Не успел полицейский закончить фразу, как в кабинет вихрем влетела разъяренная Аделина. Не успели мы с моим визитером прийти в себя, как экономка, уткнувшись в тулузского сыщика, завопила ему прямо в лицо:

— Вот, оказывается, в чем ваша работа! Не можете найти налетчика и хватаете первого, кто подвернется под руку! Стыд и срам! Если бы несчастный Пьер вас услышал, он бы подал на вас в суд за клевету и был бы тысячу раз прав! Не хотела бы я быть на вашем месте! Мой вам совет, чтоб вас не линчевали, оставьте ваши россказни при себе! Всего наилучшего!

Засим она развернулась и с гордым видом ретировалась. Гажубер уставился на меня как баран, узревший новую конструкцию ворот. Я натужно улыбнулся.

— Моя экономка… любит подслушивать под дверью. Она полагает это своим кровным долгом. У Аделины вообще весьма оригинальные взгляды на собственные права и обязанности.

— Я заметил.

— Но, в сущности, она женщина порядочная.

— Она приходится родственницей Турньяку?

— Вовсе нет.

— Так к чему ее филиппика?

— Хоть Аделина и погрешила против гостеприимства, она лучше любых моих пространных объяснений продемонстрировала, какие толки пойдут по городу, если следствие будет упорствовать в своем заблуждении.

— Заблуждении?

— Господин комиссар, только не зная Пьера Турньяка, можно заподозрить его в убийстве или ограблении.

— Почему?

— Потому что это самый безобидный парень, какого мне доводилось видеть. Даже чересчур. Он боится лишнее слово сказать, не то что сделать. Ладит разве что с детьми да с животными. Он действительно обручен с Мадлен Пуантель, и я очень опасаюсь этого брака, поскольку она ужасно распущенная девица, а он сущий простофиля. Уверяю вас, если собираетесь заниматься Пьером, вы на ложном пути.

— Вы дружны с ним, доктор?

— Нет, но по определенным причинам не проходит и дня, чтобы я не навестил Пуантелей, точнее, их младшую дочку — калеку Элизабет, которую люблю как родную. А с тех пор, как Мадо решила выйти за Пьера, я часто встречаю его там и должен сказать, что он мне симпатичен, но не больше. Иногда его бесхребетность действует мне на нервы.

Полицейский попросил у меня позволения закурить и, затянувшись, пустился в объяснения:

— Доктор, вот уже пятнадцать лет, как я вылавливаю преступников всех мастей. И должен вам сказать, немало довелось встречать таких, которым хоть сейчас отпускай грехи без исповеди, такой у них кроткий вид и хрустальная репутация. Может, помните, года два назад неподалеку от Лиона по подозрению в убийстве арестовали человека, которого считали самым любезным и самым порядочным торговцем в квартале. Так что репутация, внешность, популярность не имеют для меня никакого значения, потому что я не судья, а сыщик.

— Но ведь психология тоже вещь не последняя.

— Это не по моему ведомству. Для меня важны улики и, если повезет, признание преступника. Остальное — вне моей компетенции. Смею вас уверить, я достаточно хорошо разбираюсь в своем деле и наугад не действую. Раз я занялся Пьером Турньяком, значит, у меня есть на то веские основания. Я ведь не садист, но и не дурак, я обычный чиновник и стараюсь как можно лучше выполнять свою работу.

— Я в этом не сомневаюсь, но…

— Позвольте мне договорить, доктор. Судя по показаниям, что я снял в банке Шапеза, где Турньяк и в самом деле пользуется всеобщим уважением, на него возложены обязанности экспедитора, он сопровождает грузовик с зарплатой для «Эспанора».

— Да, это мне известно.

— Так вот, накануне преступления впервые за все время работы Турньяк потребовал себе на понедельник однодневный отпуск, мотивируя его семейными обстоятельствами.

— Но у него же нет семьи!

— Ага, доктор, вижу, и вы удивлены?

Я раскаивался в дурацком замечании, неосторожно вырвавшемся у меня. Несомненно, полицейский мог записать очко в свой актив.

— Господин Шапез предоставил ему отпуск и заменил его другим служащим. Как вам известно, ему суждено было погибнуть вместе с шофером. Я полагаю, весь Альби знает, что номер машины, на которой ехал убийца, записан.

— Кажется, машина принадлежит Луи Беду?

— По-вашему, Беду больше Турньяка похож на преступника?

— Разумеется, нет.

— Вот видите! И господин Беду утверждает, что одолжил свою машину Пьеру Турньяку, который обратился к нему рано утром.

— Не хочу ни в чем подозревать Беду, но он сам вам об этом сказал?

— Не только он, доктор. Когда мы спросили Турньяка, он подтвердил показания Беду. Он пришел за машиной в шесть утра.

Мне стало страшно. У меня даже перехватило дыхание, но я все равно попросил комиссара продолжать.

— Пока нам больше ничего не известно. Сегодня Турньяк вышел на работу как обычно. Я собираюсь пойти в банк и переговорить с ним в кабинете директора. Если он, как вы говорите, такой застенчивый, привычная обстановка должна его приободрить. В комиссариате он будет чувствовать себя скованно, замкнется. Мне кажется, доктор, если бы вы присутствовали при нашей беседе, это придало бы ему храбрости.

Я не имел ничего против того, чтобы отправиться на допрос. Я бы проследил, чтобы все проходило нормально, и, возможно, сумел бы помочь несчастному Пьеру.

«— Я пойду с вами.

В ту же минуту мне вспомнились слова Элизабет. Она Слышала, как Пьер клялся Мадо, что в самом скором времени он в угоду ей разбогатеет. Неужели этот идиот… Наверно, озабоченность отразилась на моем лице, потому что Гажубер решил поинтересоваться:

— Вам плохо, доктор?

— Нет, нет… Все в порядке… Семьдесят два года… Маленькие сбои в механизме… Машина-то уже не новая… Но проходит так же внезапно, как и начинается… Пойдемте!

Я предупредил Аделину, что вряд ли буду к обеду, потому что иду к Пьеру. Внизу у дома ждала машина комиссара, и мой спутник представил мне водителя — инспектора Кларенса.

