарплату на «Эспанор», Она внушает бедняге, что собирается выйти за него замуж, и он настолько очумел от негаданной радости, что покорно пляшет под ее дудку. К примеру взять эту странную поездку за город в понедельник. Почему именно в понедельник? Да потому что в этот день так называемый жених должен везти банковские деньги. Она заставляет его взять отпуск, который следователю наверняка покажется подозрительным. В воскресенье вечером, придя за ответом, она могла прибрать пистолет. От нее же Налье узнал о том, что Беду одолжил свою машину. Мадо назначила свидание на столь ранний час, точно зная или догадываясь, что Пьер не будет дожидаться полудня, чтобы вернуть машину хозяину. А когда Турньяк отправился в банк, страховщик подбросил в пакет с грязным бельем пистолет, из которого застрелил двух служащих Шапеза. Мадо отрицает свидание, и так как она в тот день работала как обычно, тем самым алиби ее жениха сведено на нет.

Теперь я был убежден, что Пьер невиновен, и злился на себя за то, что не прислушался к Элизабет раньше. Но меня привела к этому выводу логика, а Элизабет — любовь.

Я полагал, что Мадо и Налье не задержатся в Альби. Если они ограбили машину, им надо уехать куда-нибудь подальше, чтобы спокойно распоряжаться добычей. Не думаю, чтобы Пуантели-старшие были посвящены в дело. Они, конечно, звезд с неба не хватают, люди ограниченные, даже бессердечные, но порядочные.

И все же два обстоятельства по-прежнему не находили объяснения. Как Налье мог рассчитать, что Пьер вернет машину Беду до часа, назначенного для налета? Откуда он узнал, что в банке не были записаны номера купюр? В обоих случаях риск был самоубийственный. Очень долго мне не удавалось одолеть эти препятствия, пока наконец я случайно не вспомнил разговор Пуантеля о серьезных тратах Беду в Тулузе. Неужели коммерсант был в сговоре с Налье? Если да, то все вставало на свои места. Как только машина оказалась в гараже, Беду позвонил страхагенту, которому оставалось только ее забрать, совершить свое злодейское нападение, дав возможность свидетелю записать номер машины, якобы взятой Турньяком. Значит, дело только за незаписанными банкнотами. Невозможно представить, чтобы Мадо наводила справки о них у своего жениха, он бы наверняка насторожился. Вдохновившись своей версией, я предположил, что и Шапез тоже был соучастником ограбления. Я понимал, что захожу слишком далеко, но тем не менее… тогда бы прояснилась и забывчивость с номерами купюр, благодаря чему деньги вышли из-под контроля. И все же я не смел вполне поверить в свою правоту.

Я был изнурен долгой борьбой с самим собой, мне необходима была разрядка, но в то же время я ликовал, словно помолодев на несколько лет.

Я столько исходил по улицам родного города, что никогда заранее не задаюсь вопросом, какой путь избрать. Ноги сами несут меня, и я не всегда отдаю себе отчет, куда иду. Но как бы я ни шел, я всегда оказываюсь на бульваре Генерала Сибия. В этот вечер, как обычно, я решил зайти к Пуантелям, невзирая на поздний час и на то, что со времени переезда Элизабет ко мне я у них больше не бывал.

Меня приняли учтиво, но сдержанно. Один только Эдуард поинтересовался здоровьем дочери, чем заслужил замечание жены:

— Уж если бы Элизабет заболела, доктор как-нибудь дал нам знать, будь спокоен! Мог бы сам сообразить, дорогой муженек…

Поздоровавшись со мной ледяным тоном, Мадо продолжала накрывать на стол, давая понять, что мое присутствие не слишком желательно. Поскольку никто не спросил о причине моего позднего визита, я решил взять быка за рога.

— Экономка сказала, что по городу идут разговоры о свадьбе Мадо.

Упомянутая Мадо повернулась ко мне и нахально бросила:

— Никакие это не разговоры, доктор, а сущая правда. Через месяц я стану госпожой Налье!

— Вот оно что!

Столь же напористо дочь Пуантелей продолжала:

— Что, удивлены?

— Да, отчасти.

— А почему, скажите, пожалуйста?

— Потому что, оказывается, Элизабет все поняла гораздо раньше меня, обидно, что девочка утерла мне нос. Она уже давно предвидела ваш брак с Налье, причем знала, что до приговора свадьбы не будет.

Мадо окончательно вышла из себя.

— Какого черта эта зараза лезет не в свои дела?

— Она любит Пьера Турньяка.

— Тем хуже для нее.

— Ее потрясло, что Пьера осудили, хотя он и невиновен.

— Ах вот что!

— Знаете, Мадо, дети острее взрослых реагируют на несправедливость.

Тут встряла Жермена Пуантель:

— Но где, по-вашему, несправедливость?

Мадо ухмыльнулась.

— Брось, мама. Ты же видишь, он пришел наговорить нам гадостей. Валяйте, валяйте, доктор!

Эдуард собрался было прийти мне на помощь.

