Остаток ночи Анна спала урывками. Во сне она видела маму: та блуждала по горам, по улицам, по комнатам какого-то безостановочно разраставшегося дома и везде искала Конрада. Иногда находила, а иногда лишь успевала его увидеть, как он тут же исчезал. Один раз Конрада отыскала Анна, и мама (это было на пляже) обняла ее и радостно рассмеялась, а за спиной у нее блестел на солнце песок. В другой раз, когда они были в «Вулвортс» и Анна покупала для мамы шляпу, Конрад от них ускользнул…

Анна проснулась гораздо позже обычного – подавленная, с тяжелым предчувствием. В комнате для завтраков никого не было. Хозяйка, неохотно убиравшая со столов грязные чашки и тарелки, увидев Анну, остановилась.

– Вы слышали? – спросила она. – Русские покидают Будапешт.

Анна ответила непонимающим взглядом.

Хозяйка повторила со своим заметным берлинским произношением:

– Они уходят. Русские уходят, – и в доказательство протянула Анне газету.

Пока хозяйка суетилась, убирая посуду и переворачивая несвежие скатерти на другую сторону, Анна читала газету. Невероятно, но правда! Только почему? – гадала она. Влияние Запада? Наверняка они получили секретное сообщение из Белого дома. Свободные страны решили действовать сообща. Жаль, что против нацистов они объединились, когда уже было поздно… Анна поискала новости о событиях в Суэце, но им был посвящен только небольшой абзац. Ничего существенного там не происходило.

– Должно быть, они там счастливы, в Будапеште, – заметила хозяйка, ставя перед Анной кофе с булочками. – По радио передавали, что люди танцуют на улицах. Повалили огромную статую Сталина. Что с ней сделают, как вы думаете? Венгры собираются все изменить и устроить свою жизнь, как им хочется.

После кофе Анне стало значительно лучше. Дела шли как надо. В отличие от нацистов русским не собирались спускать содеянное с рук. Мама выжила и теперь почти здорова. Анна поедет домой – так сказал Конрад. «Если, конечно, что-нибудь этому не помешает», – подумала она.

– Могу представить, что они там, в Венгрии, чувствуют, – заметила хозяйка, медля у стола с пустым подносом в руках. – Как подумаю, что русские делали здесь… – И она пустилась в беспорядочные воспоминания о солдате, который целых шесть раз кряду выстрелил в каменного гнома у нее в палисаднике. – Он все кричал: «Нацист! Нацист!» – возмущалась хозяйка. – А ведь гном – никакой не нацист! – И, немного подумав, добавила: – И я тоже не нацистка!

Анна пыталась сохранить строгое выражение лица, впихивая в себя булочки с маслом. Ей не хотелось опаздывать к маме, особенно – в преддверии своего завтрашнего отъезда. Тем не менее она пропустила автобус, на который обычно садилась, а следующего пришлось ждать десять минут.

Было холодно, по небу ползли темные облака, то и дело моросило. И когда Анна наконец оказалась в больничном вестибюле, ее окутало теплом, словно коконом. Дежурная в приемной улыбнулась ей («Меня начинают принимать за свою!» – подумала Анна). А в маленькой маминой палате, где за двойными рамами барабанил дождь, а от батареи шел теплый воздух, было приветливо и уютно.

– Мама, привет! – сказала Анна. – Правда, здорово с Венгрией получилось?

– Невероятно! – ответила мама.

Она сидела на кровати в новой ночной рубашке, с газетой в руках и выглядела гораздо более оживленной, чем раньше. И тут же начала расспрашивать о вечеринке и об отъезде Макса.

– Значит, Конрад отвез его оттуда сразу в аэропорт, – проговорила она, выслушав Анну. Эта часть рассказа понравилась ей больше всего.

На прикроватном столике стояли свежие цветы и коробка шоколадных конфет с цветной открыткой от сослуживцев. На открытке было написано: «До скорой встречи, дорогая!» и стояло множество подписей. Конрад звонил рано утром, когда мама была в ванной, и попросил передать, что перезвонит. Мама откинулась на подушки, расслабившись впервые с того момента, как ей стало лучше.

– Между прочим, – сказала она серьезно, но теплым голосом, который Анна так хорошо помнила с детства, – медсестра рассказала мне, что, когда я лежала в коме, ты долго-долго сидела у моей кровати и звала меня. Извини, я не знала. В таком состоянии никто не помнит… – И добавила с забавной торжественностью: – Медсестра сказала, что ты, возможно, спасла мне жизнь. Спасибо тебе!

Анну это неожиданно тронуло. Она попыталась придумать, что бы ответить, но ничего подходящего не пришло ей в голову. Поэтому, усмехнувшись, она произнесла фразу в духе Макса:

– Всегда к твоим услугам, мама!

Мама хихикнула:

– Ты такая же негодница, как твой брат!

Со стороны мамы это была высшая похвала, какую только можно ожидать.

Мама все больше походила на себя прежнюю, и Анна решила обсудить с ней свой отъезд.

– Мама, я здесь уже почти неделю. Если честно, мне бы хотелось домой. Как ты отнесешься к тому, если завтра я улечу? Не возражаешь?

Анна хотела добавить, что они будут на связи и она не уедет до тех пор, пока не убедится, что с мамой все хорошо.

И тут мама произнесла своим знакомым благоразумным тоном:

– Мне значительно лучше. Через каких-нибудь десять дней Конрад заберет меня отсюда. Думаю, все будет нормально. – И еще она сказала, нежно коснувшись пальцами руки Анны: – Но мне будет тебя не хватать. Мы почти не поговорили.

– Зато ты наговорилась с Максом.

– Да, я вижу его так редко!.. Но мне будет тебя не хватать, – повторила она опять.

– Я буду писать тебе каждый день. Даже если не происходит ничего интересного, – сказала Анна. Она решила, что обязательно выполнит свое обещание. – Вдруг у тебя испортится настроение, Конрад закрутится в делах или еще что-нибудь… Ты, по крайней мере, будешь знать, что у меня происходит.

