С непристойным грохотом распахнулась дверь, и на меня накинулась Аделина:
— Ну что, подавать чай или как?
— Да уж поздновато и…
— Сейчас ровно четыре, да будет вам известно, доктор Бовуазен!
Я опускаю глаза, предвкушая продолжение.
— Я, видимо, сегодня не буду пить чай.
— Ах вот как! А в честь чего, позвольте вас просить?
Отвечать я не собираюсь, поскольку она сама все знает не хуже моего и спрашивает, только чтобы меня позлить. Но Аделина и не думает отступать.
— Случайно не из-за мамзель?
— Вы прекрасно знаете, что я договорился с ней на поднятого самое позднее, она будет волноваться и решит, что я вообще не приду.
Аделина издает хмыканье, в котором смешано все — и цинизм, и презрение, и еще целый букет самых разнообразных, но исключительно малоприятных эмоций.
— Что тут говорить, можно только пожалеть человека, который по собственной воле пресмыкается перед этой…
— Выбирайте выражения, Аделина!
— Да ладно, ладно! Не буду ничего говорить, здесь все равно умных людей никто не слушает! По-вашему, в котором часу ваша пассия соизволит отпустить вас домой?
— Как обычно, я думаю.
— Он думает!
Раздается нечто вроде лошадиного ржания, и отмщенная Аделина покидает комнату, разрезая воздух семьюдесятью восемью килограммами живого веса, кои приводит в движение вполне еще, — несмотря на минувшие шестьдесят восемь весен — упругая мускулатура. Подозреваю, что она ревнует меня к Элизабет. Она страшно давно состоит у меня на службе, и мысль, что кто-то другой может командовать старым шалопаем, то бишь мною, кажется ей противоестественной. Аделина ухаживает за мною, холит, лелеет, неусыпно надзирает за моим здоровьем. Она не допустит, чтобы я покинул этот мир раньше ее, а мне-то уже семьдесят два, и пятьдесят из них я пользовал обитателей моего любимого альби, принимал многие поколения альбигойских младенцев, выросших сегодня в солидных матрон и строгих отцов семейств.
Я действительно люблю Элизабет, и гораздо сильнее, чем предполагает Аделина. Я готов на все, на любые безумства, лишь бы избавить ее от страданий. Она в каком-то смысле моя дочь или, точнее, внучка, которых у меня, увы, никогда не было. По-моему, она отвечает мне взаимностью и по-настоящему счастлива, когда мы вместе. Только Аделина может утверждать обратное, но по правде говоря, я не очень-то верю в ее напускную неприязнь к Элизабет: когда я время от времени привожу ее на несколько часов к нам домой, моя старая экономка расшибается на кухне в лепешку. Что до меня, то я уверен, что не будь Элизабет, не стал бы я так долго попирать нашу грешную землю. Элизабет — любовь всей моей жизни, единственное мое утешение на старости лет. К несчастью, ей только тринадцать, и, боюсь, мне не дожить до светлого дня ее совершеннолетия. Впрочем, лучше об этом не думать.
Я люблю эту молчаливую, замкнутую — может, только оттого, что никому не пришло в голову распахнуть ей навстречу объятия? — девочку, не по годам развитую, чья сверхъестественная наблюдательность вызывает ненависть всех, кому доводится ходить мимо домика привратника на бульваре Генерала Сибия, где живет ее семья. Элизабет все видит, все знает, ловит все обрывки разговоров прохожих, ей доверяются как взрослой, а иногда она расспрашивает и сама.
Элизабет целые дни проводит у окошка (зимой оно закрыто, летом распахнуто), наблюдая за людьми. Кстати, мне до сих пор неясно, любит она их или нет. Частенько дети делают крюк, только бы не попасться ей на глаза — так они ее побаиваются. Калеки вообще смущают детей, а у Элизабет практически нет ног. Через семь лет после того, как я помог появиться ей на свет, она подхватила полиомиелит. Я выбивался из сил, стараясь если не победить болезнь, то, по крайней мере, заставить ее хоть немного отступить, но потерпел неудачу и, наверное, именно потому так привязался к Элизабет. Раз уж я не помог ей стать как все, значит, мой долг, так мне кажется, — защитить ее от всех. Что совсем не просто, и сама малышка вовсе не пытается облегчить мне задачу — она и пальцем о палец не ударит, чтобы понравиться людям. Она живет в собственном мире, куда вход наглухо закрыт.
Элизабет обладает настоящим даром подражать голосам, которые она слышала раз пять-шесть, не больше. В дождливые дни она развлекается подделкой чужих почерков и всякий раз радуется, когда я приношу ненужные мне письма. Элизабет могла бы стать выдающимся мастером по этой части. Хорошо, что у нее есть и другие развлечения, например книги. С тех времен, когда я пытался ее лечить и мы проводили вместе по многу часов, она продолжает называть меня дедой. Не очень оригинально, что и говорить, но нам этого вполне достаточно, да и в чувствах наших нет особой оригинальности.
Фамилия Элизабет — Пуантель. Отец ее работает кладовщиком на складе оборудования у Беду, что на площади Сен-Сесиль. Эдуард Пуантель — высокий здоровяк, душа-человек, неспособный причинить зло (как, впрочем, и добро). Его таланты помогли ему получить маршальский жезл — его должность, а любовь к порядку и врожденная порядочность надежно гарантируют спокойную жизнь. Думаю, он любит свою младшую дочь, правда, на то, чтобы защищать ее от Жермены, своей супруги и матери Элизабет, любви его явно недостает. Жермена — дама еще в самом соку, ей только-только стукнуло сорок, она работает привратницей на бульваре Генерала Сибия, за что и имеет в своем распоряжении симпатичный домик прямо за стеной, отделяющей поместье от внешнего мира. Вилла с садом принадлежит богатым людям, уроженцам Альби, которые по большей части живут в Париже, а на родину приезжают на две-три недели в году. Жермена презирает мужа, которому обязана более чем средним достатком, и питает явную неприязнь к своему несчастному ребенку. Никак она не может простить ей немочь, которая унижает ее, мамашино, человеческое достоинство. Все надежды только на старшую дочь, Мадо, высокую брюнетку 22 лет, развязную девицу, ни на шаг не отстающую от моды; она только что обручилась, неизвестно из каких соображений, с тихоней (и к тому же не от мира сего) Пьером Турньяком, кассиром в банке Шапеза, что на бульваре Карно. Более несуразную пару вообразить невозможно. Насколько Мадо обожает ходить в гости, танцевать, смеяться и веселиться, настолько кроткий и спокойный Пьер любит проводить время дома, в семье. По правде говоря, я немного ревную к нему, потому что он лучший — за исключением меня, так я полагаю, — друг Элизабет. Они с малышкой понимают друг друга с полуслова и могут шушукаться часами, что неизменно действует на нервы Мадо. Пьер ни великан, ни коротышка, ни красавец, ни урод, совсем недавно он отпраздновал двадцать шесть лет. Простой парень, без комплексов, в общем и целом милый. Честно говоря, я рассчитываю, что он займется моей «внучкой», когда меня уже не будет на свете, а чтобы облегчить жизнь Элизабет, я сделаю ее своей наследницей.