— Мадо, не смей разговаривать таким тоном!

— А ты, папа, поделишься своими соображениями, когда я тебя спрошу. Ну, доктор?

— Элизабет удивляется, что вы так долго тянули со свадьбой.

— С чего это я должна перед ней отчитываться?

— Конечно, не должны, но понимаете, все ее реакции продиктованы несправедливым, с ее точки зрения, осуждением Турньяка.

— По-моему, мнение паршивки в инвалидном кресле мало кого волнует.

— Пока другие часами играют и развлекаются, она сидит и думает.

— Что это значит?

— Что у нее есть время тщательно продумывать мысли, которые приходят ей в голову, а когда вывод кажется ей нелогичным, она делится со мной. А если мне нечего ей ответить, я пытаюсь кое-что разузнать.

— Ну наконец! Ну давайте, договаривайте же!

— Раз вы настаиваете… Элизабет смущают два момента. Во-первых, почему вы с Налье так долго не играете свадьбу. Ведь известно же, что вы поддерживали с ним самые нежные отношения, еще когда встречались с Турньяком. И потом, зачем вы пытались убедить всех, что собираетесь пожениться с Турньяком, хотя у вас в мыслях этого не было? Разумеется, я цитирую слова Элизабет.

Жермена Пуантель решила выразить возмущение от имени всего семейства.

— Ну дает! Ты слыхал, Эдуард? Твоя доченька, оказывается, ломает себе голову! Иначе говоря, у нее возникли проблемы, и она нашла кого к нам послать. А я-то была о вас лучшего мнения!

И вдруг, хотя ничто того не предвещало, Пуантель переметнулся в мой лагерь с оружием и амуницией.

— Послушай, Жермена, и ты, Мадо… И меня мучают те же сомнения, что и малышку. Будь любезна, ответь-ка нам обоим.

Мадо, разозлившись, воскликнула:

— Ага, значит, теперь я должна давать отчет не только мамочке с папочкой, но еще и сестричке! Сама себе удивляюсь, как я вам всем не врезала! Мы с Налье женимся, потому что нравимся друг другу, и точка! Мы долго тянули, потому что хотели удостовериться, что наше чувство взаимно, а заурядный флирт превратился в настоящую любовь. К тому же налет Турньяка стал серьезным испытанием для карьеры Жильбера, ему понадобилось время, чтобы укрепить свое положение и вернуть доверие начальства, сейчас он этого наконец добился. Вы тут говорили о моем обращении с Пьером — так у меня была депрессия, я подумала, что выйду за него — и у меня будет спокойная, хотя и скучноватая жизнь. Тогда мне больше всего хотелось покоя. Вы довольны, доктор?

— Последний вопрос, если можно?

— Пожалуйста!

— Вы собираетесь остаться в Альби?

— Конечно, нет! Хватит с меня Альби! Скорее всего мы переедем на побережье. Что, удивлены?

— Ничуть. Элизабет так мне и говорила.

— А откуда ей знать?

— С ее точки зрения, ваше решение совершенно закономерно и единственно возможно. Я повторяю, девочка много размышляет, и совпадения, которые ставят нас в тупик, ее совсем не смущают.

— Бог в помощь! Пускай себе размышляет до посинели я, только нас оставит в покое! Эта зануда зла на всех за то, что мы не калеки. Ненавижу ее!

— А вот Элизабет не умеет ненавидеть. Но она страдает из-за Пьера.

— Я не заставляла его убивать и грабить!

Притворно-нежным голосом я мягко заметил:

— Слушайте, Мадо… Ведь вы не хуже Элизабет знаете, что Пьер ни в чем не виноват.

В мгновение ока девица превратилась в фурию и налетела на меня, задыхаясь от крика:

— Кто же тогда? Говорите, ну, говорите же!

Я спокойно отстранил ее:

— Час правды еще не настал!

— Проваливайте!

— Простите, что вы сказали?

— Плевать я хотела, что вы доктор, говорю вам, проваливайте немедленно!

Эдуард воскликнул:

— Мадо, с ума ты сошла?

Жермена выросла перед ним:

— Она права! Нас оскорбляют в нашем же доме, а ты и пальцем не пошевелишь! Ну и не мешай другим, если сам не в состоянии дать отпор!

Бедняга Пуантель бросил на меня жалобный взгляд. Я улыбнулся ему.

— Не беспокойтесь, господин Пуантель, я ухожу.

Дойдя до двери, я повернулся и с наигранной самоуверенностью, но не повышая голоса, сообщил:

— Час пока не настал, но будьте покойны, мадемуазель Пуантель, он настанет!

Захлопнувшаяся дверь избавила меня от проклятий, посыпавшихся вслед.

Пуантель догнал меня на площади Сен-Сесиль. Ему было ужасно неловко.

— Доктор… Простите нас… Эти женщины… они… ну словом, мне с ними не справиться… Не могу я им перечить… Скажите… Можно мне повидаться с Элизабет?

— Разумеется.