– Это было бы чудесно, – ответила мама и, немного подумав, сказала: – Мне так жаль… Я понимаю, что я всех поставила на уши. Но мне все-таки непонятно, почему не стоило этого делать…

Сердце Анны сжалось.

– Ради бога, мама…

– Нет, послушай! Давай без притворства. Поговорим начистоту. – Мама была невероятно серьезна. – Мне пятьдесят шесть, и я одинока. Я сделала все, что от меня требовалось: вывезла вас с Максом в эмиграцию, ухаживала за папой. Я издала его книги, как обещала ему. Сейчас я больше никому не нужна. Почему я не могу умереть, если мне этого хочется?

– Но ты нужна нам! – воскликнула Анна.

Мама нетерпеливо взмахнула рукой:

– Я же просила: давай начистоту! Я не сказала, что ты не рада время от времени меня видеть – на Рождество или по какому-нибудь другому случаю. Но ты во мне не нуждаешься. – Мама с вызовом посмотрела на Анну. – Скажи честно, что изменилось бы, если бы я умерла?

Анне было совершенно понятно, что изменилось бы. Не сумей она убедить маму, что мамина жизнь имеет смысл, Анна винила бы себя всю оставшуюся жизнь. Но человек не может жить исключительно ради того, чтобы освободить другого от чувства вины.

Анна немного помолчала и сказала:

– Если бы ты умерла, я оказалась бы дочерью двух самоубийц.

Мама вспыхнула:

– Ерунда! Папино самоубийство не считается. – Она так посмотрела на Анну, что та не посмела спорить.

– Ладно… Одной самоубийцы, – произнесла Анна, чувствуя себя глупо.

Они посмотрели друг на друга в упор, и мама хихикнула:

– Послушай… Ты можешь представить, чтобы кто-то еще обсуждал такие темы?

– Конечно нет, – ответила Анна.

Время как будто повернуло вспять: Патни, Блумсбери, обшарпанная парижская квартирка, гостиница в швейцарской деревеньке – и всюду их маленькую сплоченную семью окружают непохожие на них люди. Знакомое чувство охватило Анну, и она поняла, что надо сказать.

– Попробую объяснить, что изменилось бы. Хотя ты можешь и не считать это веской причиной продолжать жить. Когда бы и что бы со мной ни происходило – я получила новую работу, побывала на вечеринке, купила новое платье, – моя первая мысль: «Я должна рассказать об этом маме!» Я знаю, что не всегда так делаю. Пишу тебе не всегда и, даже когда мы встречаемся, могу забыть что-то рассказать. Но живу я с таким ощущением. А если тебя не будет, это ощущение исчезнет. И тогда все на свете изменится, и все хорошее уже не будет казаться таким хорошим.

Анна выжидающе посмотрела на маму.

– Меня греет сознание, что ты так думаешь, – ответила мама. – Хотя, чтобы жить, этого недостаточно… Но это мило с твоей стороны. – Тут она шмыгнула носом, и ее глаза внезапно наполнились слезами.

Обе они – и мама, и Анна – теперь не знали, что делать, пока мама не схватила со столика коробку с шоколадом и не предложила:

– Хочешь?

Анна засуетилась, выбирая конфету. А мама принялась рассказывать то, что вспоминала уже тысячу раз: как в детстве ее гувернантка требовала, чтобы ради здоровых зубов мама съедала конфеты в «один укус».

– Поэтому я никогда не знала, что было у них внутри! – возмущалась мама – как всегда, рассказывая эту историю.

Только они выбрали еще по конфетке, как на столике у кровати зазвонил телефон.

– Должно быть, Конрад, – сказала мама, приложив трубку к уху.

Анна услышала, как Конрад сказал:

– Доброе утро, мэм!

– Передай ему привет от меня, – попросила Анна и отошла к окну, чтобы не вышло, будто она подслушивает.

На улице все еще шел дождь. Анна смотрела, как верхушки деревьев, теперь уже почти голые, качаются на ветру. Кто-то постарался смести опавшие листья с дорожки на газон, но ветер приносил их обратно.

– Да, мне значительно лучше, – сказала мама за спиной у Анны и продолжила рассказывать, что она ела и что сказал доктор.

Какие-то птицы (воробьи, подумала Анна) нашли кусок черствого хлеба и расклевывали его, толкаясь и отгоняя друг друга. Их перья блестели от дождя, но воробьи не обращали на это внимания.

– Ты предупредил о том, что уедешь? – спросила мама. – Ведь если мы хотим забронировать гостиницу…

Один из воробьев так стукнул клювом по горбушке, что та, подлетев в воздух, упала в отдалении, и вся стайка, то подпрыгивая, то подлетая, переместилась следом.

– Что ты имеешь в виду? – мамин голос внезапно изменился. – Что означает: тебе сначала надо узнать, что происходит на работе?

Анна безуспешно пыталась сосредоточиться на воробьях, растащивших хлеб на две половинки.

– Но ты говорил… Ты обещал! – Мама повысила голос.

Анна кинула на маму быстрый взгляд и увидела, что та расстроилась и покраснела.

– Да… но и я болела! Разве я не заслуживаю хоть капли внимания? Ради бога, Конрад, что мне, по-твоему, нужно делать?

«О боже!» – подумала Анна и сделала было шаг к маме (ведь ей нужна поддержка!), но, увидев выражение ее лица, остановилась, понимая: маму волнует только потрескивание в телефонной трубке.

– Да, я знаю: работа – важная вещь. Но эта мысль – единственное, что меня поддерживало. Я уверена: Эрвин вполне может справиться без тебя. Почему ты вдруг так за него переживаешь? – Мама сглотнула слезы, ее голос стал почти неуправляемым. – И с чего ты решил, что это серьезно? И вообще: ты об Эрвине беспокоишься или о ком-то еще? – Трубка что-то протрещала в ответ, и мама закричала: – Нет! Я тебе не верю! Я не знаю, чему верить! Все, что я знаю, так это то, что она сейчас там, с тобой! Или подслушивает по второй линии.

– Мама… – позвала Анна, но маму было не остановить.

– Нет, я не в истерике, – кричала мама. – Я болела. Я чуть не умерла! И молю Бога о смерти! – Теперь она плакала и сердито размазывала слезы рукой. – Я хочу умереть. И ты знаешь, что это так. Почему ты не дал мне этого сделать!