С тех пор как я продал свой кабинет, я живу не в самом Альби, а по ту сторону Тарна, на улице Танда. Тем, кто удивляется, как это я, пламенный патриот родного города, не живу в самом его центре, я отвечаю, что именно потому, что я так глубоко к нему привязан, я и живу там, где живу. Из окна я постоянно вижу собор-крепость и дворец Берби. По вечерам, в хорошую погоду, заходящее солнце отбрасывает на камни огненные языки, напоминающие гигантский пожар. Мы, альбигойцы, всю жизнь храним в сердце воспоминания о крестовом походе Симона Монфорского и вряд ли когда-нибудь забудем.
Я отправляюсь к Элизабет — после придирчивого осмотра Аделиной моего костюма: соответствует ли он погоде и времени суток, — прохожу по Старому мосту, медленно, насколько мне позволяют мои негнущиеся старые ноги, бреду по набережной Шуазель, затем выбираюсь на площадь Архиепископства, площадь Сен-Сесиль, и если у меня в запасе остается несколько минут, захожу прочесть короткую молитву в наш чудесный собор, чья наружная суровость искупается итальянским изяществом интерьера. Не знаю, верю ли я в Бога или нет, но я всегда с удовольствием возношу ему благодарность за то, что родился в Альби. Покинув храм Господень, я вступаю в старые кварталы, полнящиеся разными историями, и по улицам Аббатов и Шапуан-Жиро выхожу наконец на бульвар, где живет Элизабет.
Я подошел уже к внучкиному дому, когда увидел Турньяка, выходившего оттуда. Он тоже заметил меня и поспешил навстречу, протягивая руку. Мы неплохо относимся друг к другу, потому что оба любим Элизабет.
— Как здоровье, доктор?
— Спасибо. А вы как?
— В лучшем виде. Да и как иначе, ведь через два месяца свадьба.
— Конечно, рады?
— Еще бы.
Не знаю уж почему, но мне послышалась некоторая нарочитость. По-моему, он далеко не так счастлив, как пытается меня убедить.
— Зайду к вам на днях, доктор. Госпожа Пуантель настаивает, чтобы я как можно скорее принес справку о здоровье.
— Интересная мысль.
— Вы, наверное, знаете, что ее не очень-то радует перспектива стать моей тещей. Может, она рассчитывает, что вы найдете у меня какую-нибудь болезнь и тогда она сможет всерьез воспротивиться нашему браку?
Он рассмеялся, делая вид, что все это не более чем шутка, но смех его прозвучал как-то натянуто.
— Ну что ж, приходите вечером в понедельник.
— Нет, только не в понедельник! Это последний день месяца.
— И что с того?
— Везу зарплату на завод «Эспанор». А что, если сегодня к концу дня?
— Давайте. В семь вас устроит?
— Договорились. Надеюсь, из-за меня вы не опоздаете к ужину.
— Ни в первый, ни в последний раз.
Элизабет на редкость красивая девочка и сложена удивительно пропорционально. Под копной темных кудряшек немного худощавое личико кажется особенно тонким. Случайные прохожие, заглядывающие с улицы, завидуют ее красоте. Ведь им невдомек, что без костылей она и шагу не может ступить на своих безжизненных ногах.
Сейчас, кроме нас с Элизабет, в доме никого нет, вот почему я всегда прихожу в это время. Отец и сестра на работе, мамаша болтается по городу. После традиционного поцелуя я устраиваюсь рядом с калекой и вручаю ей столь же традиционную безделушку, которая скрасит ей несколько часов после моего ухода. Я беру Элизабет за руку и изо всех сил пытаюсь подарить ей хоть немного нежности, которой она лишена в семье.
— Ты себя хорошо вела?
Она пристально смотрит на меня слегка опухшими глазами.
— У меня нет выбора, ты сам знаешь, деда.
— Хорошо спала?
— Да. Мне приснилось, что я чемпионка, как те, которых показывают по телевизору, я бегу и никто не может меня догнать.
Терпеть не могу, когда она предается подобным мечтаниям, от которых ничего, кроме вреда, быть не может. Чтобы отвлечь ее, говорю, что встретил Пьера.
И тогда она рассказывает, что Турньяк оказался поблизости по своим делам и зашел к ней на минутку. У меня немедленно портится настроение. Вот уж не думал, что с годами так поглупею. Поэтому я и говорю, чтобы уколоть ее:
— Кажется, через два месяца свадьба? Пьер мне сообщил об этом с таким восторгом. Наконец-то вижу человека, довольного жизнью.
— Я бы не сказала.
Какое-то время я не нахожусь что ответить, озадаченный не столько ее словами, сколько тоном. В нем нет ни вызова, ни горечи. Просто констатация факта.
— Что ты выдумываешь? Пьер обожает твою сестру уверяю тебя!
— Зато она его ни капельки не любит.
— Она что, сама тебе об этом говорила?
— Нет.
— Значит, он?
— Нет.
— Как прикажешь тебя понимать?
Она смотрит на меня, как учительница на безнадежного ученика.
— Да что Мадо слушать, и так все ясно. Пьера я и без слов понимаю.
Слова ее нагоняют на меня тоску, ибо подтверждают подозрения. И тем не менее я тщусь оспорить ее грустный вывод.
— Зачем она тогда выходит за него?
— Потому что он ее очень любит.
— Ты хочешь сказать, что твоя сестра…
— Его ни капельки не любит.
— Интересно, что ты в этом понимаешь?
Она и не думает спорить, она вежливо и терпеливо продолжает втолковывать мне, как ребенку, неспособному уяснить все с первого раза.
— Ночью, когда мне не спится, я подсаживаюсь к окну. Знаешь, пустой бульвар — это чудо что такое. По нему гуляют кошки, сходятся, иногда дерутся. Выходят из кино или из гостей люди. Спешат домой. Иногда идут под ручку. Некоторые останавливаются и целуются. Ведь когда целуются, значит, любят друг друга, да?
Порядком смущенный, я бормочу:
— В принципе, да. — И спешу сердито добавить: — Шпионить нехорошо, Элизабет.