— Спасибо… Между нами говоря, мне этот брак тоже совсем не по вкусу… Но Налье, видать, устроил свои дела, раз купил новую машину — «мерседес», ни много ни мало.

— Может, заключил выгодную сделку?

— Надо полагать… Все кругом делают деньги, только я один должен жить на зарплату… Да я не завидую… Разве из-за Жермены, понимаете?

— Еще бы!

Уже на набережной Шуазёль я задал ему вопрос:

— Что вы хотели сказать вашим «все кругом»?

— Я имею в виду тех, с кем я вижусь… Ну вот мой хозяин, господин Беду…

Сердце мое забилось сильнее.

— Раньше он все цапался с женой, а теперь просто как два голубка… В семье мир и покой… А все потому, что купил жене меховую шубу, думаю, она ему стала в копеечку.

— Он что, распростился со своей тулузской подругой? Как бы не так! Ездит к ней два раза в месяц.

— На поезде?

— На машине, вместе с господином Шапезом, который заезжает за ним на склад.

Я с трудом прошептал:

— А что, у Шапеза тоже открылась тайная страсть?

— Да, но не к женщинам, а к картам. Кажется, он здорово проигрался… Скажу вам по секрету, не хотел бы я держать свои денежки у него в банке.

Едва вернувшись домой, даже не раздеваясь, я бросился звонить в тулузское управление уголовной полиции и, к счастью, сразу застал Гажубера. Очень удивившись, он согласился принять меня послезавтра в одиннадцать утра. Садясь за стол, я крепко обнял Элизабет, чем слегка ее изумил.

— Ты умнее всех на свете, доченька.

* * *

На следующий день, еще до полудня, мы сидели у кресла Элизабет и вместе с Аделиной потягивали ратафию (ее тайная страсть к этому ликеру не такая уж тайна). В дверь позвонили, и Аделина, которая не выносит, чтобы ее отвлекали, пока она предается своей греховной слабости, чертыхаясь, пошла открывать. Скоро она вернулась вместе с Жильбером Налье, который держал в руках красивый сверток. Я почувствовал, как напряглась Элизабет, да и мне самому было непонятно, с чего это вдруг в моем доме оказался человек, которого я в жизни к себе не приглашал. Он поздоровался со мной, поздоровался с Аделиной, слегка потрепал по щеке мою дочь.

— Доктор, я позволил себе нарушить ваш покой, поскольку решил во что бы то ни стало, хотя я здесь вроде бы и ни при чем, принести вам извинения от имени семейства Пуантелей. Невеста рассказала мне, какой вам был оказан прием, я был весьма озадачен, ведь они все вас боготворят. Да, да! Мадо только о вас и говорит, а госпожа Пуантель утверждает, что в жизни не обратится к другому врачу, если, не дай Бог, с ней случится что-нибудь серьезное.

Я не стал его прерывать, но и не торопился прийти ему на помощь, когда красноречие его постепенно иссякло. Теперь он запинался.

— Когда я узнал о вчерашней сцене, сначала я просто не поверил, потом списал все на нервозность Мадо. Она вот-вот выйдет замуж, покинет домашний очаг, родителей… ну, вы понимаете?

— Ваша невеста, по-моему, не производит впечатления чувствительной натуры, а?

— Мне кажется, вы не правы, доктор, если позволите… Мадо очень сентиментальна.

Вмешалась Элизабет:

— Мадо всегда была несчастна, потому что никого никогда не любила. Нельзя быть счастливым, когда никого не любишь.

Замечание малышки остудило страсти. Налье попытался издать веселый смешок, но он получился каким-то сипатым.

— Ты еще очень юна, Элизабет, чтобы судить взрослых. Вот подрастешь и узнаешь, что бывают обстоятельства, когда приходится поступать не самым лучшим образом. Я знаю, ты была очень привязана к Турньяку… Ты, конечно, не могла предвидеть, как все повернется, да и никто не мог… Вот я принес тебе конфет…

— Не хочу.

— Почему?

Она подняла на него свои чистые глаза.

— Не буду есть конфет, пока Пьер в тюрьме.

Я увидел, как задрожали ноздри у нашего гостя. Он был в ярости, и я уже спрашивал себя, как обойтись с ним, если он поднимет на малышку руку. Но достаточно было одного взгляда на экономку, от моего беспокойства не осталось и следа. Она тоже наливалась изрядным гневом, и случись Налье опрометчиво выказать свои агрессивные намерения, ему бы не поздоровилось.

— Ты злишься на свою сестру, да? И поэтому злишься на меня?

— Нет. Мне жаль вас обоих, и я иногда плачу по ночам, когда думаю о вас и Мадо…

— Что за нелепость!

— Вы ведь страдаете оттого, что засадили Пьера в тюрьму?

— Мы? Ты что, спятила?

— Да нет, хотя все возможно.

— Да объясни же наконец! Или я…

Вскочила меднолобая богиня справедливости — наша Аделина и переспросила:

— Или вы… что?

— Чертова девчонка!