Телефонная трубка выплюнула что-то такое, отчего мамино лицо вдруг застыло.

– Что ты имеешь в виду? – вскричала она. – Что ты имеешь в виду, Конрад?

Но Конрад повесил трубку.

Анна подошла и осторожно присела на краешек кровати.

– Что произошло? – спросила она как бы между прочим, словно могла что-то изменить. На нее неожиданно навалилась усталость.

Мама прерывисто дышала.

– Конрад не подал заявление на отпуск, – выдавила она наконец. – И непонятно, сможет ли уехать. – Мама отвернулась. – Я всегда знала… – сказала она невнятно в простыни, – всегда знала, что ничего хорошего не выйдет.

– Мама, что сказал тебе Конрад?

Мама с болью взглянула на Анну своими голубыми глазами:

– Сначала… что Эрвин болен. А потом… потом…

– Эрвин правда болен. Со вчерашнего дня. Мне Хильди рассказала.

Но мама словно не слышала:

– Он сказал, что это не в первый раз… Я сказала, что хотела умереть. А он сказал… Я не расслышала точно, но, кажется: «Ну, не в первый раз, так ведь?»

Мамино лицо болезненно сморщилось, она неотрывно смотрела на Анну:

– С какой стати он это сказал?

Анна чувствовала, что на нее медленно и неотвратимо надвигается громадная глыба.

– Не знаю, – ответила Анна. – Возможно, он просто расстроен.

– Мне так не показалось.

– Боже, мама, откуда мне знать, что он имел в виду?

Анне вдруг захотелось оказаться как можно дальше отсюда – и от мамы, и от Конрада, от них обоих.

– Это не мое дело! – закричала она. – Я приехала, потому что ты заболела. Я сделала все, чтобы тебе стало лучше. Больше я ничего не могу! Это для меня непосильно! Я не могу научить тебя, как жить дальше!

– А тебя никто и не просит. – Мама бросила на нее быстрый взгляд, Анна в ответ тоже вперилась в нее глазами, но долго не выдержала.

– Что с тобой? – спросила мама.

– Ничего.

К счастью, в дверь постучали и вошла медсестра.

– Прошу меня извинить, – сказала она дружелюбно. – Мне только нужно проверить ваш телефон.

Мама и Анна следили, как медсестра прошла к прикроватному столику, и услышали короткий гудок, когда та поправила трубку.

– Вот так. Теперь связь налажена, – сказала медсестра и улыбнулась маме. – Вам звонил доктор Рабин. Но не мог дозвониться. Поэтому передал сообщение через коммутатор: он придет навестить вас.

– Прямо сейчас? – спросила мама.

– Да. Я объяснила ему, что долго оставаться у вас нельзя: скоро обед, а потом вам нужно отдохнуть. Всё в порядке?

– Да. – Мама смутилась.

Как только медсестра вышла, она обернулась к Анне и сказала:

– На машине ехать недалеко. Он будет здесь очень скоро.

– Я пойду…

– Ты бы не могла… Мне бы хотелось умыться.

– Конечно.

Мама вылезла из постели – с таким же видом, с такими же по-детски горящими глазами, как по утрам в Патни. Розовая ночная рубашка прилипала к ее ногам – коротким и полным, как у Анны. Пока мама, набирая воду в ладони, брызгала на лицо и расчесывала свои непослушные седые волосы, Анна поправила простыни, а потом помогла маме лечь обратно в кровать и подоткнула ей покрывало:

– Удобно? Ты хорошо выглядишь.

Мама, кусая губы, кивнула.

– Я уверена, все будет хорошо. – Анна старалась придумать, что бы еще сказать, – что придало бы маме храбрости, помогло правильно повести разговор с Конрадом и в то же время избавило от чувства вины, – но в голову ничего не приходило.

– Увидимся позже. – Анна лицемерно улыбнулась и вышла.

Проходя через вестибюль, она увидела Конрада, поднимающегося по ступенькам к входной двери. У нее мелькнула мысль подойти к нему: «Пожалуйста, не говори маме о том, что я тебе рассказала…» Но какой в этом смысл? Анна укрылась за группкой людей, покупавших цветы в больничном киоске. И Конрад со своей палкой, не заметив Анну, проковылял мимо. Со спины, с разлохмаченными ветром редеющими волосами, он выглядел старым – слишком старым, подумалось Анне, чтобы ввязываться в любовные интрижки, не говоря уже о любовном треугольнике.

На улице ее лицо обожгло холодом, и она пошла по широкой, мокрой от дождя дороге быстрым шагом. Дождь прекратился, но температура, видимо, упала на несколько градусов: для такой погоды пальто Анны было слишком тонким. Ветер продувал его насквозь, забираясь за ворот и в рукава. Анна шла куда глаза глядят, и, желая укрыться от ветра, свернула в первый попавшийся переулок. Здесь не так дуло, и она замедлила шаг, механически передвигая ноги и не обращая внимания на то, что происходит вокруг. Ей нисколько не хотелось думать о том, что сейчас, в больничной палате, говорят друг другу мама с Конрадом.

«Нет больше сил иметь с этим дело!» – произнесла Анна вслух.

Кроме рывшегося в придорожной канаве пса, вокруг не было ни души – ни одного человека, так что никто ее не слышал. Должно быть, все работают, предположила Анна, – восстанавливают Германию. Мимо проехали две-три машины и мальчик на велосипеде; в заросшем саду у самого тротуара какой-то старик в куртке, кутаясь в шарф, подстригал кусты…

«Что мне делать?» – думала Анна, упрятав подбородок в ворот пальто, чтобы было не так холодно. Она же не может гулять тут вечно! Рано или поздно ей все равно придется вернуться к маме – и что тогда? «Нужно узнать у Конрада, что он сказал маме», – решила Анна. Но при одной мысли об этом сердце ее сжалось.

В конце улицы открывался новый вид: главная дорога вела к площади с магазинами, автобусами и стоянками такси. «Розенек» – прочитала она, к своему удивлению, вывеску. В детстве Анна ходила сюда раз в неделю на занятия танцами. Она ехала на трамвае: монетки для оплаты проезда лежали у нее в перчатке, и, когда кондуктор называл остановку, она выпрыгивала и бежала… куда?