— Почему, собственно? Я их не зову, они сами приходят и останавливаются у меня под окном. И вообще, мне нравится, когда люди целуются, они становятся такими красивыми. Прямо как в сказке…
— А при чем тут Мадо?
— Она уходит почти каждый вечер…
— Ну и?
— …Но не с Пьером.
— Так с кем же?
— С Жильбером Налье, страхагентом.
Этот Жильбер Налье считается первым парнем в нашем городе. Хорош собой, язык подвешен что надо, обожает гоночные машины, от девиц отбоя нет. Поэтому-то я и удивился, что он положил глаз на серенькую Мадо Пуантель, разве что речь идет о короткой интрижке.
— Ты уверена?
— Разумеется.
— А может, они просто дружат, с чего ты взяла?
— Они подолгу целуются, прежде чем разойтись.
— Ты рассказала Пьеру?
Она пожимает плечами.
— Он бы очень огорчился.
— Будем надеяться, что ты ошибаешься.
— Знаешь, деда, я слышала, как Пьер клялся Мадо, что очень скоро разбогатеет.
— Правда? И каким же образом?
— Не знаю. Он не стал ничего объяснять. Только заверил Мадо, что готов на все, лишь бы она была счастлива.
Она на минуту умолкла, а затем спросила:
— Думаешь, Пьер дурак?
— Он влюблен, а это почти одно и то же… Скажи-ка, откуда ты все узнала?
— Я подслушала.
— Подслушала?
— Под дверью Мадо. Она у себя в комнате ругалась с Пьером.
— Ну и манеры, в самом деле! Ты считаешь, что порядочная девочка может себя так вести?
Со слезами на глазах она заявляет:
— Порядочную девочку, да еще калеку, наверно, должны были бы любить родители и сестра. Или жалеть, по крайней мере. А меня кто жалеет? Кроме тебя и Пьера, кто мной интересуется? Вот мне и приходится действовать, чтобы понять, что происходит, и защитить тех, кого я люблю.
Уж лучше бы я промолчал. Я схватил Элизабет на руки и сделал несколько танцевальных па. Немного запыхавшись, я прошептал:
— Представь, что я — прекрасный принц и пришел в гости к спящей красавице. Один поцелуй — и мои морщины разгладятся. И я стану прекрасным юношей…
— А я смогу ходить?
Я ничего ей не ответил и только крепче прижал ее к груди, а она зашептала мне на ухо:
— Вот видишь…
Ровно в семь пришел Турньяк. Аделина, ворча под нос, провела его в кабинет. Когда Турньяк устроился напротив меня, я был вынужден попросить экономку удалиться.
— А теперь оставьте нас вдвоем, Аделина.
— Да уж я поняла. Если мешаю, так бы сразу и говорили.
— Сколько раз вам повторять, у меня прием, черт бы вас побрал!
— Ну и что? Что, интересно, он может сказать такого, чего бы я не знала? В любом случае предупреждаю: если суп остынет, я его разогревать не намерена! Что я вам, тварь бесчувственная?
И она удалилась в самом что ни на есть мрачном настроении. Если бы я не знал ее, то решил бы, что она разошлась из-за пустяка. Дело не только в том, что Аделина страшно любопытна, просто она не может смириться с тем, что по чьей-то вине сбивается установленный ею распорядок дня — единственное, по ее, мнению, средство от всех напастей.
Как я и предполагал, Турньяк безнадежно здоров. Я прослушал его, задал все надлежащие вопросы и наконец подытожил:
— Если госпожа Пуантель против вашего с Мадо брака, ей придется поискать другой предлог.
Турньяк улыбнулся вежливо, но не слишком уверенно. Чтобы прервать неловкое молчание, я заметил:
— Никогда бы не подумал, что Мадо выйдет за такого, как вы. И я этому очень рад. Брак с человеком уравновешенным, спокойным повыбьет у нее дурь из головы.
— Доктор, я и сам никогда бы не подумал. Она такая живая, веселая, да и друзья у нее не те, что у меня.
— При всем при том странно, что вы обратили на нее внимание.
— Не сочтите меня за человека тщеславного, но скорее она меня заметила… Никак не пойму почему. Знаете, я могу вам кое в чем открыться: она сама стала меня обхаживать!
— Не может быть!
— Да-да! Однажды я встретил ее в кафе. Мы, конечно, были немного знакомы. Она спросила, можно ли подсесть за мой столик, ей было одной скучно… Мы разговорились. Она разоткровенничалась, что ей ужасно надоели парни, которые ни о чем, кроме развлечений, и думать не желают, а ей хочется спокойной буржуазной жизни. И она не стала скрывать, что мечтает о муже, который бы обеспечил ей спокойное, без всяких там драм и конфликтов существование. Короче, я ушам своим не верил… Ну и я в свою очередь убеждал ее в том, что любой мужчина может только мечтать о такой девушке. И так далее и тому подобное. Потом мы начали встречаться, я стал бывать у нее. Мадо прекратила болтаться где-то по вечерам. (Тут я чуть не отозвал его дураком, в конце концов — каждому свое.) И когда я наконец заговорил о браке, она мне не отказала… Невероятная история, да?
— А когда это случилось? Я хочу сказать, когда начался ваш дивный роман?
— Месяца четыре как.
— И уже свадьба? Вы времени даром не теряете.
— Да это не я. Мадо сама назначила число.
— То есть командует парадом она?
— Но кто-то же должен командовать, а я не умею.
Очередной кандидат в подкаблучники. Вполне допускаю, что Пьер пал жертвой провинциальной роковой дамы, но вот резоны Мадо мне совсем неясны: что она нашла в Пьере, да еще замуж за него собралась? И как прикажете понимать пылкие свидания с Налье?
— Вам нравится у Пуантелей?
— Да, из-за Элизабет.
Новый укол в сердце!
— Вы любите ее?
— Очень.
— Она вам отвечает тем же.
— Знаю.
Как только речь зашла об Элизабет, в голосе его зазвучали те ноты, которых явно не хватало, когда он говорил о Мадо. Я решил сострить:
— Не хотите ли вы сказать, что женитесь на Мадо, чтобы с полным правом заниматься Элизабет?
— Нет, конечно, тем более что…
— Что-что?
— Моя невеста просто не выносит свою сестру. Не знаю даже почему.
— Ну, ревность никогда не нуждалась в поводах. Так как вас понимать, если, например, Элизабет останется одна на белом свете, вы ее к себе заберете?
Он замялся.
— Я надеялся до последнего времени. Но когда сказал о своих планах Мадо, она заявила, что не потерпит у себя дома сопливку, которая и так порядочно отравила ей жизнь.