* * *

Октав Шапез — последний отпрыск одной из тех славных семей, что создали наш нынешний Альби. Роста среднего, крепкого сложения, лицо налито кровью. Он никогда ко мне не обращался, иначе бы я предостерег его от удара, что угрожает ему довольно давно. Характер у него крутой, но справедливый, в общем и целом все относятся к нему неплохо, а подчиненные уважают даже его капризы. Некоторые считают, что он слишком много о себе понимает, но это обычная история со знаменитыми провинциальными семействами, сменившими прежнюю аристократию. От своих предков они унаследовали чванство, а изысканность в меньшей степени.

На сей раз надменность у Шапеза как рукой сняло. Чтобы подчиненный мог обмануть его доверие, тем более Пьер Турньяк, на которого он рассчитывал при всех обстоятельствах, — это, конечно, было выше его разумения и приводило его в полное замешательство. Он отказывался верить в то, что, кстати, пока еще не было подтверждено. Он клялся, что, пока ему не докажут черным по белому вину Пьера, он ни за что не поверит. Прежде я был совершенно равнодушен к банкиру, но теперь проникся к нему симпатией.

Когда на пороге кабинета появился Пьер, вызванный шефом по телефону, вид у него был жалкий. Я сразу же понял, что у него нет ни малейшего шанса вырваться из лап Гажубера, будь он сто раз невиновен. Пьер улыбнулся мне такой доверчивой улыбкой, что у меня защемило сердце.

Гажубер пошел в атаку без промедления.

— Господин Турньяк, почему вы не сопровождали грузовик как обычно, вчера — в день покушения?

— Я попросил дневной отпуск, и мне его дали.

— На каком основании?

— По личным мотивам.

— Вы должны понимать, господин Турньяк, что при данных обстоятельствах мы не можем удовлетвориться вашим ответом.

— Я собирался поехать за город со своей знакомой.

— Для этого вы взяли машину у господина Беду?

— Да.

— И куда же вы поехали с вашей знакомой?

— Никуда не поехали. Она не пришла.

— Странно, однако… Пойдем дальше. Если ваша знакомая не пришла на свидание, то что вам помешало вернуться в банк?

— Я считал, она опаздывает, и продолжал ждать.

— Ну разумеется. Господин Турньяк, я вынужден выяснить у вас имя вашей знакомой.

— Мадлен Пуантель, моя невеста.

— Эта юная особа не работает?

— Ей тоже дали отпуск на работе в универмаге.

— Мадемуазель Пуантель имела что-то в виду, когда предлагала вам провести этот день вдвоем?

— Не знаю, ведь я ее так и не видел.

— Господин Турньяк, сколько вы зарабатываете в месяц?

— Примерно 1350 франков.

— Мне говорили, что ваша невеста знает толк в развлечениях?

— Да, действительно.

— На ваш взгляд, вы вдвоем могли бы заработать достаточно, чтобы удовлетворить ее запросы?

— Как-то не задумывался.

— Хорошо… Вы не будете против, если я попрошу доктора Бовуазена спросить мадемуазель Пуантель насчет вчерашнего рандеву?

— Нет, конечно.

— Прекрасно. Итак, доктор?

— Иду, иду.

Закрыв за собой дверь кабинета Шапеза, я почувствовал, что мне здорово не по себе. Разговор Турньяка и полицейского напомнил мне немецкие фильмы звукового кино. Такое же ощущение полной иррациональности. Я никак не мог поверить в реальность увиденного и услышанного.

Войдя в универмаг, я осведомился у первой же продавщицы, где найти Мадо. Она объяснила, и скоро я увидел, как Мадо в секции женского белья пытается уговорить своих потенциальных клиенток приобрести десу, некогда предназначавшееся исключительно для падших женщин. Она засмеялась, увидев меня, и лукаво поинтересовалась, не собрался ли я купить белье для своей экономки. Но мне было не до смеха.

— Мне, милочка, надо задать вам пару вопросов. Вы можете отлучиться на несколько минут?

— Дома что-нибудь случилось?

— Нет.

Она облегченно вздохнула, чем весьма расположила меня к себе.

— Постойте, пойду спрошу.

Мадо ушла и быстро вернулась.

— Ваше имя произвело наилучшее впечатление. Заведующий отделом вас знает. Вы когда-то лечили его жену. Он дал мне пять минут.

— Вполне достаточно.

— Ну, пойдемте.

И она затащила меня в комнатушку, которой иногда пользовались для примерок.

— Слушаю вас, доктор.

— Мадо, умоляю вас отвечать честно и откровенно. Вы вчера были на работе?

— Так ведь я работаю каждый день!

— И вы не просили внеочередного отпуска?

— Я? Зачем?

— Ну, чтобы поехать, например, за город с Пьером?

— Что за странная мысль?

— Значит, нет?

— Разумеется, нет!

— Я старый друг вашей семьи и по праву друга хочу, дитя мое, спросить, почему вы намереваетесь выйти за Пьера Турньяка?

Она пожала плечами.

— Не все ли равно, за него или за другого?

— По-вашему, так строят семейный очаг?

— Уж как-нибудь!

— Мадо, могу я доверить вам одну тайну?

— Мне?

— Вы не выйдете замуж за Турньяка.

— По… почему?

— Потому что он лгун.

И, ничего не прибавив к сказанному, я удалился.

Я попросил заведующего отделом, у которого Мадо отпрашивалась, чтобы он провел меня к заведующему кадрами. Тот принял меня чрезвычайно любезно и уверил, что Мадо Пуантель ни о каком внеурочном отпуске не просила и вчера вышла на работу как всегда.

* * *

Как бы мне хотелось, чтобы дорога от универмага до банка Шапеза оказалась раз в десять длиннее, может, тогда я бы смог хоть немного собраться с мыслями. Турньяк — убийца? Полное безумие, несуразица и тем не менее… К чему эта дурацкая выдумка с несостоявшимся свиданием? Неужели он был настолько глуп, так ослеплен страстью, что ради Мадо пошел на два убийства и грабеж? Да нет же, конечно, он тут совершенно ни при чем, подобная гипотеза абсурдна, я сразу это понял, едва только ее сформулировал. А с другой стороны, зачем бы Мадо врать? Если бы она собиралась удрать в понедельник с Пьером, уж как-нибудь об этом знали бы и ее мать, и отец, и, естественно, Элизабет, от которой вообще ничего не ускользает. Тут мне в голову пришел другой вариант. Честно говоря, я о нем уже подумывал некоторое время, но всерьез пока не рассматривал. А что, если Турньяк вовсе не такой уж простак, как мы привыкли считать? Может, он просто обвел нас вокруг пальца? Ведь рассказывал же мне Гажубер о лионском коммерсанте, на вид совсем безобидном…

Когда я появился в кабинете Шапеза, по незаметным переменам в обращении полицейского я тут же понял, что он догадался о плохих новостях для моего подопечного. Я даже не смел поднять на Турньяка глаза.