Трамвай здесь больше не ходил, площадь перестроили, и Анна ничего не узнавала. Она растерянно стояла на ледяном ветру, пытаясь понять, где же была остановка, – только чтобы не думать о маме и о маминых чувствах к ней… Бесполезно! «Как все нелепо», – подумала Анна, имея в виду и маму, и то, что она не узнаёт окрестности. Ее охватила тоска по чему-то знакомому, успокаивающему. На дорожном указателе было написано: «К Грюневальду», и Анна неожиданно поняла, чего ей хочется.

Странное чувство возникает, когда ты называешь таксисту свой старый адрес. Анна ожидала, что тот удивится. Но таксист только повторил: «Дом десять», – и тронулся с места…

Хагенштрассе, где теперь вместо трамвая ходит автобус; Королевская аллея, где ветер гнет ветви деревьев и срывает тенты с открытых прилавков; поворот направо, на улицу, по обеим сторонам засаженную деревьями, – и они на месте. Быстро доехали…

Выйдя из машины, Анна в нерешительности остановилась.

– Вот этот дом, – сказал водитель.

Казалось, его встревожило намерение Анны пойти туда, и он «отпустил» ее с неохотой. Анна провожала машину взглядом – пока та отъезжала и сворачивала за угол, а потом прошла несколько шагов в сторону дома. Вокруг никого не было. Анна прислонилась к дереву и стала смотреть на дом, прислушиваясь к себе: что она чувствует?

Дом, казалось, тоже смотрит на нее… Какой он заурядный! Анне стало досадно. «Вон ступеньки, по которым я взбегала, – думала она. – Вон кусты смородины. Вон склон, где Макс учил меня кататься на велосипеде…»

Никаких эмоций! Дом ничем не отличался от других домов. Где-то хлопнуло окно, на клумбе вздрогнуло несколько желтых хризантем, в глубине двора взвизгнула собачонка…

«Но позавчера я что-то почувствовала», – подумала Анна. Ей хотелось пережить эти чувства снова – с той же прозрачной ясностью, что в детстве, когда она говорила только по-немецки и когда мамино присутствие позволяло ей ощущать себя полностью защищенной. Если бы это произошло, твердила себе Анна, все бы наладилось. Между ней и мамой все стало бы как раньше.

«У меня на ногах были ботиночки со шнуровкой, – подумала она. – И ранец за спиной. После школы я взбегала по этим ступенькам и кричала по-немецки: ”А мама дома?”»

– А мама дома? – произнесла Анна вслух.

Получилось довольно глупо.

Из дома на другой стороне улицы вышла женщина с хозяйственной сумкой и окинула Анну изучающим взглядом. Анна медленно пошла по улице. Соседний дом полностью перестроили. «Забавно, в прошлый раз я и не заметила», – подумала она, дошла до угла и снова остановилась.

Тут, по крайней мере, все выглядело как раньше: рябины, теперь уже совсем голые, песочница… Даже фонарный столб, который Анна тогда не заметила, – Макс залезал на него, когда они играли в пиратов. Анна стояла и долго на все это глядела: «Даже если ты когда-то тут играл, это не значит, что тут по-прежнему все твое».

Она остро ощутила, что в спину ей дует ветер, а ноги окоченели. «Да, все закончилось», – подумала Анна, не совсем понимая, что имеет в виду, развернулась и быстро пошла обратно – англичанка в тонком твидовом пальто. Так похолодало, словно собирался пойти снег. На Королевской аллее Анна поймала такси и попросила шофера отвезти ее в контору Конрада.

Еврейское управление по восстановлению прав собственности располагалось в новом здании недалеко от бульвара Курфюрстендамм. Двое служащих, американец и немец, возвышались над стопками бланков и брошюр, в которых объяснялось, как подать заявление на компенсацию, если тебя ограбили нацисты – забрали все, включая самое необходимое. Несколько человек сидели вдоль стен, ожидая вызова. Тут же висел план здания с названиями разных отделов и указателями.

Анна обратила внимание, что имя Конрада здесь произносят с уважением, и, только войдя в лифт, вспомнила о его секретарше: «Иисусе, ведь она, наверное, тут! Что я должна говорить?.. – Ей представилось гоготание целой стаи девиц. – Я даже не пойму, которая из них ”та самая“!» Но когда Анна открыла дверь в приемную кабинета Конрада, там была только одна девушка. Она сидела за пишущей машинкой и разговаривала с человеком в поношенном пальто. Когда вошла Анна, девушка, казалось, испытала облегчение.

– Guten Tag[22], – поздоровалась секретарша и деловито кивнула головой, как в Германии умеют даже женщины. – Чем могу вам помочь?

Девушка была всего на несколько лет старше Анны, худенькая, несколько утомленная ожиданием замужества, с обычным, но не лишенным приятности лицом. Это и есть грозная мамина соперница? Анна представилась и тут же поняла: да, так и есть. Девушка смутилась и сказала натянутым тоном:

– Наверное, я с вами разговаривала по телефону какое-то время назад? – И добавила: – Я рада, что вашей маме лучше. Доктор Рабин очень переживал.

Оказалось, что Конрад еще не вернулся.

– Его неожиданно вызвали на встречу, – сообщила девушка, видимо, искренне так полагая.

Анна, невзирая на неудобства, устроилась ждать, а девушка снова обратилась к старику в пальто.

До этого Анна ни разу не была в конторе у Конрада. И пока старик бормотал – кажется, перечислял длинный список имен, – она разглядывала шкафы, тянувшиеся вдоль стен до самого потолка («Абрахам, Коэн, Леви, Цукерман…» – гласили таблички на ящичках), и стопки писем на столе секретарши. Из-за соседней полуоткрытой двери доносился стук пишущей машинки.

– Я знаю, – говорила девушка с легким берлинским акцентом. – Но в этом, право, нет необходимости. Сегодня утром вы сообщили доктору Рабину эту информацию.