— Ну и где же выход, по ее мнению?
— Она сказала, что есть специальные дома для инвалидов.
Я встал, не дав ему договорить, и сухо заметил:
— Вы слышали мою экономку? Она не выносит, когда я опаздываю к столу. Успокойте госпожу Пуантель относительно вашего здоровья и примите мои поздравления.
Он был окончательно сбит с толку.
— Я… я думал, мы думали, что… что вы ответите на наше приглашение и придете на свадьбу.
— Думаю, будет лучше, если я займусь Элизабет. Вряд ли Мадо будет рада калеке в свадебном кортеже. Это ведь так не элегантно. Всего доброго.
С тех пор как я отошел от дел, мы едим вместе с Аделиной. В сущности, мы оба — старые бобыли, и я счел, что вреда не будет, если два одиночества соединятся. Накрывая на стол, она делится со мной сплетнями, собранными по магазинам, и комментариями к ним. Хотя Аделина простодушна, ей не чужд здравый смысл, и она подыскивает фактам самые естественные объяснения. К рассказу о Турньяке и Мадо я приступил только за сыром, предварительно выпив второй и последний на сегодня стаканчик вина, это тоже установленная Аделиной норма. Я поделился своими страхами: что ждет эту чудную пару?
— Видите ли, моя дорогая, бедняга Пьер решительно ослеп. У него один свет в окошке — Мадо. А по-моему, эта самая Мадо — настоящая шлюха. Ума не приложу, что она затеяла, но ясно, что жениха она водит за нос. Может, мне поговорить с ним?
Аделина стукнула кулаком по столу.
— Этого еще не хватало! Вам-то какое дело? Конечно, она наставит ему рога, ну и что дальше? Думаю, он в Альби не будет одинок. Нравится быть посмешищем, его дело! Мужчинам на роду написано терпеть от женщин все…
— А вы-то что в этом смыслите?
Она просто окаменела от негодования:
— Вы забыли, что я была замужем и стала вдовой не по своей воле!
— Извините, у меня из головы вылетел ваш Гастон.
— Вот именно, Гастон! Откровенно говоря, я тоже немного о нем подзабыла. Мыслимое ли дело, уже сорок лет как овдовела! Но мне-то простительно. Вы что думаете, я бы не вышла замуж, если бы захотела? Кавалеров хватало! К несчастью, я слишком привязалась к одному доктору, которого всегда боготворила…
Я перегнулся через стол и взял ее за руку.
— Знаю, Аделина, знаю…
Экономка моя ненавидит нежности, и чем сильнее она растрогана, тем громче фырчит.
— Знает он, да ничего вы не знаете. И вот что я вам скажу: плевать вы хотели и на Турньяка, и на Мадо, у вас одна забота — Элизабет. Она будет больше с Пьером, чем с вами, а вот это вам не по нутру. Что, не правда?
— Турньяк только что мне признался, что если Элизабет осиротеет, сестра сдаст ее в приют для инвалидов.
— Но как же это так, господи помилуй!
— Увы. Конечно, жить в одном доме с калекой — испытание для всех. Я опасаюсь за здоровье Эдуарда Пуантеля, ведь он сердечник. Как только его не станет, жена и дочь немедленно сплавят Элизабет…
— Когда я слышу подобную жуть, мне так и хочется свернуть шеи этим бабенкам!
— И вас прямым ходом отправят в тюрьму до конца жизни, а что будет со мной? Ведь я, в сущности, приспособлен к жизни не лучше малютки. Нет, Аделина, я знаю другой, менее радикальный способ спасти Элизабет от участи, что ей готовят родные.
— Что за способ?
— Я ее удочерю.
— Что?
— Если угодно, она юридически станет моей дочерью. Тогда она сможет унаследовать мое состояние, разумеется, вместе с вами, и обеспечит себе нормальную жизнь, у нее будут средства нанять человека, чтобы за ней ухаживали. И она не будет ни у кого сидеть на шее, особенно у родных.
Наверно, мысль удочерить Элизабет подспудно вызревала уже довольно давно, но пришла на ум внезапно, когда Турньяк приоткрыл мне будущее, ожидающее крошку.
На следующее утро, немного утомленный, я остался дома и перечел все, что было в моей библиотеке о приемных детях. Я решил остановиться на частичном удочерении, более приемлемом для родителей, чем полное.
Еще через день, в воскресенье, ближе к полудню, я явился к Пуантелям, где застал только Элизабет, как всегда, на своем посту у окна. Отец с матерью ушли к мессе, а Мадо с Пьером или с кем-нибудь еще отправилась в бар. Я не преминул воспользоваться случаем, на который, по правде говоря, основательно рассчитывал, подходя по бульвару Генерала Сибия к дому Пуантелей, чтобы объяснить Элизабет, зачем собираюсь ее удочерять. Разумеется, я ни словом не обмолвился о прожектах ее сестрицы, а лишь упомянул, что мне надобны гарантии, чтобы и после моей смерти она смогла жить по своему усмотрению, насколько позволит ее немощь, конечно.
— Мне придется звать тебя папой?
— Да нет же, ничего не изменится… Просто, если твои не будут против, ты будешь зваться Пуантель-Бовуазен вместо Пуантель.
— И я буду жить с тобой?
— Я не хочу лишать тебя семьи.
— Думаешь, они будут без меня убиваться?
— Почти уверен.
— Ну а я уверена в обратном.
С родителями проблем практически не было, что меня, по правде сказать, даже удивило. Надо отдать должное матери Элизабет: она и не пыталась изобразить на лице печаль, которую и не испытывала, а перспектива свалить с себя все денежные расходы, связанные с калекой, ее очень даже воодушевила. Заверения в том, что Элизабет станет моей наследницей, успокоили и отца, которого слегка донимали уколы совести. Будь он один, он бы наверняка мне отказал, но настроения жены не были для него тайной за семью печатями. И он ограничился тем, что потребовал кое-какие уточнения.
— Так что же в конце концов изменится?
Я убедил его, что единственной формальной переменой будет присоединение моей фамилии к той, которую девочка носит с рождения. К моему удивлению, он был задет.
— Ах вот как, значит, она будет носить не только мою фамилию?
Госпожа Пуантель, перейдя в наступление, избавила меня от необходимости отвечать.
— Ну и что? Что такого особенного в твоей фамилии? Велика честь носить имя неудачника, который и семью-то свою не может нормально прокормить!
Получив свое, Эдуард счел за лучшее отступить. Тут на сцене возникла Мадо. Общий вид участников ненадолго поверг ее в замешательство, она внимательно оглядела всех, затем каждого в отдельности и только тогда решилась осведомиться с чуть заметной тревогой:
— Что происходит?