— Вы повидались с мадемуазель Пуантель, доктор?

— Да, я видел ее.

— И что же?

— Она не помнит, чтобы назначала свидание своему жениху на вчерашний день, и вышла на работу как всегда. То же мне подтвердил и завкадрами.

Ненадолго воцарилось молчание, которое прервал комиссар, вежливо осведомившись:

— Что скажете на это, господин Турньяк?

— Ничего не понимаю.

— Мы тоже, что еще хуже.

И снова тишина. Кажется, нервы вот-вот сдадут.

— Видите ли, господин Турньяк, я вынужден выяснить, с какой целью вы сочинили историю со свиданием.

— Я ничего не сочинял!

— Вы слышали, что сказал доктор?

— Да… Ума не приложу, зачем Мадо соврала!

— Значит, она врет?

— Само собой.

— И зачем?

— Если бы я знал… Но к чему все эти вопросы? Не подозреваете же вы, что я как-то замешан во вчерашней истории?

Гажубер долго смотрел на Турньяка, прежде чем дать ответ:

— Это-то я и пытаюсь выяснить.

— Но ведь это чудовищно!

Полицейский никак не отреагировал на возмущение Пьера, а повернулся ко мне:

— Доктор, вы не стали объяснять девушке причину вашего любопытства?

— Нет.

— Значит, ей ничего не известно о том, почему мы подозреваем господина Турньяка?

— Нет, конечно.

— Господин Турньяк, раз мадемуазель Пуантель не проинформирована о той непростой ситуации, в какой вы оказались в настоящий момент, можно предположить, что отвечала она совершенно чистосердечно. Вдобавок мне непонятно, зачем девушке, обрученной с молодым человеком, скрывать, что встречается с ним?

Пьер развел руки с самым беспомощным видом, на него было больно смотреть. Он напомнил мне милого и комичного пингвина. Гажубер подвел итоги:

— Боюсь, господин Турньяк, нелегко вам будет выбраться из западни, в которую вы угодили. В ваших интересах помочь следствию, которое, по-моему, уже близится к концу, и сообщить, например, где спрятаны награбленные деньги.

На мгновение Пьер, казалось, стряхнул с себя апатию, в которую его повергло предъявленное комиссаром обвинение.

— Клянусь вам, я не имею ни малейшего отношения к налету, у меня действительно было назначено свидание с Мадо в то утро.

— Господин Турньяк, записываете ли вы обычно номера купюр, выдаваемых кассиру «Эспанора»?

— Естественно.

— Почему же вы отступили от общего правила на этот раз?

— Но я записал номера, как обычно. Список лежит в сейфе в моем кабинете.

— К несчастью, списка там нет, господин Турньяк. Полагаю, вы обнаружили его пропажу?

— Да… но… я думал, его взял господин Шапез.

— Вы брали список, господин Шапез?

Банкир покачал головой. Полицейский продолжал:

— Ваш хозяин не мог его взять, господин Турньяк, потому что его не было на месте, а его не было на месте, потому что вы его туда не положили, а вы его туда не положили, потому что в ваши планы не входило записывать номера купюр, которые вы собирались себе присвоить.

— Не понимаю, ничего не понимаю, зачем все на меня нападают.

— Будьте благоразумны, господин Турньяк, вы же не ребенок, не стоит отпираться. Если у вас действительно была назначена встреча с невестой, почему вы не пошли к ней домой и не выяснили, отчего она опаздывает, или в магазин и не узнали, что ей помешало воспользоваться выходным?

— Мадо терпеть не может, когда я что-нибудь предпринимаю… Она раздражается, как будто я за ней шпионю… И если бы я пошел ее искать, она бы здорово разозлилась.

Гажубер покачал головой.

— И вы так и прождали ее?

— Да.

— Верится с трудом, как по-вашему?

— Возможно, но тем не менее все так и было.

Полицейский встал из-за стола.

— Господин Турньяк, я вынужден попросить вас пройти со мной в комиссариат.

Затрудняюсь сказать, что напугало меня больше: ледяная и неумолимая вежливость комиссара или очевидное замешательство Пьера. Гажубер подошел к подозреваемому, но в это время решил вмешаться Шапез.

— Нет, нет и еще раз нет! Невозможно! Уверяю вас, вы ошибаетесь! Не мог Пьер натворить того, в чем вы его обвиняете! Он ничего такого не сделал! Даю голову на отсечение!

Гажубер бесстрастно оборвал банкира на полуслове:

— На вашем месте я бы воздержался от таких легкомысленных клятв!

— Но я знаю Пьера целую вечность, и никогда, никогда он не причинил мне ни малейшего беспокойства, никаких хлопот… Я всегда ставлю его в пример новичкам. Маниакально добросовестный, он каждый месяц тренируется в тире, чтобы суметь дать отпор в случае нападения на грузовик. Повторяю вам еще раз, господин комиссар, быть того не может, чтобы парень вдруг ни с того ни с сего оказался убийцей и перестрелял ну если не друзей, то хотя бы и просто товарищей по работе! Конечно, я не знаю, зачем мадемуазель Пуантель понадобилось открещиваться от свидания, как это ни выглядит абсурдно, но Пьер на самом деле вел себя так, как он говорит.

Усталый и расстроенный Шапез вытер платком вспотевший лоб и, плюхнувшись в кресло, пропыхтел:

— Я верю в вас, Пьер. Верю, что все это лишь ужасная и глупейшая ошибка!

Гажубер слушал не шелохнувшись, а когда хозяин кабинета умолк, проронил:

— Значит, вы хорошо стреляете, господин Турньяк?

— Не слишком.

— А из какого пистолета вы стреляете в тире?

— Из своего собственного, то есть того, что мне дали, как экспедитору.

— И где он?