Озадаченный старик продолжал настаивать. Он держал огромный коричневый конверт и что-то там нащупывал трясущейся рукой.

– Тут дело в душе, понимаете, – говорил он. – Имена – ну да… Это только имена, так ведь? Имя, возраст, последний адрес… На это стоит взглянуть, я думаю…

Он сбился с мысли. Анна увидела в его костлявой морщинистой руке пачку старых фотографий.

– Тут лица, – сказал старик. – Не видя лиц, ничего не поймешь. – Он, не дожидаясь приглашения, положил фотографии на стол, в беспорядочную груду карандашей и бумаг.

Девушка слегка отклонилась.

– Мой двоюродный брат Самуил, – указал старик на фотографию. – Он был электриком на почте. Тридцать шесть лет. Последний известный мне адрес – Треблинка. Брат моей жены, Арнольд, тридцать два года. Моя племянница Мирьям и ее брат Альфред…

– Я знаю, господин Бирнбаум. – Девушка, очевидно, теряла терпение. – Но, уверяю вас, в этом нет никакой необходимости. Если мы получаем нужную информацию в нужной форме, проблем с компенсацией не возникает. – Девушка протянула было руку к фотографиям, чтобы вернуть их старику, но не осмелилась. – У нас есть все, что требуется. И мы будем с этим работать.

Она, безусловно, любила порядок.

Старик взглянул на нее усталым взглядом:

– Господин, с которым мы общались сегодня утром…

– Его сейчас нет, – перебила девушка.

Но старик продолжил:

– Мне кажется, он поймет. Пожалуйста… – Он дотронулся до одной из фотографий: – Мне бы хотелось, чтобы он посмотрел…

Девушка колебалась, но потом, возможно вспомнив об Анне, собрала фотографии в стопку.

– Я положу их на стол доктору Рабину, – пообещала она.

Старик наблюдал, как она открыла дверь во внутреннюю комнату и унесла туда фотографии.

– Однако в этом, право, нет никакой необходимости, – повторила она, вернувшись. Было видно, что она расстроилась.

Но на лице старика появилась кривоватая улыбка.

– Спасибо. Мне теперь будет легче. – Ему до сих пор казалось, что он плохо объяснил. – Это все, что я могу сделать, – пробормотал он, – чтобы на них посмотрели…

Старик засунул пустой конверт за пазуху и, шаркая ногами, вышел.

Девушка взглянула на Анну.

– Сегодня утром он целый час разговаривал с доктором Рабином, – сказала она, возможно опасаясь, что Анна заметила нетерпеливость с ее стороны. – А это даже не работа доктора. Для работы с такими людьми существует специальный отдел. Но человек так настаивал… – Она поправила волосы, уложенные в аккуратный пучок, хотя они совершенно в этом не нуждались. – Доктор Рабин всегда помогает людям – хотя это его изматывает.

– Он очень добрый, – сказала Анна.

Девушка сразу просветлела:

– Да-да, невероятно добрый!

Она бросилась было рассказывать о добрых делах Конрада, но, осознав, что Анну вряд ли можно считать подходящим исповедником, занялась бумагами на столе.

– Извините, пожалуйста, но мне надо работать.

Девушка вставила лист бумаги в машинку и принялась печатать.

Анна исподтишка наблюдала за ней: сильные, опытные руки уверенно двигались по клавиатуре («Мама никогда не умела так печатать»), аккуратная блузка, серьезное, деловитое выражение лица… Девушка кого-то ей напоминала, но Анна не могла понять кого. Думать о ней как о маминой сопернице было сложно, но если человек очень устал…

– Доктор Рабин может вернуться только к обеду, – сказала девушка. – Может быть, вы зайдете позже?

Но еще до того как Анна ответила, дверь отворилась и, прихрамывая, вошел Конрад. Присутствие Анны оказалось для него неожиданностью, но он быстро овладел собой.

– Рад, что ты зашла, – сказал он официальным тоном. – Я хотел с тобой поговорить. – И добавил: – Вижу, ты познакомилась с моей секретаршей Ильзой.

Ильза уже приняла его пальто и трость.

– Интересная была встреча? – спросила она так, будто для нее это действительно важно.

Конрад избегал смотреть на Анну.

– Очень интересная, – ответил он и быстро ознакомился с составленным для него списком дел. Вздохнул, выслушав рассказ Ильзы о Бирнбауме и его фотографиях: – Подумаю, что с этим делать, – и взглянул на часы: – Тебе пора пообедать, Ильза. И, если нетрудно, попроси принести нам сюда сэндвичи. Да, после обеда ты можешь переговорить со Шмидтом о социальных выплатах твоей матери. Я только что встретил его в лифте и предложил один вариант…

Анна не вслушивалась в подробности, но, какой бы вариант ни предложил Конрад, он, безусловно, был наилучшим.

Он отмахнулся от «спасибо» Ильзы:

– Иди! И не забудь про сэндвичи.

Ильза помедлила у двери:

– С ветчиной? – спросила она, улыбаясь и слегка покраснев.

Видимо, это была какая-то «их» шутка.

Но Конрад не сразу отреагировал. А потом громко рассмеялся:

– Именно! С ветчиной!

Ильза ушла.

Они прошли во внутренний кабинет. Конрад жестом предложил Анне стул, и сам со вздохом уселся.

– Извини, как ты догадываешься, утро выдалось трудное. – Он рассеянно перебирал фотографии на столе. – Но ты можешь не волноваться за маму. Я ее успокоил. Обещал: что бы ни случилось, я отвезу ее отдохнуть хотя бы на две недели. Она совершенно счастлива.

Анна почувствовала облегчение.

– А как здоровье Эрвина? – спросила она.

– Ну… – Конрад нетерпеливо отмахнулся. – Утром мне звонила Хильди. Она в отличном настроении. Накануне вечером, как оказалось, им пришлось вызывать доктора, и тот предположил, что у Эрвина гепатит. Но, скорее всего, он ошибся. Эрвину уже лучше. Конечно, мне придется взять его работу на себя. Ильза тут подбросила дел – то да сё… И потом этот бедный Бирнбаум… Боюсь, для меня это слишком. – Конрад вытянул из стопки одну из фотографий и показал Анне: маленькое личико с темными глазами, выцветшее и размытое. – «Рахиль Бирнбаум, шесть лет»… Нечего удивляться, что он немного не в себе.