— Потому что говорит правду?

— Да какую там правду, черт подери!

Экономка профырчала:

— Вы бы не могли выбирать выражения в нашем с доктором присутствии, да еще перед ребенком, а?

— Вы тут все сговорились…

— Мы сговорились? Да никакого сговора не было и нет, молодой человек. Элизабет считает, что убили банковских служащих вы, украли зарплату тоже вы, а помогала вам Мадо, и теперь вы вынуждены на ней жениться, боясь, как бы она на вас не донесла!

На лице Налье поочередно сменились все цвета радуги, а рот то судорожно открывался, то закрывался, но ему так и не удалось издать сколько-нибудь членораздельный звук.

Наконец он прохрипел:

— Я! Мы! Позор! Как вы смеете… Доктор! Вы — свидетель!

— Тысяча извинений, но свидетелем быть не могу.

— Вы не… а почему?

— Потому что придерживаюсь того же мнения, что моя экономка и Элизабет.

— О! Вы… вы обвиняете меня в… убийстве?

— И в ограблении!

В бешенстве Налье швырнул свой сверток об стену, конфеты разлетелись по полу. Он нахлобучил на голову шляпу и вне себя пригрозил:

— Вы еще обо мне услышите!

Я с издевкой ответил:

— Из прессы, по-видимому?

Он с таким треском захлопнул за собой дверь, что затрясся весь дом. В тишине, установившейся после его громоподобного ухода, Элизабет сказала:

— Подбери конфеты, Дидина.

— Я думала, ты их не любишь.

— Смотря кто угощает.

* * *

Комиссар Гажубер выслушал меня, ни разу не перебив. Когда я закончил, он сперва раскурил потухшую трубку, а затем поделился со мной своими соображениями.

— Нельзя не признать, что ваша версия звучит очень правдоподобно. К сожалению, сомнительны сами посылы: виновен не Пьер, а три весьма почтенные гражданина Альби, один из которых занимает достаточно заметное положение в городе. Боюсь, что симпатия к осужденному подтолкнула вас к весьма поспешным и по меньшей мере рискованным выводам. Я, безусловно, обращусь в тулузское управление страхового общества, где служит Налье. Наши люди справятся о тулузской подруге Беду и заглянут в игорные дома, чтобы узнать, сколько денег спустил там Шапез и когда. Не скрою, доктор, что берусь за это не только ради вашего удовольствия, но и потому, что дело оставило неприятный осадок.

Провожая меня, он добавил:

— И все же, доктор, не возлагайте слишком больших надежд. Добиться пересмотра очень непросто. Нужны новые доказательства невиновности Турньяка, а это…

* * *

Направляясь к автовокзалу, где собирался сесть на автобус до Альби, я столкнулся с Беду. Он был отчасти удивлен нашей встречей. Прежде он был мне безразличен, но с тех пор, как я заподозрил в нем подлеца и одного из виновников злоключений Пьера, я его попросту возненавидел. Уже по тому, как я ответил на его приветствие, он догадался, что между нами пробежала какая-то кошка. Он решил выкрутиться из неловкой ситуации, сострив:

— О, доктор, наша встреча вам, кажется, некстати?

— А почему, собственно говоря?

Он взглянул на меня понимающе:

— Может, вы решили, что я подумал, будто у вас здесь, в Тулузе, есть знакомая?

— Ну, учитывая мой возраст, острота сомнительного вкуса.

— Полноте, при чем тут возраст?

— Вы решительно льстите, приписывая мне собственное молодечество.

На лице его отразилось сомнение.

— Что вы хотите сказать?

— Счастливчик! Вы что, думаете, Альби не в курсе ваших тулузских побед?

Окончательно сбитый с толку, он не нашел ничего лучшего:

— Как, да вы что, а вы откуда знаете?

— Уж и не помню, кто мне об этом говорил.

— Эти городишки — наказание Господне! Но в любом случае, могу я рассчитывать на вашу скромность, доктор?

— Я слишком долго исповедовал в миру, хранить чужие тайны стало моим профессиональным навыком.

— Спасибо.

— Но и вы меня не видели.

— Будьте покойны.

— Я бы не хотел, чтобы все узнали, что я тайком ходил к комиссару Гажуберу.

— К тому, что арестовал Турньяка?

— Да, к нему самому.

— Он вас вызывал?

— Нет, я сам к нему напросился, чтобы рассказать ему об обнаруженных мною новых фактах, которые докажут, что Турньяк осужден несправедливо.

Он встревожился.

— Я… я думал, что после приговора… дело окончательно закрыли.

— Нет, могут возобновить, если в суд будут представлены доказательства невиновности осужденного.

Он быстро облизнул губы.

— А у вас есть доказательства?

— Видите ли, я знаю имя преступника, но вы понимаете, больше я пока ничего вам сказать не могу. До свидания, доброй вам ночи! Кто знает, не будет ли она последней?

— Простите, не понял?

— Я хотел сказать, что в определенном возрасте смерть может призвать нас совершенно внезапно.