Мамаша в двух словах посвятила ее в мои планы. Девица с изумлением уставилась на меня и ухмыльнулась:
— Что же, желаю удачи, доктор! Если вам нужно мое согласие, то считайте, что вы его получили, да еще в придачу и благодарность — от меня лично.
Тут она повернулась к своей сестре и, кривляясь, провозгласила:
— Мадемуазель Пуантель-Бовуазен! Смех, да и только!
Она на минуту заткнулась, а когда заговорила снова, в голосе ее послышалась горечь:
— Ноги висят, как лапша, и гляди-ка, сумела разбогатеть, а у меня вроде все на месте, так приходится выходить за этого сморчка, чтобы вообще не застрять в девках.
Пуантель не выдержал:
— Никто тебя не понуждает, Мадо!
— Конечно, так я и буду пахать в универмаге за несколько сотен, а наша краля будет как сыр в масле кататься. Что, по-вашему, это нормально?
Она порядком действовала мне на нервы, и я ответил ей как можно строже:
— А по-вашему, нормально, что у вас есть ноги, а у нее нет?
Тут она приумолкла, собрала вещи, которые, войдя в комнату, швырнула на стул, и, удаляясь, бросила мне:
— Забирайте ее поскорее, доктор, сил моих больше нет!
Жермена Пуантель запротестовала:
— И речи нет, чтобы твоя сестра переехала, Мадо! По крайней мере, в ближайшее время!
— Ах, так, ну тогда я уберусь отсюда!
Когда она наконец очистила помещение, я объявил:
— Полагаю, если, конечно, с вашей стороны и со стороны вашего супруга не будет возражений, что стоило бы обсудить возможность переезда Элизабет.
— Совершенно с вами согласна, доктор. Никогда… никогда бы не подумала, что Мадо так отреагирует. Я была уверена, что она по любви выходит за Турньяка… Ах, доктор, как же вам повезло, что вы живете один… От какой нервотрепки вы избавлены!
Я не стал терять время на препирательства с этой дурой.
— Раз мы обо всем договорились, иду к нотариусу Сен-Брису оформлять бумаги. До скорого свидания!
— До скорого, доктор, и спасибо вам… за Элизабет!
Я наклонился поцеловать мою в недалеком будущем законную дочь. Она обвила руками мою шею и прошептала на ухо:
— Вот видишь, они совсем меня не любят.
У меня не было пороха с ней спорить.
С тех пор как я удалился от дел и решил вознаградить себя за все недосыпы, накопившиеся по вине моей взыскательной клиентуры, встаю я поздно. Аделина с уважением относится к моим свежеприобретенным привычкам и, зная, что я никогда не завтракаю, дает мне выспаться всласть. Так что я редко встаю раньше девяти, потом отправляюсь в ванную, где блаженствую не меньше часа. И этого наслаждения я долго был лишен из-за своей профессии. Короче, когда я спускаюсь в кабинет, где экономка ждет меня с пожеланием доброго утра и вопросами о самочувствии, на часах уже больше десяти. А вот поинтересоваться, что я буду есть, ей в голову не приходит. Она резонно считает себя единственным экспертом в этой области, отлично разбираясь в том, что мне полезно, а что вредно. Ситуация, прямо скажем, малоприятная и абсолютно безвыходная для человека, который в течение полувека составлял меню для своих пациентов.
Итак, в понедельник утром, воодушевленный одержанной накануне победой и перспективой воссоединиться с Элизабет, я устроился за своим рабочим столом, за которым, впрочем, уже не работаю, и предался приятным мечтаниям о своих сегодняшних занятиях. Обдумывание планов — любимое мое занятие. Конечно, сначала надо позвонить Сен-Брису и договориться с ним о встрече, и в зависимости от этого я отправлюсь к Элизабет до обеда или во второй половине дня. Я уже было взялся за телефонную трубку, когда — по своему обыкновению — без стука в комнату ворвалась Аделина. Мне сразу не понравилось ее выражение лица, и я приготовился к неприятностям. Я только успел пролепетать едва слышно:
— В чем дело, Аделина?
Мое сердце сжалось в комок.
— Что-нибудь с Элизабет?
Она даже оторопела:
— С Элизабет?
— Что-нибудь приключилось с Элизабет?
— А что с ней может приключиться?
Я начал нервничать.
— Вы приходите с трагическим выражением лица, словно стряслось бог знает что. Я и решил, что-то случилось с Элизабет, что, не так?
Экономка набросилась на меня пуще прежнего:
— Опять эта Элизабет, куда ни плюнь, везде Элизабет. Прости Господи, можно подумать, свет клином сошелся на этой девчонке! Что, Земля остановится без вашей Элизабет?
Я мягко поправил:
— Без нашей Элизабет, моя дорогая.
Я заметил, что грубая фамильярность действует на Аделину наилучшим образом.
— Ну ладно, ладно… Меня уломать ничего не стоит… Нет, к счастью, с малышкой все в порядке. В чем дело? На грузовик банка Шапеза, который вез зарплату рабочим «Эспанора», где-то больше полумиллиона на новые деньги, на шоссе около Сент-Аффрик напали бандиты.
— Ограбление? У нас?
— Укокошили шофера — беднягу Монтредона, двоюродного брата бакалейщицы с улицы Сук, у которой я обычно все покупаю, и второго, кто с ним ехал, кажется, его зовут Бюрло. Так что убийцы славно поработали!
— Но ведь на завод «Эспанор» должен был ехать Пьер Турпьяк!
— Видимо, нет, о нем никто ничего не говорил.
— Слава Богу! Элизабет бы этого не перенесла…
До сегодняшнего дня волна насилия и безнравственности, захлестнувшая в последние годы страну, щадила Альби, но теперь дошел черед и до нашего города, еще одним счастливым исключением стало меньше. На душе у меня сделалось муторно, словно оскорбление было нанесено лично мне.
— Что ж, Аделина, ничего не попишешь. Остается надеяться, что бандитов быстро изловят, а суд воздержится от привычного благодушия раз родители не против, то других сложностей не предвидится, после чего поздравил с принятым решением.
— Как приятно слышать, доктор, что люди, которым не о чем беспокоиться, берут на себя чужие заботы.
— Я очень люблю девочку, метр, и думаю, что мое решение отчасти продиктовано эгоизмом.
— В благих делах всегда есть доля эгоизма, потому-то они всегда гуманны.