– Потерял всю семью?

Конрад кивнул:

– Четырнадцать родственников, включая жену и троих детей. Он единственный выжил. Беда в том, что ему не нужна компенсация. Мы уже отправили ему довольно большую сумму. Он просто положил ее в ящик комода.

– А что тогда?

Конрад с горькой иронией приподнял бровь:

– «Пусть поймут, что они натворили», – вот что ему надо. Только и всего…

В дверь постучали, и появился мальчик с сэндвичами. Конрад положил их на две картонные тарелки с салфеткой на каждой.

– Главное, – сказал он, когда они принялись за еду, – я купил тебе билет. Твой самолет улетает завтра в девять утра. И я, конечно, отвезу тебя в аэропорт.

Анна откинулась на спинку стула:

– А мама… Ты уверен, что с мамой все будет хорошо?

– Я же тебе сказал.

– А что с этим…

– Ты имеешь в виду случай с профессорскими таблетками, на который я так глупо намекнул в телефонном разговоре? Я убедил маму, что она сама рассказала мне об этом.

– И она тебе поверила?

Конрад кивнул почти с сожалением:

– Да. Она мне поверила.

Анна не могла избавиться от смущения и некоторого сомнения.

– Всё в порядке, – сказал Конрад. – Забудь, что ты мне об этом рассказала. Это не имеет никакого значения. Ты облегчила мое чувство вины, и я тебе за это благодарен.

– Но ты будешь о ней заботиться?

– Конечно.

– Потому что без тебя… – Анна все еще сомневалась.

– Без меня она не справится. Я дарю ей чувство защищенности. – Он вздохнул. – Я всем дарю такое чувство. Ей. Ильзе. Моей жене и дочерям. Бог мой, даже матери Ильзы я дарю чувство защищенности.

Не зная, что на это сказать, Анна коротко рассмеялась.

– А что ты собираешься с ней делать? – спросила она наконец.

– С мамой Ильзы?

– Нет.

– Слушай, я делаю то, что в моих силах. Я нашел для нее другую работу. С большей зарплатой. Она приступит через две недели.

– И это ее устроит?

Конрад внезапно занял оборонительную позицию:

– Я же тебе сказал: я делаю то, что в моих силах.

После того как они поели, Конрад вытащил из какого-то ящичка папку и сказал официальным тоном:

– Ты, конечно, знаешь, что ваша семья имеет право на компенсацию. Я посоветовал твоей маме подать иск. Возможно, ты захочешь взглянуть.

Анна знала об этом, но забыла, и сейчас это казалось неуместным. На папке значилось папино имя, и Конрад заметил, что Анна обратила на это внимание.

– Мы с ним однажды встречались, – сказал он.

– Правда? – Анна удивилась.

– В Лондоне, в конторе по делам беженцев. Естественно, я тогда не знал твою маму. А твой отец вызывал у меня восхищение.

– Да? – Анну это тронуло.

– Он был таким остроумным, таким интересным. А сколько всего знал! И его энтузиазм – прямо как у твоей мамы. Они очень подходили друг другу – и эмоционально, и интеллектуально, – произнес Конрад с неуклюжей торжественностью. – Я бы никогда не попал в их компанию.

– Но, Конрад…

– Не попал бы. Я знаю. Природа меня мало трогает, а опере я предпочитаю вестерны, особенно – если устал.

– Но мама тебя любит!

– Я знаю. Со мной она чувствует себя в безопасности. Это больше всего меня смущает, потому что, как ты могла заметить, я оказался довольно ненадежным субъектом.

Слова «ненадежный субъект» Конрад произнес как-то странно, с сильным эмигрантским акцентом.

– Да нет же, Конрад! – Анна улыбнулась, пытаясь обратить все в шутку.

Но он только коротко взглянул на нее.

– Ты правда будешь заботиться о маме?

– Я же тебе обещал, – сказал Конрад и открыл папку.

Они вместе просмотрели бумаги. Здесь были иски за прерванное обучение Макса и Анны и целый ряд бумаг, связанных с папой: утрата собственности, утрата заработка… Конрад объяснял, почему он предпочел именно такой иск и на какую денежную сумму они могут рассчитывать.

– А для мамы ничего нет?

Конрад слегка рассердился – решил, что Анна не одобряет его действий.

– Мама подала иск от имени твоего отца, – сказал он. – Как вдова она получит все причитающиеся ему деньги. Это будет для нее некоторой поддержкой. Мы что-то упустили? Могла бы мама подать иск в связи с чем-то, о чем она забыла мне рассказать?

– Не знаю. – Анна неожиданно почувствовала себя глупо. – Утрата уверенности в завтрашнем дне?

– Ну… – Конрад взмахнул рукой. – Если бы можно было на это жаловаться, мы бы все подали иски.

Он настоял на том, чтобы вместе с Анной спуститься на лифте и посадить ее в такси. Они вышли на улицу через большие стеклянные двери – и встретили Ильзу, с термосом в руках. Увидев их, девушка расстроилась.

– Вы уже поели! – воскликнула она. – А я вот что вам несу! Это кофе, домашний. Свежесваренный. Я ведь живу через дорогу…

– Отлично, – ответил Конрад. – Я вернусь через минуту и выпью.

– В такую погоду это вам очень полезно, – сказала Ильза. – И сахар у меня с собой, в кармане. И я знаю, где можно одолжить кофейную чашку.

Она поглаживала рукой термос с детской гордостью и удовлетворением. И Анна вдруг поняла, кого напоминает ей Ильза: она выглядела в точности как жена Конрада, только в юные годы.

Анна вышла из такси у больницы. На улице еще больше похолодало. Прежде чем пройти в палату, пришлось подождать несколько минут.

– У вашей мамы медсестра, – объяснили Анне.

Когда Анна вошла, мама сидела на стуле. На ней был цветастый халат, купленный вскоре после приезда в Германию. Мама составляла какой-то список. Хотя было только начало первого, за окном уже заметно стемнело, и при свете настольной лампы мама выглядела еще более хрупкой, чем когда лежала в кровати.