— М-м… дома.

— А почему вы не оставляете его здесь, на работе?

— Потому что я постоянно слежу за его состоянием, а по воскресеньям хожу в тир.

— Вы можете нам его показать?

— Разумеется.

* * *

Пьер живет в старой части города на восхитительной улице Пюэш-Беренгье, которая словно сошла со страниц средневекового часослова. Двухкомнатная квартира обставлена весьма посредственной мебелью, доставшейся Пьеру от родителей. Да, вкус у бедняги Турньяка явно не на высоте.

Поскольку Шапезу незачем было идти с нами, то в гостиной, мещанский вид которой, пожалуй, даже умилял, мы оказались втроем. Хуже всего смотрелись сувениры, привезенные из отпусков на океанском и средиземноморском побережьях. Полицейский тихо попросил у Турньяка пистолет. Молодой человек направился к секретеру, откидывающаяся доска которого была обезображена инкрустациями из перламутра. На наших глазах он открыл его и стал копаться по всем полкам, отделениям и ящичкам, пока не обернулся к нам и упавшим голосом прошептал:

— Здесь его нет…

Полицейский даже не ликовал. Он только проговорил:

— Весьма огорчен за вас, господин Турньяк, но может быть, вы положили его в другое место?

— Нет… Я его вообще не трогаю, только когда смазываю, а потом кладу на место.

— Вы позволите поискать мне?

— Как вам угодно…

Гажубер начал рыться повсюду, и я был заворожен его точными и быстрыми движениями, отработанной методикой поиска. Не прошло и десяти минут, как он покончил с комнатой и получил разрешение заняться спальней, куда пригласил и нас. Пистолет он обнаружил на дне мешка с грязным бельем, куда не постеснялся запустить руку. Он предусмотрительно обернул оружие в тряпку, а затем спросил Пьера:

— Ваше, Турньяк?

— Да, не пойму, как оно сюда попало?

Я отметил про себя отсутствие протокольного «господин», с которым Гажубер до сих пор обращался к Пьеру.

— А вот мне все понятно, и должен вам сказать, что вы поступили не очень-то умно.

— Уверяю вас…

— …что прятали не вы, все это я знаю наизусть. Вам определенно не везет… У меня такое впечатление, что вы даже не замечаете, как вокруг вас все закрутилось.

Гажубер поднес ствол пистолета к самому носу, понюхал, затем вынул и внимательно осмотрел обойму.

— Почему здесь не хватает двух патронов, Турньяк?

— Откуда мне знать, Бог ты мой!

— Никаких соображений, где они могут быть?

— Нет.

— А вот у меня есть.

— Если так дальше дело пойдет, я рехнусь.

Тут вмешался я:

— И где же они, комиссар?

— По всей видимости, в морге, доктор, где их вынули из трупов шофера и экспедитора.

Турньяк взвыл:

— Быть того не может! Вы все против меня! Но почему, почему?

Голос у Гажубера прозвучал более чем сурово:

— Потому что двое убито и полмиллиона пропало.

Пьер схватился за голову.

— Прекратите, умоляю вас, прекратите!

— Турньяк, у кого еще есть ключ от вашей квартиры?

— Ни у кого… Я никогда не запираю дверь, чего тут брать…

— Вы продолжаете настаивать, что провели весь вчерашний день у себя дома?

— Ну да… почти весь…

— То есть?

— Я выходил около часа дня…

— И куда вы ходили?

— Не помню… я нервничал, я был расстроен… куда-то шел. Господин комиссар, заклинаю вас, поверьте, я невиновен. Боже мой, я… я убил двоих! Если бы вы меня знали хоть немножко, вам бы такая мысль и в голову не пришла!

— Те двое знали вас…

— И что же?

— Поэтому они ничего и не заподозрили. Они решили, что вы пришли занять свое место в матине… И вы убили их, выпустив по пуле в каждого.

— Неправда, клянусь, это неправда!

Он кинулся ко мне:

— Доктор, умоляю вас, скажите ему, что он ошибается!

— Не думаю, что от моих слов что-то зависит, бедный мой Пьер!

В наш разговор вмешался Гажубер:

— Здесь нам больше делать нечего. Чтобы покончить с расследованием, надо идти к Пуантелям.

* * *

Вместо того чтобы сразу отправиться на бульвар Генерала Сибия, я попросил Гажубера завернуть ко мне, чтобы предупредить Аделину. Дело приняло слишком серьезный оборот, чтобы я точно мог сказать, вернусь ли к ужину.

Едва моя экономка узнала, что приключилось с Пьером, как ужин и распорядок дня мгновенно выветрились у нее из головы.

— Доктор, не могут же они повесить на господина Турньяка эти чудовищные преступления!

— Боюсь, все к тому идет.

— Что за чушь! Бред! Это… это…

Она даже стала заикаться от возмущения.

— Скажу вам честно, только чудо спасет его от тюрьмы.

— И что же будет?

— Одному Господу известно, как все обернется.

Она затрясла головой, как корова, пытающаяся избавиться от надоедливых мух.

— Можете говорить мне что угодно, никогда в жизни не поверю, чтобы Пьер Турньяк кого-нибудь убил.

В двух словах я рассказал ей о сценах, при которых мне довелось сегодня присутствовать, и о несказанной глупости Пьера, долдонящего о несуществующем свидании.

— А теперь мы идем к Пуантелям для очной ставки Пьера и Мадо. Откровенно говоря, меня очень беспокоит реакция Элизабет. Вы же знаете, как она привязалась к своему будущему зятю. Лучше, если я буду там. Захвачу, пожалуй, свою сумку с инструментами.

Аделина скинула фартук и торжественно заявила:

— Я с вами!

— Мне некогда. Они внизу, наверное, уже заждались.

— Хорошо, хорошо, бегите… Я догоню и, если понадобится, займусь малышкой.

* * *

На этот раз все Пуантели были в сборе. Наше появление произвело впечатление, они уставились на нас, пытаясь понять, что могло бы означать сие вторжение. Я представил следователя:

— Комиссар Гажубер из тулузского отделения уголовной полиции расследует дело о налете…

Эдуард Пуантель осведомился:

— А мы при чем?