Прежде чем окончательно расстаться, он высокомерно заметил:

— Не сказал бы, что ваши шутки так уж веселы.

— Что делать, профессия такая, ну и кроме того, богатый жизненный опыт.

Устроившись в альбигойском автобусе, я подумал, что, несмотря на мои лицемерные пожелания, вряд ли Беду сегодняшняя ночь покажется такой приятной, как он, верно, рассчитывал.

* * *

Несколько дней спустя раздался телефонный звонок из нашего полицейского комиссариата.

— Алло? Доктор Бовуазен?

— Да, я.

— Говорит секретарь комиссара Лаволлона. Комиссар был бы признателен, если бы вы зашли к нему, и как можно скорее.

— Хорошо, я буду у него до двенадцати.

— Спасибо, доктор.

Повесив трубку, я тут же отправился к экономке на кухню.

— Аделина, думаю, все в порядке!

— О чем вы?

— Лаволлон просит зайти к нему.

— Ну и что?

— А то, что он, судя по всему, получил известие из Тулузы.

Экономка, которую я уже успел посвятить в наш с Гажубером разговор, вздохнула.

— Это было бы слишком хорошо… Боюсь даже поверить.

— Но послушайте, раз Гажубер позвонил, значит, он узнал кое-что любопытное и попросил своего коллегу ввести меня в курс дела.

— Почему же он сам вам не позвонил?

— Таков порядок, дорогая моя! Он не может действовать через голову Лаволлона, иначе тот обидится.

В приподнятом настроении я быстро дошагал до Лис де Ронель, где располагается наш комиссариат, и пересек его порог с плохо скрытым торжеством на лице. Однако прием, оказанный мне комиссаром, был менее сердечным, чем я ожидал. Видимо, он был задет тем, что дилетант утер ему нос.

— Садитесь, доктор.

— Как дела, дорогой комиссар?

— Если вы ничего не имеете против, давайте пока повременим со светскими любезностями.

— О, вы, кажется, не в духе?

— Я не в духе, потому что не люблю, когда уважаемые мною люди сбиваются с пути истинного и суют нос куда не след.

Тут уж взбесился я.

— Не угодно ли вам объясниться?

— Для этого я вас и пригласил.

— Ну что ж, слушаю.

— Доктор, вы не ребенок и должны понимать, как омерзительно профессионалу всякое дилетантство. Что бы вы сказали, если бы человек без диплома начал лечить больных?

— Что-то я вас не понимаю. Вам звонили из Тулузы?

— Нет, мне из Тулузы не звонили, но у меня были Жильбер Налье и Луи Беду.

Я расстроился, и в голосе моем прозвучала злоба:

— А мне-то что за дело. У каждого своя компания.

Он повысил голос:

— Я, доктор, не шучу.

— Очень жаль в таком случае.

— Как вы посмели назвать Жильбера Налье убийцей и грабителем?

— Кто вам это сказал?

— Он сам, конечно.

— Я Налье в гости не звал. Он без приглашения явился ко мне, и я обошелся с ним так, как он того заслуживает. По-моему, я еще пока хозяин в собственном доме.

— Вам доводилось слышать о диффамации?

— По-моему, я ни с кем не делился своими соображениями насчет господина Налье.

— А с вашей экономкой?

— Она — моя экономка, то есть состоит у меня на службе.

— У меня создается впечатление, что вы не в себе.

— Забавно, ей-богу, только человек пытается доказать профессионалу, что он плохо справляется со своими прямыми обязанностями, как его тут же обзывают сумасшедшим, маньяком и идиотом.

— Черт побери! Никто вас не просил заниматься частным сыском!

— Что вы об этом знаете?

Произошла заминка, которой я и не преминул воспользоваться:

— Пока вы тут терпеливо выслушиваете разглагольствования Налье, в тюрьме сидит невинный человек.

— Это вы так считаете.

— И я это докажу!

— А пока что воздержитесь от оскорблений в адрес ваших сограждан!

— Мне такие сограждане не нужны, разбирайтесь с ними сами, дорогой комиссар. Но чтобы вас успокоить, могу поклясться, что у меня нет ни малейшей охоты встречаться ни с Налье, ни с Беду.

— Давайте поговорим о Беду.

— Как-то не тянет. Он мне столь же отвратителен, как и Налье.

— По какому праву вы заявили ему, будто знаете, кто убил банковских служащих и что Турньяк ни при чем?

— Ничего не может быть проще: потому что так оно и есть.

— Доктор, только наша давняя дружба может уберечь вас от больших неприятностей. В ваши-то годы строить из себя народного мстителя!

— Господин комиссар, когда вы доживете до моих лет, на которые только что не слишком учтиво намекнули, то поймете, что чувство справедливости живет в сердце долее всех прочих. И когда те, что почитают себя профессионалами, не справляются со своим долгом, за дело берутся честные люди!

Лаволлон, побагровев, пробулькал:

— Убирайтесь… отсюда… доктор… я… боюсь… иначе… мне придется… принять меры!