Какое-то время мы пообсуждали сегодняшнее ограбление у Сент-Аффрик, посетовали на нынешние нравы. Нотариус поделился со мной последними сведениями: напал на грузовик и застрелил двух служащих Шапеза один-единственный преступник.
Покинув контору, я подумал, что как только утихнут первые волнения, картина начнет потихоньку проясняться. Пройдет несколько часов, и над историей ограбления потухнет ореол сенсационности, отпадут детали, додуманные рассказчиками, дабы набить себе цену, и медленно, но верно выяснится, что же в конце концов произошло. Пока что твердо известно, что у грабителя сообщников не было, что двое убиты, а деньги исчезли. Чтобы выкинуть из головы всю эту пакость, я решил заглянуть к Элизабет и поделиться с ней приятными новостями об удочерении.
Только что пробило полдень, и из магазинов и контор хлынул торопливый поток служащих и продавцов, сливаясь со столь же многочисленной армией домохозяек, поспешающих с сумками наперевес к своим исходным кухонным рубежам.
На улице Супругов навстречу мне шел красавец Жильбер Налье, не выходивший у меня из головы с того дня, как Элизабет посвятила меня в свои открытия. Очень скоро я понял, что встречи не избежать. Вид у Налье, прямо сказать, был не очень-то счастливый. Может, поссорился с Мадо? Или страдал оттого, что надвигается день свадьбы Турньяка — а значит, день расставания с подругой? Конечно, друзьями мы с ним не были, но знакомы были достаточно давно, поэтому он нисколько не удивился, когда я с ним поздоровался.
— Здравствуйте, господин Налье.
Мысли его витали где-то очень далеко, поэтому он вернулся на грешную землю не сразу.
— Ах, извините, доктор, я задумался.
Я коварно закинул удочку:
— В ваши годы только счастливая или неудачная любовь может повергнуть в такое состояние.
Он пожал плечами и презрительно парировал:
— Делать мне нечего — о девчонках думать.
— Не хотел бы показаться нескромным, но вид у вас действительно озабоченный.
— Есть от чего!
— Проблемы со здоровьем?
— Если бы! Вы бы меня быстро поставили на ноги. Вам, доктор, разумеется, известно, что произошло сегодня утром на дороге около Сент-Аффрик?
— Ограбление и убийство.
— Вот именно.
— Ужасная история, что и говорить, но, наверно, хуже всех Шапезу, раз его облегчили на такую круглую сумму?
Налье завопил, как резаный:
— Шапезу-то что!
— То есть как?
— Он застрахован! И знаете кретина, который его застраховал?
— Нет, конечно.
— Это я!
— Ну и что же? Разве ваша вина, что грузовик ограбили?
— Вы думаете, там, в Тулузе, в центральном отделении, будут рассуждать, как вы? Я считал, что заключил сделку века, застраховав от ограблений банк Шапеза, а выходит, я влечу своим хозяевам в копеечку — в полмиллиона новыми! Спасибо мне не скажут, это уж точно!
— Все свалят на вас…
— Если меня просто куда-нибудь переведут, то будем считать, я легко отделался. А ведь мне так нравится в Альби… Я надеялся проработать здесь до пенсии и, кто знает, может, и жениться!
От ограбления мы перешли к амурным заботам Жильбера Налье, а значит, и к Мадо. Может, я был не прав и он на самом деле ее любит? Следовательно, она сознательно предпочла ему Турньяка? По правде сказать, я совсем не понимал ее резонов.
— Да бросьте, Налье, не стоит так убиваться. История и в самом деле малоприятная, что тут говорить, но в ваши годы, да еще с вашим характером, я уверен, вы одолеете все невзгоды. А вдруг полиция быстро отыщет преступника и вернет награбленное.
— Ха, полиция!
По всей видимости, страхагент не слишком верил в способности альбигойских пинкертонов, и я подумал: услышь его мой друг, комиссар Лаволлон, то-то бы он разозлился. Но все же Налье был не прав: Лаволлон парень толковый, и мне не раз приходилось видеть, как он распутывал дела — пусть и не столь чрезвычайные, как сегодня, — но все же непростые. Он всегда отлично справлялся со своей работой, надеюсь, и теперь промаху не даст. Я расстался с Налье, так и не сумев его разубедить, и поспешил в сторону бульвара Генерала Сибия.
У Пуантелей я застал только отца и дочь. Эдуард никак не мог понять, куда подевались его женщины. Предоставив ему возможность ворчать дальше, я пересказал Элизабет свой разговор с нотариусом. Пуантель все жужжал вокруг нас, точно неповоротливая здоровенная муха. Но выбора не было — с его присутствием приходилось считаться. Едва я повернулся в его сторону, как он снова принялся стенать:
— Нет, вы представляете, доктор! Я целыми днями работаю. У меня жесткий график. Прихожу домой поесть, а обеда нет и в помине. Ну и люди, куда мать пропала, Элизабет?
— Не знаю.
— Она ничего не сказала, когда уходила?
— Мама вообще со мной не разговаривает, когда мы одни.
Мысли Пуантеля двинулись по другому пути, и раздражение сменилось на беспокойство.
— Лишь бы с ней ничего не случилось…
Я поглядывал на него с недоверием, но никак не мог разобрать, насколько он был искренен в этот момент. Вполне возможно, что он действительно волновался, дурак несчастный! Элизабет предположила:
— Может, болтает с приятельницами?
— Болтает? Что у нее, другого времени нет?
— Но ведь ограбления случаются не каждый день, папа!
Элизабет не переставала меня удивлять.
— Ты уже в курсе дела?
— На бульваре только об этом и говорят.
Слегка успокоившийся Пуантель снова помрачнел.
— Тоже мне причина. Пропадай все пропадом, лишь бы ей все разнюхать. Она, видишь ли, должна до всего докопаться, а я тут хоть зубы на полку клади!
В дверь тихо, против своего обыкновения, прошмыгнула Мадо. Не сказать, чтоб отец был ей очень уж рад.
— Что-то ты не больно торопишься!
— Меня задержали.
— Впрочем, ты могла бы пообедать и на работе, потому что ваша драгоценная мамаша еще не прибыла, и судя по всему, обед нам сегодня не светит!
— Мне без разницы, я есть не хочу.
— Ты только о себе и думаешь!
Мадо вела себя как-то странно.
— Что-то случилось, Мадо?
— Да нет, просто встретила одного знакомого. У него неприятности.
— Из-за ограбления?
Она с удивлением уставилась на меня.
— А вы откуда знаете?
— Я тоже его встретил, и он со мной поделился.
Она даже не спросила, кого я имею в виду.
— Как вы думаете, сумеет он выпутаться?
Элизабет не дала мне ответить.