Я смешался:

— Цель его посещения деликатного свойства, но без этого не обойтись…

Прежде чем закончить свою мысль, я подошел к Элизабет и положил руку ей на плечо, пытаясь защитить малышку от того, что произойдет, произойдет неминуемо.

— Он вам сам обо всем расскажет. Пьера Турньяка подозревают в ограблении.

Я почувствовал, что плечо Элизабет задрожало у меня под ладонью. Никто не закричал, не запротестовал. Всех охватило оцепенение. Первым заговорил Пьер:

— Они ошибаются… Я не виноват.

Я следил за Мадо. Она разрыдалась. Тело Элизабет тоже стало содрогаться. Пуантель же только проворчал:

— Вот еще…

Жермена решила перейти в наступление. Она набросилась на Турньяка:

— Я всегда знала, что вы притворщик. Вы мне никогда не правились! Если бы дочка меня послушалась… Но родители, конечно, дураки, известное дело!

Дальше была очередь Мадо:

— Ну что же, сильно ты преуспела! Теперь на тебя весь Альби будет пальцем показывать, да еще в сообщницы запишут…

Бедная невеста застонала:

— Мама, прошу тебя…

— Конечно, теперь легко реветь. Но о нас ты подумала? Как теперь людям в глаза смотреть — пустили в дом убийцу?

Я решил встрять в их перепалку:

— Мадам, не забывайте, что его только подозревают.

Она протянула руку в сторону Пьера, словно рассчитывая что-нибудь от него получить.

— Посмотрите на него! Нет, вы только посмотрите! Убийца! Я вам говорю, он убил тех двоих!

Эдуард схватил жену за руку и оттащил ее в сторону.

— Послушай, Жермена, успокойся, не знаешь — не говори.

Она поневоле отступила, но продолжала бурчать:

— Вас он всех провел, но со мной этот номер не пройдет!

Я наклонился к Элизабет.

— Не бойся, зайчик!

— Я и не боюсь.

Гажубер приступил к своим обязанностям. Он обратился к Мадо:

— Мадемуазель, в день покушения вы назначали свидание своему жениху, с тем чтобы провести несколько часов за городом? Не торопитесь с ответом. Подумайте, учтите, что от вашего ответа зависит будущее молодого человека. Слушаю вас.

— Доктор уже задавал мне тот же вопрос в магазине… но я не понимаю его смысла. Ведь не мог же Пьер вам такое сказать?

— Осторожно, мадемуазель! Я знаю, что вы вчера работали как обычно. Но меня интересует другое. Действительно ли вы предлагали своему жениху поехать за город? По его словам, он ради этого и одолжил машину у господина Беду.

— Да никогда в жизни! Не понимаю, зачем Пьер все это сочинил?

— Правда не понимаете?

— Ну… скажем, лучше бы мне не понимать.

— Итак, мы пришли к тому, что вы не звали Турньяка ни на какую прогулку в день преступления?

— Конечно, нет.

Полицейский обратился к Пьеру:

— Итак?

— Мадо, почему ты не расскажешь им всю правду?

— Ты сам лжешь!

— Ну вспомни, я зашел за тобой в полдень, подождал тебя у входа, а затем проводил через парк Рошгуд.

— Да, помню.

— Мы немного посидели на скамейке… Поговорили о нашем будущем… Вспомни, я тебе еще рассказал о квартире на улице Ларош.

— В самом деле.

— И потом вдруг ты говоришь: «Слушай, Пьеро, вот было бы здорово взять отпуск, ты бы одолжил машину, и мы бы уехали куда-нибудь подальше от Альби на целый день».

— Неправда!

— Ну как ты могла забыть? А я тебе еще сказал, что назавтра мне надо ехать с банковским грузовиком…

— Да он, ей-богу, свихнулся!

— Ты рассердилась и пригрозила, что бросишь меня, если я не уступлю твоему капризу, это твои собственные слова.

Мадо стала взывать к нам.

— Откуда он это взял?

Но Турньяку отступать было некуда, и он шел дальше по своему тернистому пути.

— Вечером ты зашла ко мне узнать, как я решил, и сказала, что о своем отпуске уже договорилась, а если я предпочитаю тебе работу, то ты поедешь с кем-нибудь другим.

— Да он бредит, у него галлюцинации!

— Мадо, я в ужаснейшем положении… полиция обвиняет меня в ограблении… Скажи правду, спаси меня. Умоляю, Мадо!

— Не могу же я врать полиции, только чтобы тебе угодить!

Пьер не выдержал и расплакался. Посреди рыданий он простонал:

— Мадо… ты… ты… от тебя я…

Всем стало не по себе, не исключая и госпожу Пуантель. Тихий голосок Элизабет заставил нас вздрогнуть.

— Я верю тебе, Пьер.

Старшая сестра так и подскочила.

— Ах ты!..

Не успел я вмешаться, как она оказалась рядом с малышкой и влепила ей пару мощных пощечин. Я схватил ее за плечо и оттолкнул.

— Не стыдно вам?

Жермена Пуантель поддержала старшую дочь, а папаша заявил, что не потерпит, чтобы Элизабет трогали хоть пальцем, и очень скоро все свелось к традиционной склоке, свидетелем которой мне доводилось бывать не раз. Склока продолжалась до тех пор, пока Гажубер не произнес бесстрастным голосом:

— Не угодно ли вам успокоиться?

В моментально установившейся тишине он подошел к Элизабет:

— Почему ты считаешь, что Турньяк говорит правду?

— Потому что я его знаю.

— Но ты и сестру свою знаешь не хуже!

— Нет. Пьер всегда говорит правду. А Мадо может заставить его сделать что угодно. Он рядом с ней глупеет…

— Ты что-нибудь знаешь об этом свидании?

Мордочка у нее съежилась, так она старалась сдержать слезы. Она отрицательно помотала головой. Ей было ужасно больно, что она ничем не может помочь своему другу. Гажубер защелкнул наручники на Пьере.

— У меня нет другого выхода, учитывая нависшие над вами подозрения. Следователь примет решение относительно обвинения.

Уже на пороге Турньяк обернулся к нам.

— Спасибо, доктор. Мадо, мне жаль тебя… Элизабет, клянусь, я здесь ни при чем… Клянусь твоей жизнью…

Не успела дверь закрыться, как Жермена Пуантель обрушилась с поношениями и проклятиями на того, кого только что увел Гажубер. Пуантель же, убежденный, что полиция никогда не ошибается, стал потихоньку поддакивать жене, а Мадо сокрушалась над своей судьбой.