Ярость настолько ослепила меня, что и не помню, как добрался до дому. Так, значит, Лаволлон теперь на стороне Налье и Беду. Тут мне пришло в голову, что у него, собственно, и не было оснований разделять мою веру в невиновность Пьера. А я-то, считавший себя поборником справедливости, вел себя по отношению к комиссару отнюдь не справедливо. Реакция Аделины, которой я поведал о своей стычке с Лаволлоном, меня ничуть не успокоила. Она кляла на чем свет стоит всех полицейских, вместе взятых, и укрепила меня в решимости продолжать борьбу.

После обеда я предался сиесте в расстроенных чувствах.

Едва я погружался в сон, как немедленно оказывался перед трибуналом, состоявшим из Лаволлона, Налье и Беду. От их издевательств я просыпался в холодном поту. Я вынужден был встать и выпить стакан воды, совершенно противопоказанный для пищеварения, но зато приведший меня в чувство.

* * *

Телефонный звонок вывел меня из мрачных раздумий. Звонил Гажубер. Лаволлон тут же выветрился у меня из головы.

— Доктор, мы проверили факты, на которые вы нам указали… С сожалением должен сообщить, что они не подтверждают ваших предположений. Установлено, что ваш коммерсант действительно содержит любовницу, но вовсе не на широкую ногу, а меховая шуба, о которой вы говорили, — из гардероба тулузской подруги, которая получила в подарок другую. Так что тут не мотовство, а, напротив, скорее бережливость. Как бы там ни было, но ваш знакомец предусмотрительно выбрал себе любовницу тех же габаритов, что и его законная супруга. Не правда ли, хитрый малый, да и разборчивый? Картежник в самом деле здорово проигрался, он и сейчас еще не разделался с долгами в нескольких домах, но тем не менее понемногу их выплачивает. Его заведение после интересующего нас события ни процветает, ни хиреет. И наконец, страхагент купил себе «мерседес», но машина подержанная. Что касается его фирмы, то неудачную сделку ему простили и в целом им вроде бы довольны. Но все же он собирается уйти с этой работы и попытать счастья в других краях.

Итак, доктор, не представляется возможным доказать, что образ жизни трех подозреваемых существенно изменился со времени известных событий. Чтобы вас утешить, скажу, что, с другой стороны, нет никаких доказательств, что мы не имеем дело с ловкими и чрезвычайно осмотрительными людьми, которые только выжидают время, чтобы в полной мере насладиться плодами преступления. Не исключено, что коммерсант поправил свои дела благодаря небольшим вливаниям неправедных сокровищ, что банкир расплачивается с долгами из того же источника, а счастливый жених делает первые осторожные шаги на пути к богатству так, чтобы никто не спросил у него отчета. Вот и все, что я хотел вам доложить, доктор.

— Спасибо, комиссар.

— Вы, наверно, разочарованы?

— Весьма… Я думал, что уже близок к развязке, а выясняется, что даже и с места не сдвинулся.

— Вы знаете, многие полицейские приходят к такого рода выводам.

— Но я думаю о том, кто сейчас сидит.

— Если он невиновен.

— Если он невиновен… В любом случае я вам признателен, что вы рассмотрели мое заявление, и прошу вас извинить за причиненное беспокойство.

— Не извиняйтесь, доктор, это наша работа. До свидания.

— До свидания, комиссар.

Я поверил трубку и почувствовал, как сильно сдал за последние несколько часов. Неужели мы с Аделиной сглупили и поддались на бредни ослепленной любовью девчонки? Надежда сменилась глубочайшим унынием, я готов был обозвать себя старым дураком, который на восьмом десятке стал всеобщим посмешищем, потому что вел себя как сопливый мальчишка. Но, взявшись за гуж, не говори, что не дюж, как бы тебе ни было тяжко.

Когда я вошел, Аделина что-то вполголоса обсуждала с Элизабет. По моему виду экономка сразу же догадалась, что дела плохи.

— Доктор, что… какие-то неприятности?

— Большие неприятности, Аделина.

Я счел своим долгом немедленно избавить их от иллюзий, прекрасно понимая, что мне предстоит нанести тяжелый удар:

— Только что звонил комиссар Гажубер. Если в двух словах, то полицейские закончили неофициальное расследование, из которого следует, что ни материальное положение, ни поведение трех подозреваемых нами людей не дают никаких оснований для обвинений. Нужно признать собственное поражение и отказаться от бесцельной борьбы.

Я был готов к слезам и крикам. Но ни слез, ни криков не последовало. Экономка ограничилась только одним замечанием:

— Это доказывает, что у комиссара за это время ловкости не прибавилось.

— Зачем упрямиться, дорогая?

— Затем, что я не из тех, кто отступает перед трудностями, однажды выйдя на поиски правды. — И строго добавила: — Не все крепки верой, увы!

И я понял, что разубеждать ее бесполезно.

— Теперь ты, деда, считаешь, что Пьер — преступник?