— Чего тебе волноваться, Мадо, ведь с Пьером все в порядке.
Сестрица заорала в бешенстве:
— Не лезь, куда тебя не просят, шпионка вонючая! Подумаешь, раз я обручилась, так у меня и друзей быть не должно!
— Не сердись, Мадо. Прости меня, пожалуйста, я и не знала.
Девица стала взывать ко мне:
— Нет, вы только послушайте! Она просто издевается надо мной, эта вонючка, ей-богу! Когда вы наконец заберете ее отсюда? Никому жизни здесь нет!
Краем глаза я увидел, что по щеке Элизабет поползли слезы. В присутствии Пуантеля мне было как-то неудобно вступаться за его дочь, поэтому я выжидательно поглядел на него. Он смутился и запротестовал, но как-то нерешительно.
— Ну ты, Мадо, преувеличиваешь. У тебя сестра — инвалид, ты должна об этом помнить.
— Что же, я в этом виновата? Ах нет! Так пусть она от меня отстанет, больше мне ничего и не надо.
Дрожащий детский голосок раздался в тишине, воцарившейся после воплей старшей сестры.
— Мадо, мне бы так хотелось, чтобы ты меня хоть чуточку любила.
Появление Жермены Пуантель помешало Мадо ответить. Мамаша была так взбудоражена новостями, что ничуть не заметила напряженности.
— Ну знаете…
Побагровевший Пуантель не дал ей договорить.
— Я знаю только, что хочу есть, а в доме нет ни крошки.
— Ну что ж, в этом ты весь, дорогой мой Эдуард! Самое главное — твое брюхо, а дальше хоть трава не расти. Хочешь знать мое мнение? Ты мне отвратителен!
— Жермена, я запрещаю тебе…
Мамаша Пуантель решила призвать меня в свидетели.
— Трагедия всколыхнула весь город, а ему тут обед подавай!
Эдуард резонно поинтересовался, чем нормальный обед мог бы повредить полицейскому дознанию. На что посыпались обвинения в узости мышления, грубой прозаичности натуры. О, если бы Шепуа были бы в курсе дела двадцать три года назад, когда он явился просить руки их дочери, им бы хватило ума ему отказать, и на свете было бы одной счастливой женщиной больше! В полном отчаянии Пуантель воздел руки к небу и простонал:
— И все только из-за того, что какой-то шпане приспичило обчистить банкира и отправить на тот свет двух бедолаг.
— Ты что, не понимаешь истинной глубины трагедии?
— Извини, Жермена, я так понимаю: если ты не хочешь оставить меня без обеда, то сейчас же должна приняться за готовку. Или я уйду несолоно хлебавши, или опоздаю на склад.
— Опоздаешь на склад? По-моему, сегодня тебя никто не хватится.
— И все из-за грабежа?
— Ну конечно!
— Бедная моя Жермена… Представь, что не все жители Альби устроены, как ты, некоторые, между прочим, любят работать и не тратят время на бессмысленную трепотню.
— Ну, к примеру взять, твой хозяин — добрейший господин Беду?
— Например, он.
— Так знай же, свидетель, что оказался на месте преступления, несмотря на страх, наполовину его парализовавший, чему я нисколько не удивляюсь, сообразил записать номер машины, на которой скрылся убийца.
— И что же?
— А то, что найти владельца машины особого труда не составило!
Я не удержался и включился в семейную перепалку.
— И кто же он?
Жермена, вполне заслужившая мужниных оплеух, торжествующе оглядела нас всех по очереди. Настал ее звездный час! Старая мегера наслаждалась, видя, как мы сгораем от любопытства. Потеряв терпение, Эдуард накинулся на нее:
— Будешь ты говорить, так тебя и растак!
— Кажется, у нашего папы аппетит поутих! Папочка больше не требует обеда? Папочка не считает, что я трачу время на бессмысленную трепотню?
Мадо, которая равнодушно взирала на родительские дебаты, наконец вмешалась:
— Ладно, мама, брось. Скажи наконец, о ком речь!
Пуантельша набрала побольше воздуха в легкие и продекламировала, отчетливо выговаривая каждое слово:
— Господин Луи Беду — хозяин существа, с которым я, как это ни прискорбно, состою в законном браке!
Тут мы оцепенели, поскольку все, кроме Элизабет, прекрасно знали Луи Беду. Первым очнулся Эдуард.
— Неправда! Быть того не может! Только не хозяин, только не он!
— А почему, позволь тебя спросить?
— Но… потому что он… хозяин!
— Хорошенький довод! Ну а теперь пойду чего-нибудь приготовлю.
Мадо закачала головой.
— Я не буду, мне не хочется.
Эдуард вздохнул.
— Мне тоже что-то не очень.
Жермена закудахтала с негодованием:
— Только что подыхали с голода!
А Элизабет сказала:
— Хочу есть.
Мамаша попыталась испепелить ее взглядом.
— Верная дочь своего отца! Вместо сердца — утроба!
Девчонка заупрямилась:
— Но я-то не знаю господина Беду…
— Это ничего не значит! Если бы ты не была такой эгоисткой, ты бы и о других подумала!
— И о грабителях тоже?
— Кончай, или схлопочешь у меня!
Сокрушенный и поверженный на стул Эдуард бормотал себе под нос:
— Хозяин… да он и мухи в жизни не обидел… Разве что свою жену, если, конечно, она правду рассказывает… Говорят, он не дает ей ничего покупать.
Я спросил:
— Почему? Разве у него дела плохо идут?
— Да нет, но они бы шли лучше, если бы он так не тратился.
Жермена поспешила ему возразить:
— Но ведь ты говоришь, он не особо балует жену?
— Ее-то нет, но вот… ту, что в Тулузе! Она-то ему в копеечку влетает!
Тут у мамаши Пуантель желчь полилась рекой:
— Вот он каков, наш достопочтенный господин Беду, которого на проповеди нам всегда ставят в пример! У самого семья, а он тащит все из дома, чтобы только угодить потаскухе! Ну что ж! Полумиллиону новыми, я думаю, она будет рада!
— Что ты говоришь, ты что!
— По-моему, все и так ясно! У твоего Беду не было выхода, и он ради своей крали из Тулузы убил и ограбил. Скорее бы его повязали, а я обязательно пойду на суд!
Раздув ноздри, она уже вкушала дивный аромат грядущего скандала. Я решил поставить ее на место.
— Вам не кажется, что вы опережаете события, милейшая? Если у Беду есть любовница, из этого еще не следует, что он способен на убийство и грабеж.
Она зарычала, точно тигрица, у которой пытаются отнять законную добычу:
— Но ведь на месте преступления была его машина!