— Подумать только, я могла стать женой убийцы…

Элизабет, рыдавшая у меня на руках, выпрямилась.

— Мадо, мама и ты, папа, вы же знаете, что Пьер невиновен… Почему вы его не защищаете? Вы же видите, что он один-одинешенек… кто ему поможет? Я читала, что те, что заставляют страдать безвинных, будут наказаны…

Жермена и старшая дочь в мгновение ока превратились в самых настоящих фурий, вцепились в Элизабет, стали хлестать ее по щекам и трясти, беспрерывно вереща:

— Заткнешься ты или нет, чудовище?

Мне никак не удавалось вырвать бедняжку из рук мегер, но внезапно распахнулась дверь, и на пороге появилась могучая фигура Аделины. Увидев ее, я возликовал, как, вероятно, возликовал бы и Наполеон у Ватерлоо, если бы вместо Блюхера подоспел Груши. Экономка своим не тихим голосом поинтересовалась:

— Что здесь происходит?

Точно старое, испытанное могучими бурями судно, она подплыла к нам, одним движением плеча раскидала женщин, расправила одеяло, торчавшее у нее под мышкой, укутала в него малышку и, схватив ее на руки, прогремела:

— Забираю ее, есть возражения?

Мадо заорала:

— Унесите эту заразу, чтобы духу ее здесь не было!

Аделина смерила ее взглядом:

— А тебе, дражайшая, сильно повезло, что руки у меня заняты, а то накостыляла бы я тебе — на всю жизнь была бы память!

И обратилась к мамаше:

— Засим остаюсь вашей покорнейшей слугой!

Жермена уже было хотела запротестовать, но дочь ей помешала:

— Замолчи, пускай убирается и пусть не вздумает нос сюда показывать, иначе уйду я, всерьез и надолго!

Папаша простонал, что он этого не заслужил, хотя в общем-то было не совсем понятно, на что он, собственно, намекает.

* * *

Не скоро улеглось в Альби волнение, вызванное арестом Турньяка. Но понемногу, как пляж, вновь обретающий после шторма привычные очертания, так и город все реже и реже вспоминал о Пьере, и, когда все было тысячу раз переговорено, переключился на другие темы. Гажубер как благовоспитанный человек пришел ко мне попрощаться.

— Ну вот, доктор, моя миссия окончена. Возвращаюсь в Тулузу к бумагам, которые наверняка накопились за время моего отсутствия.

— А что станет с Турньяком?

— Ему предъявлено обвинение в убийстве и вооруженном ограблении. Его переведут в ближайшую тюрьму, где он будет дожидаться начала процесса.

— Как вам кажется, у него есть шанс?

Он поколебался с минуту.

— Честно сказать, не уверен. Ни намека на смягчающие обстоятельства, если, конечно, он не скажет, куда спрятал деньги.

— Он сознался?

— Такие люди никогда не сознаются.

— Комиссар, вы считаете, он виновен?

— Доктор, государство не платит мне деньги за то, что я думаю о том или ином его подданном. Я должен отыскать виновного, основываясь на уликах и доказательствах, изобличающих вину. Со всех точек зрения Турньяк удовлетворяет этим требованиям. Поэтому я его и арестовал. После меня работал следователь. Теперь очередь за судом.

— А если Мадо солгала?

— С какой целью?

— Не знаю.

— Все гипотезы возможны, доктор, особенно когда невозможно их доказать.

* * *

Прошли месяцы, над городом и его обитателями мирно промелькнуло несколько времен года. По-моему, кроме меня, Аделины и Элизабет, о Пьере и думать больше было некому, ну, может, еще папаша Пуантель. А остальные…

Элизабет устроилась в моем доме, как и у себя, возле окошка, где и проводила целые дни. Я попросил учительницу хотя бы немножко с ней позаниматься, рассчитывая, что ее природный ум, усвоив азы, быстро наверстает упущенное. Соседская девчонка стала приходить к ней играть по четвергам после обеда. Ее звали Люси, она была дочерью армянина-портного, обосновавшегося в Альби сразу после войны. В повседневной жизни на улице Танда одно обстоятельство меня очень беспокоило, а одно очень радовало. Первое — это бесконечное молчание, в которое была погружена Элизабет, прерываемое лишь изредка, когда она нехотя отвечала на наши вопросы. Ясно было, что ее снедало беспокойство, и не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что думала она о заключенном в тюрьме Турньяке. Иногда я заставал ее в слезах и приходил в отчаяние, не зная, как помочь. Радовало же меня потрясающее взаимопонимание, сразу же установившееся между Аделиной и девочкой. Словно они жили вместе уже долгие годы. Я просто не узнавал экономку: от ее угрюмости не осталось и следа. Они с Элизабет оказались теми рыбаками, что видят друг друга издалека. Я бы покривил душой, если бы умолчал о своей ревности. Будь моя воля, я бы предпочел оставаться единственным избранником Элизабет.

Пуантели заходили несколько раз: отец в глубине души всегда любил свою младшую дочь, а мать — только чтобы избежать пересудов, но ни разу Элизабет не согласилась с ними повидаться. После пары безуспешных попыток раздосадованная Жермена отступила. Что до Эдуарда, то он пользовался безрезультатными визитами к дочери, чтобы излить мне душу. Я чувствовал, что ему необходимо объясниться, оправдаться в моих глазах — мое мнение, оказывается, для него много значило.

— Конечно, доктор, отец из меня никудышный, раз я не посмел встать на защиту малышки, но пожили бы вы с моей женой… Знаете, она меня презирает… Ненавидит за то, что я кладовщик. Ей бы хотелось стать важной дамой. А тут муж бедняк, дочь — инвалид, ну она и озлобилась. Ей кажется, что судьба обошлась с ней несправедливо.

— Но ведь у нее остается еще Мадо.

Он пожал плечами.

— Мадо только о себе и думает… Скажите, доктор, малышка… Она согласится когда-нибудь повидаться со мной? Как вы думаете?

— Почти уверен… Но ведь надо и ее понять. Пуантель, вы же ее буквально бросили на произвол судьбы и не вступились за человека, который ее по-настоящему любил, — за Турньяка. Так что же удивительного, если она забилась в угол, как раненый зверек, и показывает зубы. Со временем она успокоится, придет в себя.