В голосе Элизабет звучало такое отчаяние, что я отдал бы все сокровища мира, только бы ее разубедить, но к чему лгать? Я не имел права оставлять ее в заблуждении.

— Прости меня, девочка, но, честно говоря, не знаю, что и думать.

— Неважно, ведь мы с Дидиной по-прежнему в него верим.

Экономка, не желая от нее отставать, предрекла:

— Настанет день, когда все маловеры устыдятся своих сомнений.

* * *

Для меня наступила череда тяжелых дней. Я чувствовал, как между мной и моими близкими вырастала стена. Из кабинета я почти не выходил. Мне было боязно выбраться на улицу — а вдруг я столкнусь с Мадо, Налье, Беду или Лаволлоном? Хорош я буду! Я уже подумывал, не отправиться ли мне к комиссару и Пуантелям с извинениями. Единственно, что меня удерживало, так это страх прослыть предателем в глазах Элизабет и экономки.

День свадьбы Мадо приближался, но никто из Пуантелей ко мне не шел. Надо полагать, моя схватка с Налье окончательно порушила и без того хрупкие мосты. Даже Эдуард перестал интересоваться своей дочерью. Отношения с Аделиной и Элизабет ничем не напоминали прежние. Мне не доверяли. Едва я входил в комнату к Элизабет, как шушуканье тут же прерывалось. Я, к своему величайшему сожалению, чувствовал, что стал для них врагом.

Днем мы переносили малышку в комнату, некогда служившую приемной. Эта комната на первом этаже выходила на улицу, так что Элизабет и Аделина имели возможность перекидываться фразами с нашими соседями. Эти реплики и стали для них основным источником информации. Так, в понедельник вечером мы узнали, что свадьба Мадо и Налье назначена на ближайшую субботу. Во вторник мне снова позвонили из Тулузы.

— Доктор Бовуазен?

— Да, я.

— Это Гажубер… Доктор, я поздравляю себя с тем, что мы не устремились с ходу по пути, на который вы нас толкали.

— А в чем дело?

— Отныне виновность Турньяка больше не вызывает сомнений.

— Он признался?

Я почти уверен, что на какую-то десятую долю секунды сердце у меня остановилось.

— Почти. Он сбежал вместе с другим заключенным, тоже осужденным на двадцать лет. Если человек невиновен, ему незачем удирать.

Не зная, что ответить, я положил трубку, даже забыв поблагодарить предупредительного полицейского. Точно сомнамбула, я спустился вниз, чтобы объявить новость Элизабет и Аделине. В свою очередь, экономка затрещала:

— Зачем он…

— Раз он убежал, значит, понял, что дело проиграно.

Я не смел поднять глаза на Элизабет, опасаясь увидеть искаженное горем личико, но когда я все же набрался духу, то встретил улыбку.

— Деда, я думаю, он сбежал, чтобы отомстить.

* * *

Утром в среду местное радио сообщило о побеге, а также о том, что беглецы, пересекая железнодорожное полотно, не заметили приближающийся состав, и один из них был в лепешку раздавлен ночным скорым, следовавшим из Бордо в Нарбон. Тело несчастного превращено в такое месиво, что опознать его не представляется возможным. Сказать, Турньяк это или его сокамерник Бьянкур, можно будет, только когда поймают второго.

Оставшийся в живых забрал все, что помогло бы установить личность. Забавная деталь: в кармане погибшего был обнаружен талисман в виде вязаной пестрой куклы. Кому из беглецов она принадлежала, неизвестно.

Итак, пятьдесят процентов вероятности, что Турньяк жив. Я решил скрыть новость от своей дочери, но не успел к ней войти, как она сразу же спросила:

— Ты слышал последние известия, деда?

— Да, но знаешь, не надо…

— Как Пьеру повезло!

— Пьеру повезло?

— Ведь задавили его приятеля.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

И больше ни слова. Я и не настаивал, не желая лишать ее надежды.

В тот же день нам стало известно, что Мадо и Налье по каким-то личным мотивам отложили свадьбу на две недели. Элизабет решила, что они испугались появления на церемонии Пьера. Безусловно, в ее словах что-то было, и я почувствовал себя слегка отмщенным за те мучительные унижения, которым подвергался в последнее время, хотя и был единственным их свидетелем.

Комиссар Лаволлон позвонил мне к вечеру.

— Наверно, излишне спрашивать, слышали ли вы о побеге Турньяка?

— Действительно излишне.

— Полагаю, бегство заставило вас изменить свои взгляды относительно его невиновности.

— Пока нет.

— Но, черт возьми, если он невиновен, почему он убежал?

Я припомнил слова Элизабет.

— Может быть, чтобы отомстить?

— Отомстить… кому?

— Тем, кто его засадил.

— Ну вы упрямы, как баран!

— А вы слепы, как крот! Поймите же наконец, и ангел может потерять терпение. Когда вам ни за что дадут двадцать лет, а вы невиновны, то и для вас это будет изрядным потрясением, и вы заклинитесь на одной мысли, как бы наказать сломавших вам жизнь.