– На следующей неделе меня отправят долечиваться в реабилитационный центр, – сообщила мама. – А потом мы с Конрадом уедем. Я должна составить список нужных вещей.

– То есть все хорошо?

– О да! – Но в ней все еще чувствовалось раздражение. – Но эта глупая болезнь Эрвина! И Конрад… Я понимаю: для него это лишнее напряжение. И конечно, у Конрада масса проблем с этой немецкой девчонкой. Он нашел ей другую работу, ты знаешь?

– Да.

– Сегодня он забронирует для нас гостиницу. Высоко в горах. Мы уже там отдыхали – это будет чудесно!

– Вот и славно.

– Медсестра считает, что мне нужно понемножку вставать – раз я собираюсь в этот центр. – Тут мамины глаза снова наполнились слезами, и она заплакала.

– Мама! Что с тобой, мама? – Анна обняла ее, чувствуя, какая она маленькая – гораздо меньше, чем раньше. – Ты не хочешь в реабилитационный центр? Разве там плохо?

– О, я думаю, там хорошо. – Мама сморгнула и высморкалась. – Это просто… боязнь перемен. Снова нужно переезжать… Медсестра говорит, там есть стол для игры в пинг-понг, – сказала мама сквозь слезы.

– Видишь! Тебе понравится!

– Да. Просто я глупая. – Мама вытерла глаза. – Думаю, этот яд… Доктор сказал, это отравление… У меня остаточные явления… Знаешь, Конрад тут говорил, будто я когда-то кое-что ему рассказала. А я ничего не помню. То есть не помню, как рассказывала ему. Хотя… – она снова высморкалась, – это уже не имеет значения.

– Конечно, не имеет.

– Да. И в любом случае мне нужно подготовить чистые вещи. – Она занесла что-то в список. – Думаю, надо попросить об этом Хильди.

– Мама, – сказала Анна, – когда вы вернетесь из отпуска… Если ты еще будешь чувствовать себя не очень хорошо или просто так – почему бы тебе не приехать в Лондон?

– В Лондон? – Мама встревожилась. – А что мне делать в Лондоне? Я ведь и так приезжаю в Лондон на Рождество!

– Да, конечно. Я только подумала, если тебе вдруг захочется…

– А, понимаю! Ты имеешь в виду, если у нас с Конрадом все разладится…

– Не обязательно…

– Если у нас с Конрадом все разладится, я не собираюсь висеть на шее у тебя или у Макса.

Возникла пауза. Анна заметила за окном медленное, дрейфующее движение по направлению к земле.

– Кажется, пошел снег, – заметила она.

С минуту они с мамой наблюдали за снегом.

– Мама, послушай, – сказала наконец Анна. – Я не сомневаюсь, что у вас с Конрадом все будет хорошо. Но если вдруг что-то не сложится, это еще не конец света. У тебя есть мы с Максом, у тебя есть работа, если тебе хочется работать. В конце концов, ты можешь легко перебраться в другую часть Германии. Ты делала это не один раз.

– Но сейчас все совсем по-другому.

– Конечно, но все всегда по-другому. Послушай, мама, я не ребенок. Я знаю, каково это. – Анне вдруг ясно вспомнилось, как ее саму, давно, бросил человек, которого она любила. – Ты думаешь, что жизнь кончилась. И какое-то время все ужасно. Все теряет ценность, ты ни на что не можешь смотреть, не можешь ничего слышать, даже думать ни о чем не можешь. Но потом, особенно если ты работаешь, тебе постепенно становится лучше. Ты встречаешь новых людей, что-то происходит, и жизнь неожиданно оказывается если не такой же хорошей, как раньше, то, по крайней мере, выносимой. Ну правда, – сказала Анна, чувствуя, что мама готова ее перебить, – для такого человека, как ты, с такой интересной работой, живущего без постоянной заботы о деньгах, у которого есть мы…

– Ты все правильно говоришь, – перебила ее мама. – За исключением одного. Ты не понимаешь, что это значит, когда тебе пятьдесят шесть лет.

– Но могу себе представить.

– Нет, – отрезала мама. – Не можешь. У меня есть все, о чем ты говоришь, это правда. Но я ничего не хочу. Слишком много раз я начинала заново. Я принимала слишком много решений. И ничего подобного я больше не хочу. Я даже не хочу, – тут ее губы искривились, – в этот чертов реабилитационный центр с его пинг-понгом.

– Но это из-за того, что ты еще нездорова.

– Нет. Это потому что мне пятьдесят шесть лет, и с меня довольно!

За окном все падал снег.

– Со мной вчера беседовал один из докторов, – сказала мама. – Ты ведь знаешь, все они теперь увлекаются этой ужасной психологией, даже в Германии. Так вот он считает, что, если кто-то хочет покончить собой, он так взывает о помощи – вот как это называется! Но, когда я проглотила таблетки, я была совершенно счастлива – это я точно знаю! Я лежала в кровати и ждала, когда они подействуют. За окном темнело, я смотрела на небо и думала: мне теперь ничего не нужно делать. Ничто теперь не имеет значения. И мне уже не придется принимать какие-то решения. Никогда у меня на душе не было так спокойно.

– Да, но… Теперь все изменилось. Вы собираетесь в отпуск и… – Анна выкрутилась с некоторым трудом: – Если у вас с Конрадом все хорошо, почему ты не радуешься?

– Не знаю, – ответила мама. – Не знаю. – Она нахмурилась, пытаясь точнее выразить свою мысль. – Если ты умер, тебе, по крайней мере, понятно, где ты и кто ты теперь.

Ей не пришло в голову, что ее слова кажутся странными, и она удивилась, когда Анна рассмеялась. Но потом тоже засмеялась.

– Ну что здесь смешного? – сказала она с довольным видом, как ребенок, которому нечаянно удалось развеселить взрослого. – Я же говорю совершенно серьезно!

Она сидела в цветастом халате, со своим вздернутым носиком, глядя усталыми голубыми глазами и отчаянно нуждаясь в заботе.