И Пуантель уходил, с каждым разом он казался все дряхлее и грузнее. Наверняка дочь провожала его своим неумолимым взглядом, спрятавшись, словно загадочная принцесса из волшебной сказки. И кто знает, не запечатлеется ли ее личико на стекле и не явится ли оно далеким поколениям благодаря причудливой игре солнечных лучей, — не правда ли, хороший сюжет для фантастики, до которой так охочи англосаксы.

Элизабет говорила мало, но Турньяк вообще молчал. Я нанял ему адвоката, человека еще молодого, не утратившего пыла и энтузиазма, присущего новичкам. Он регулярно слал мне письма, в которых все отчетливее звучало отчаяние: клиент не желает помочь ему в поисках аргументов для защиты. У него создалось впечатление, что Турньяк вообще не собирается защищаться под тем ребяческим предлогом, что все его предали. Хотя, уточнял адвокат, за все время у него было два-три посетителя, и то из благотворительности.

Я решил навестить нашего узника. Однажды утром, встав пораньше и посвятив в свои планы Аделину, я ушел, чтобы не возбуждать любопытства Элизабет. Мне не хотелось ей говорить, куда я иду, опасаясь, что Турньяк может отказаться от свидания, и тогда мне нечего будет ей рассказать.

В отведенный для свиданий час, очутившись в толпе других посетителей, я испытал странное чувство, что-то вроде сострадания к старикам, женщинам с усталыми лицами, принаряженным детям, ожидающим минуты, когда через решетку можно будет обменяться парой слов с заключенными.

Турньяк ничуть не изменился. Может, стал чуть бледнее и рыхлее обычного. Видимо, он из тех людей, которые, попав в неволю, сами того не замечая, быстро опускаются.

— Я очень рад, что вы согласились повидаться со мной, Пьер.

— Вы всегда были добры ко мне, и потом вы вряд ли считаете меня убийцей?

Я уклонился от ответа на вопрос, который был к тому же не слишком определенно сформулирован, и заговорил об Элизабет.

— Девочка живет теперь у меня… Я ее почти удочерил…

— Вот хорошая новость! Она здорова?

— Она чувствовала бы себя лучше, если бы вас освободили.

Мое замечание растрогало его, и я увидел, как его глаза увлажнились. Я продолжал муссировать ту же тему в надежде, что помогу ему избавиться от внутреннего оцепенения.

— Она вас очень любит.

— Я тоже ее люблю.

— Несмотря ни на что, она в вас верит.

— Она права… Детям, наверно, легче видеть правду, чем взрослым.

— Потому что взрослые не прислушиваются к тому, что им подсказывает сердце… Пьер, расскажите мне, что же произошло на самом деле?

Он удивился и ответил не сразу, но когда заговорил, в голосе его звучала усталость.

— Доктор, все произошло так, как я уже рассказывал… Накануне Мадо предложила мне провести день на воздухе… Она считала, что свидание поможет нам лучше узнать друг друга… Вечером она зашла ко мне за ответом. Я уже успел заглянуть к господину Беду, который относится ко мне совсем неплохо, потому что я не раз помогал ему с оформлением в банке. Он часто говорил, что его машина в моем распоряжении, если я захочу прокатить свою подружку. Назавтра утром, в шесть часов, я пошел за машиной, а накануне господин Беду дал мне ключи от гаража, которые я затем должен был спрятать под камнем, слегка выступающим в ограде сада. Потом я вернулся к себе и стал ждать Мадо.

— А ее все не было.

— Ее не было. Время шло, но я все находил извинения ее опозданию, пока наконец не понял, что она и не придет. Тогда я отвез машину в гараж.

— Вы видели Беду, когда ставили машину?

— Нет. Было уже девять, он, наверно, был на складе.

— Почему же вы не пошли на бульвар Генерала Сибия?

— Мадо запретила мне. Она не хотела, чтобы родители узнали о нашей вылазке. Боялась, что им не понравится наша затея.

— А в универмаг?

— Я не решился. Там всякие визиты частного порядка запрещены.

— Черт вас побери! Но когда вы поняли, что она обвела вас вокруг пальца, почему вы не пошли в банк?

— Я так расстроился… Но где-то после двенадцати я пошел на работу и по дороге услышал о том, что произошло на шоссе в Сент-Аффрик. И не посмел показаться на глаза господину Шапезу, мне было очень стыдно.

— А как отреагировал на вас Шапез, когда вас увидел?

— Он сказал, что мне здорово повезло и рад, что дал мне отпуск, иначе я бы уже лежал в морге.

— Пьер, вы, наверно, не раз думали о поведении Мадо?

— Ну да.

— И что же?

— Я думаю, она пожалела о своей затее… Я уверен, что загородная прогулка была испытанием.

— Для вас?

— Нет, для нее.

— Я что-то не понимаю…

— Доктор, Мадо меня не любила, никогда не любила… Это был просто каприз.

— В таком случае я не понимаю, зачем вы собирались на ней жениться?

— Но ведь я ее любил и думал, что сумею и ее заставить меня полюбить.

— Но это нисколько не объясняет ее поведение.

— Доктор, у Мадо был не один, а несколько романов. Я не собирался в этом копаться… Но думаю, в один прекрасный момент ей все надоело и с моей помощью она решила вырваться из своей дурацкой жизни… И потом, наверно, семья ее тоже осуждала… Может, она искренне предложила мне эту поездку за город? Может, хотела выговориться? Или, наоборот, порвать со мной, а может, с теми, другими?

— Но это никак не оправдывает ее ложь!

— Она наверняка перепугалась.

— Но чего? Кого?

— Не знаю.

— Бедный мой… От имени Элизабет, от своего имени умоляю вас, помогите адвокату, если только это в ваших силах.

— Хорошо, доктор, я буду бороться! Передайте малышке, что я невиновен и как только меня оправдают, я сразу же к ней приду. Первым делом я пойду к ней.

* * *

У меня не хватило мужества еще раз навестить Турньяка. Его линия защиты показалась мне настолько ребяческой, что я терялся в догадках, как он сможет себя спасти. Да, пожалуй, такого простака свет не видел.