— Ну вы даете!

— Очень может быть, но не хотел бы я быть на месте Налье и его дружков!

— За них не беспокойтесь, мы их защитим. А вам я напоминаю, что, если Турньяк появится у вас или попытается вступить с вами в контакт, вы обязаны немедленно меня проинформировать. Вам ведь не захочется, чтобы вас обвинили в пособничестве?

Я повесил трубку, ничего ему не ответив. Полицейский действовал мне на нервы.

В пятницу я обнаружил в почте письмо для Элизабет. Почерк показался мне знакомым. Я отнес письмо малышке, а она, только взглянув на конверт, закричала:

— От Пьера!

Я понял, что она права. Серьезных осложнений не миновать, это ясно. Элизабет распечатала конверт и заметила:

— Тут не сказано, откуда и когда он пишет.

Я подумал, что тем самым Турньяк соблюдает элементарную осторожность.

— Но почтовый-то штемпель есть?

— Монтобан.

— Читай, зайка.

«Дорогая Элизабет!

Когда письмо попадет к тебе, ты уже будешь знать о моем побеге. Я пошел на это не потому, что виновен, а потому, что не могу смириться с мыслью, что истинные преступники гуляют на свободе, а я сижу. Элизабет, пока я торчал за решеткой, я, кажется, понял, почему твоя сестра мне наврала. Ее кто-то об этом попросил, скорее всего Налье. Я почти уверен, что ограбил машину он, а пистолет украла Мадо, когда заходила ко мне. И почему господин Шапез заявил, что я не записал номера купюр, когда я их записывал. Кто украл список у меня из сейфа?

Смерть мне не страшна, дорогая Элизабет, только бы успеть отомстить за себя. Я убью негодяев Налье и Шапеза, которые меня погубили. Я знаю, Элизабет, ты не возненавидишь меня, ты одна можешь понять, что я испытал. Крепко целую тебя в последний раз. Твой друг Пьер Турньяк».

Я удивился, что голос Элизабет в конце даже не задрожал. Аделина сказала только:

— Боже, как грустно читать о таких вещах…

Малышка аккуратно сложила письмо и сунула его обратно в конверт. Нелегкий наступил для меня момент.

— Дорогая моя… Я обещал комиссару Лаволлону сообщить обо всех контактах с Пьером… Понимаешь, малышка, мы обязаны так поступить, иначе нарушим закон… Представь, что бедняге удастся выполнить его дикие угрозы, тогда нас посчитают сообщниками со всеми вытекающими последствиями.

— Что же ты хочешь, деда?

— Ну… дай мне письмо, я покажу его комиссару.

К моему величайшему изумлению, Элизабет протянула мне свое, как я считал, сокровище.

— Знаешь, зайка, я не уверен, что смогу тебе его вернуть. Вполне вероятно, что Лаволлон оставит его у себя, чтобы как следует изучить…

— Не волнуйся, деда. Письмо — это только клочок бумаги, а все, что Пьер здесь пишет, я и так давно знала.

Я опасался, что Аделина начнет упрекать меня в бессердечии и кричать, что все мои обязательства сводились лишь к весьма туманному обещанию полицейскому, который первый поверил в вину Турньяка и тем самым помог его врагам. Но она дала мне уйти без единого слова напутствия. Я был очень смущен и даже отчасти напуган таким благоразумием.

* * *

Как только я вручил комиссару письмо Пьера, он мне признался:

— Положа руку на сердце, никак не ожидал, что вы сдержите свое обещание, доктор. Простите мне мое недоверие… простите, что заблуждался на ваш счет.

— Что касается ошибок, то вы, в полиции, грешите ими часто, но вот что в них сознаетесь — это для меня новость.

Воздержавшись от ответа, Лаволлон углубился в письмо Турньяка.

— Вы верите, доктор, в то, что он пишет?

— Ну, разумеется, потому что он только подтверждает мои собственные догадки.

Хозяин кабинета стал разглядывать конверт.

— Монтобан… Чем это может нам помочь, наверняка он уже оттуда смылся. Тем не менее я туда позвоню… По-моему, начеку надо быть нам всем здесь. А вы что думаете?

Я поднялся со стула.

— Пожалуйста, не преувеличивайте, господин комиссар… Я пока еще не нанялся к вам в осведомители.

Мы попрощались тепло, почти как на Северном полюсе.

В эту ночь я спал скверно. Видимо, дело было в угрызениях совести, которые не давали мне покоя, а ведь я в нем так нуждался! Выполнять свой долг всегда непросто, но я был отнюдь не доволен своим походом к Лаволлону. Наутро все ночные мучения обнаружились у меня на физиономии. Меня спросили, не заболел ли я. Я ответил, что очень тревожусь за Пьера. Тогда Элизабет успокоила меня:

— Не волнуйся, деда, у Пьера все в порядке.

— Откуда ты знаешь?

— Он мне сам сказал.

— Он…

— Да, сегодня ночью, когда заходил меня повидать.