— На ней мог приехать кто угодно.
Она прошипела:
— Вы, мужчины, только и можете выгораживать друг друга!
Оставив поле брани, Пуантельша в организованном порядке двинулась на штурм кухни.
Спускаясь к Тарну, я все не мог смириться с мыслью о виновности Луи Беду. Мне казалось, что внешность у него была не совсем та, что надо. Почему-то я был уверен (что, конечно, не особенно умно), что у преступника должна быть какая-то особая внешность, разумеется, не такая, как у этого пятидесятилетнего пухлого коротышки, чьи слащавые манеры и тихий голос больше бы подошли канонику, живущему на свое законное жалованье, чем Джеку Потрошителю. С другой стороны, я бы никогда не подумал, что этот порядочный коммерсант, столь высоко чтимый нашим кюре, мог предаваться излишествам страсти. Я был просто поражен, узнав, что он содержит в Тулузе столь требовательную любовницу. И все-таки я не мог поверить, чтобы в Альби под личиной уважаемого Луи Беду орудовал новый доктор Джекил и мистер Хайд.
На Старом мосту я столкнулся с комиссаром Лаволлоном и дюжим крепышом, которого раньше мне видеть не доводилось. Мы с Лаволлоном знакомы целую вечность. Практически он прослужил в Альби всю жизнь (ему осталось, наверное, года два-три до пенсии), и когда я еще был практикующим врачом, мне не раз приходилось выступать судебным экспертом. Особенно я ценил в этом изящном человеке ту непритязательную элегантность, с которой он выполнял свою работу. Человек начитанный, Лаволлон посвящал немногие часы досуга изучению латинской поэзии эпохи крушения Римской империи.
— Полагаю, дорогой комиссар, эта ужасная история порядком портит вам жизнь.
— Да, я, разумеется, накануне отъезда предпочел бы обойтись без этого чудовищного дела. Позвольте представить вам комиссара Гажубера из тулузского отделения уголовной полиции, который вместе с помощником прислан к нам на подмогу. Доктор Бовуазен сейчас уже отошел от дел, но знает наш город лучше всех, и я уверен, может вам рассказать немало интересного.
Я, в свою очередь, заверил полицейского из Тулузы, что рад буду посодействовать, и мы расстались, пожав друг другу руки.
Как я и предполагал, Аделина даже не стала меня упрекать за опоздание, хотя оно вышло за всякие рамки. Она лишь метнула в мою сторону ледяной взгляд и ничего не ответила на приветствие. За столом она ни разу не разжала губ, а я в отместку отказался от копченой свинины с чечевицей, хотя люблю ее больше всего на свете. Аделина сочла это за удар ниже пояса и не убрала со стола, пока я не ушел к себе. Холодная война полыхала до вечера. Я капитулировал за ужином. Густой суп, приготовленный с тонким знанием дела, пробудил в моей душе благодарность, одержавшую верх над самолюбием.
— Сроду не ел такой похлебки!
Ответа не последовало. Но я добавил:
— Я бы съел вторую тарелку.
Половник безмолвно взметнулся в воздух и опустился в мою тарелку столь же беззвучно. Разделавшись с супом, я откинулся на спинку стула и произнес:
— Все-таки вы потрясающая мастерица, Аделина!
Тут я заметил легкое подрагивание между левым крылом носа и уголком губ и внезапно вспыхнувшую искру во взгляде. Я продолжал гнуть свое:
— Даже в «Харчевне Святого Антония» вряд ли смогут приготовить такую изумительную вещь.
Тут наконец раздался вздох, отпускающий ранее нанесенные обиды.
— Моя милая, моя дорогая, я опоздал к обеду…
— На целый час!
На целый час, потому что был у Элизабет.
И я принялся рассказывать, как Мадо и ее мамаша обращаются с малюткой, как попрекают куском хлеба. Чем дальше, тем больше вздымалась от негодования грудь домоправительницы. Когда я кончил, Аделина с такой силой грохнула кулаком по столу, что зазвенели тарелки.
— Что за бессердечные стервы! Лучше мне ничего не говорите, иначе я прямо сейчас пойду к ним, все переверну вверх дном и заберу девчонку.
Так суп и Элизабет помогли нам заключить мир.
На следующий день я долго нежился в постели после вчерашних треволнений. Мне нужно было побыть одному. Я никуда не пошел, сидел в кабинете и грезил. Со мной и прежде случались такие приступы лени. Конечно, это реакция на долгие годы, когда мне приходилось помногу вкалывать. Аделина приготовила на обед тушеное мясо по-альбигойски. Выходя из-за стола, я мечтал лишь об одном: поскорее отправиться в кровать, дабы создать наилучшие условия для переваривания пищи, которое, как я сразу понял, будет нелегким, если не сказать трудным. У моей экономки те взгляды, что вкусная еда не может причинить неприятностей и что единственная заслуживающая уважения кухня — кухня наших предков. Я имею слабость разделять ее точку зрения, но скорее из чревоугодия, чем из благоразумия.
Итак, я предавался усваиванию мяса по-альбигойски. Не проспал я и часа, что для меня маловато, как Аделина пришла доложить, что неизвестный ей полицейский желает со мной переговорить. Она провела его в кабинет и, видимо, чтобы подстегнуть меня, доверительно сообщила:
— Скажу вам честно, весьма интересный мужчина.
Я совсем не удивился, признав в посетителе того полицейского, которого мне представлял Лаволлон.
— Не знаю, помните ли вы меня, доктор… Комиссар Гажубер…
— Разумеется… Садитесь, пожалуйста, чем могу быть полезным?
— Мне нужна ваша помощь.
— Конечно, если только это в моих силах.
— Так вот… Надеюсь, не обижу вас, если скажу, что Альби — город маленький, и как в любом провинциальном городе, все внимательно следят друг за другом. Как считает комиссар Лаволлон, мы должны действовать по возможности осторожно, чтобы избежать лишних сплетен и пересудов. Мой коллега уверен, что вы, если, конечно, согласитесь, сможете поделиться сведениями о ваших земляках, на выяснение которых у меня бы ушла куча времени, к тому же это вызвало бы нездоровое любопытство. Вот, например, мне бы хотелось, чтобы вы рассказали о Пуантелях, с ними, как я знаю, вы связаны весьма тесными узами.
— Пуантели? А какое, черт возьми, они имеют отношение к делу?
— Разве их старшая дочь не обручена с неким Пьером Турньяком?
— Не понимаю, какое полиции дело до их планов?
— Все дело в том, доктор, что следствие заинтересовалось личностью Пьера Турньяка.