* * *

С моего визита в тюрьму прошло четырнадцать месяцев. За это время Элизабет официально стала моей дочерью. Она по-прежнему занимается со своей учительницей, которая хвалит ее за усердие и сообразительность. Она все так же играет со своей подругой Люси. Но я-то знаю ее как никто и вижу, что она с нами лишь отчасти, если можно так выразиться. Для меня не секрет, что она живет ожиданием суда, и приговор, боюсь, решит судьбу не одного только Турньяка.

* * *

С помощью комиссара Гажубера мне удалось отыскать местечко в зале суда. С первых же слов я понял, что дело Пьера безнадежно. Свидетелям защиты оставалось только выражать свое уважение обвиняемому. Что до свидетелей обвинения, то и они не были настроены против Турньяка, они просто подтвердили сказанное на предварительном следствии: машина Беду, одолженная обвиняемым, была замечена на месте преступления, в день нападения он брал отпуск. Мадо еще раз перед присяжными повторила свои показания, что у нее с Пьером сроду не было никакой договоренности относительно поездки за город вместо работы. С нарочитым смущением девушка добавила, что за несколько дней до ограбления ее жених в ответ на ее упрек в более чем скромном финансовом положении заявил, что собирается скоро разбогатеть. Когда Турньяка попросили откомментировать ее заявление, он признал, что действительно так все и было, но добавил, что сказал это просто так, только чтобы угодить невесте. Скорее всего никто ему не поверил, и судья вынес приговор: двадцать лет тюремного заключения.

Пьер Турньяк исчез с нашего горизонта. Очень скоро ему было суждено превратиться только в имя, которое безжалостное время уничтожит и развеет по ветру, так что никто никогда о нем и не вспомнит. А я уже был слишком стар, чтобы сокрушаться над вечными законами человеческой природы.

* * *

Я очень опасался, как отреагирует Элизабет на приговор, и потому изо всех сил старался приукрасить ситуацию, сочиняя что-то насчет досрочного освобождения и прочую белиберду. Пока я мямлил, что не все, мол, надежды потеряны, девочка не отрывала от меня своих сухих глаз. Когда я кончил, она лишь поинтересовалась:

— Они не поверили Пьеру, который говорил правду, но поверили тем, кто врал. Так всегда бывает?

— Нет, нет, конечно… но ты в самом деле считаешь, что Пьер сказал правду?

Во взгляде ее было написано изумление.

— А ты в этом сомневаешься?

— Я сомневаюсь, потому что твоя сестра…

Она не дала мне договорить:

— Никто не знает, что такое Мадо!

— Но, послушай, Элизабет, все задавались одним и тем же вопросом и удовлетворительного ответа так и не нашли: зачем было Мадо врать?

— Она никогда не любила Пьера.

— Но она просто могла послать его подальше и не впутывать в преступление, которое он не совершал! Она же не изверг!

— Мадо очень несчастна.

— Несчастна? С чего вдруг?

— Господь забыл подарить ей сердце.

Больше мне ничего не удалось из нее выудить. А когда я сказал Аделине, что разговор меня совсем не удовлетворил, она, к моему изумлению, заявила:

— Доктор, я, конечно, уважаю и ваши знания, и ваш опыт… Но в некоторых вещах больше доверяю малышке.

— Четырнадцатилетней девчонке!

Экономка покачала головой, а затем сообщила:

— Она гораздо старше… и потом она видит все куда лучше нашего.

— А почему, позвольте вас спросить.

— У нее очень чистый взгляд.

— Что должно означать ваше идиотское объяснение?

— Ей ничего не известно из того, что мы, доктор, знаем по опыту, а хорошего мы знаем, прямо скажем, немного. Она живет в другом мире… Ей неведомы те резоны, которые заставляют нас думать о людях дурно и мешают трезво судить о вещах… Она посторонняя и всегда такой останется, уродства жизни ее не коснутся.

Аделина понизила голос:

— Должна вам признаться, иногда она меня даже пугает.

Я сострил:

— Своей излишней прозорливостью?

— Нет. Просто она, как и все страдальцы, гораздо старше своего возраста и видит людей такими, как они есть, а мы эту способность давно потеряли.

* * *

Со времени суда прошло уже полгода, когда мы получили от Пьера письмо. Оно было адресовано Элизабет. Она прочла его без нас, потому что мы не хотели ее смущать. Потом она позвала меня и Аделину, чтобы прочесть письмо вслух.

«Дорогая Элизабет!

Я не писал тебе раньше, потому что не мог. Должен тебе признаться, что после суда впал в глубокое отчаяние. Мне хотелось умереть. Я не мог смириться с мыслью, что мне суждено провести в тюрьме двадцать лет. Понемногу я пришел в себя. Сейчас чувствую себя нормально. И знаешь почему? Я решил отомстить. Я хочу выйти на свободу и отплатить тем, кто сознательно загнал меня в ловушку, откуда я не смог выбраться. За эти два года я думал и передумал обо всем случившемся сотни раз. Мы все узнаем правду, когда твоя сестра объяснит, зачем она соврала. А она соврала, Элизабет. Ведь ты мне веришь, да? Ты же знаешь, как я ее любил, как потакал всем капризам. Ты видела, что она вила из меня веревки, и ты-то понимаешь все, что неясно было другим. Мадо не такая уж плохая девушка. Просто у нее в голове ветер. Ей скучно в Альби, ей нужны деньги, много денег, чтобы вырваться отсюда и жить жизнью звезд, чьи фотографии она развесила в своей комнате. Уверен, что ради денег, разумеется, достаточно круглой суммы, она готова на все. Элизабет, ты сама должна докопаться до правды, тебе это легче сделать. Я верю в тебя и обнимаю крепко-крепко. Передай привет доктору и Аделине. Твой друг Пьер Турньяк. Регистрационный номер 723. 1-е отделение. Корпус А».

Лицо Элизабет светилось. Никогда я ее такой не видел и счел своим долгом избавить ее от иллюзий, которые, испарившись, причинят лишь страдания.

— Пусть бедняга тысячу раз прав, но, по-моему, смешно поручать тебе выяснение того, что он называет правдой. Спрашивается, как ты, в твоем возрасте и твоем состоянии, можешь взяться за дело?

Элизабет очаровательно нам улыбнулась, а потом сообщила:

— Я, деда, правду уже знаю.