Чуть позже сестра принесла им чай с печеньем. («Plätzchen[23], – произнесла мама по-немецки. – Помнишь, как Хеймпи их пекла?») Позвонил Конрад – сказать, что забронировал номер, и напомнить Анне, что заедет за ней рано утром.

Потом довольная мама вернулась в кровать. И, хотя на улице было совсем темно, они не стали задергивать шторы – чтобы смотреть на снег. Снег был мокрый и сразу таял – не то что в Альпах, заметила Анна. Мама стала расспрашивать Анну о новой работе и, когда Анна объяснила, что к чему, сказала:

– Папа всегда считал, что тебе нужно писать. – И тут же слегка все подпортила, добавив: – Но эта работа только для телевидения, да?

Ближе к семи вернулась медсестра и сказала, что у мамы был утомительный день и чтобы Анна не засиживалась.

После этого разговор почти иссяк.

– Что ж… – сказала наконец Анна.

Лежавшая в постели мама взглянула на нее:

– Чудесный сегодня был день. Прямо как в старые времена!

– Да, – согласилась Анна. – Мне тоже было хорошо.

– Мне бы хотелось, чтобы ты побыла здесь подольше.

Мгновенная паника!

– Я не могу, – слишком поспешно произнесла Анна. – Я должна вернуться к работе. И к Ричарду.

– Знаю-знаю, – сказала мама. – Я имела в виду…

– Конечно! Мне бы тоже хотелось задержаться…

Наконец у Анны появилась возможность уйти – спасибо сестре, которая принесла маме ужин.

– Я буду писать тебе каждый день, – сказала Анна, обнимая маму.

Мама кивнула.

– И береги себя. Хорошего тебе отдыха в Альпах. А если захочется, приезжай в Лондон. Позвони нам – и приезжай.

Мама снова кивнула.

– До свидания, дорогая, – сказала она растроганно.

Перед тем как выйти, Анна обернулась, чтобы взглянуть на маму. Мама лежала, откинувшись на спину, как часто бывало в их гостинице в Патни: смешной носик, седые волосы разметались по подушке, голубые глаза смотрят смело, но выдают ее невероятную ранимость…

– До свидания, мама…

Анна была уже в дверях, когда мама сказала вслед:

– И передай Максу, что я его очень люблю!

Анна вышла из больницы – в последний раз – и вдруг потеряла всякое представление о том, что ей делать дальше. Снег пошел сильнее. Он ложился неровным густым слоем на невидимую траву и слабо поблескивал на подъездной дорожке. Рядом остановилось такси, высадив женщину в меховом пальто. Белые хлопья кружились в свете его фар.

– Wollen Sie irgendwo hin? – спросил шофер.

– Ja, bitte![24] – Анна дала ему адрес семьи Голдблатт.

Хильди пребывала в состоянии эйфории. Эрвину было значительно лучше, и доктор, который только что ушел, заверил ее, что у Эрвина не гепатит, а легкая форма желудочной инфекции.

– Мы отмечаем это известие коньяком! – сказала Хильди, протягивая Анне бокал. – Пьем за гепатит, который нас миновал.

– И за храбрых венгров, которые скоро прогонят русских, – раздался голос Эрвина из-за полуоткрытой двери.

Он, как увидела Анна, сидел в кровати с бокалом коньяка в руке, а мятое одеяло было завалено газетами, которые шуршали при каждом его движении.

– Только взгляните! – восклицал Эрвин. – Вы это видели?

– Ну вот, бедная Анна! От одного инвалида – к другому, – сказала Хильди.

Но Эрвин так страстно размахивал газетой с фотографиями, что Анна решила на них взглянуть. На одной был толстый испуганный человек, выходящий из дома с поднятыми руками, и подпись: «Венгерские граждане арестовывают члена ненавистной Тайной полиции». На другой – застреленный полицейский. На груди у полицейского лежала раскрытая тетрадь, как пояснялось в подписи, с именами его жертв. Были фотографии потрясенных политических заключенных, выпущенных из тюрем; детей, забравшихся на захваченные русские танки; фотографии венгерского флага и другого – советского, разорванного прямо посередине – на «серп» и «молот». Его обрывки болтались над парой гигантских сапог – это все, что осталось от статуи Сталина.

– Что они сделали! Что совершили эти замечательные люди! – Эрвин поднес коньяк к губам. – Я пью за них! – воскликнул он и опорожнил бокал.

«Не очень-то для него полезно», – подумала Анна, но была тронута и радовалась возможности хотя бы на какое-то время забыть о маме.

Она улыбнулась и тоже выпила. Даже удивительно, насколько лучше она сразу себя почувствовала.

– Чудесно! – пробормотал Эрвин и снова наполнил оба бокала из бутылки, стоявшей на его прикроватном столике.

Но Хильди забрала бутылку:

– Довольно. Еще передашь Анне свои микробы!

Хильди отнесла бутылку и бокал Анны в кухню, где ждали недорезанные овощи для супа.

– Ну, – сказала она, усаживая Анну на стул, – какие новости?

Анна не знала, с чего начать.

– Завтра я улетаю домой, – сказала она наконец.

– Это хорошо, – ответила Хильди. – А как мама?

К запаху коньяка примешивался запах лука, который резала Хильди. И Анна неожиданно поняла, что устала притворяться.

– Не знаю, – ответила она, серьезно глядя Хильди в глаза. – Если Конрад останется с мамой, то все хорошо. А если нет… Не знаю, что будет.

Хильди ответила ей серьезным взглядом.

– И что ты собираешься с ними делать? Склеить вместе?

– Нет, конечно. Но… – Анне отчаянно хотелось, чтобы ее успокоили. – Ужасно покидать маму, – сказала она наконец. – И все же одна мысль о том, что надо остаться, невыносима. И еще мне кажется, что я делаю только хуже. Я рассказала Конраду… рассказала ему кое-что про маму. Он заверил меня, что это неважно. Но, боюсь, он не прав.

Хильди ссыпала лук в соусницу и принялась за морковь.

– Конрад вполне зрелый человек и понимает, что важно, а что – нет. И твоя мама достаточно зрелый человек, чтобы решать, жить ей или умереть.

Это показалось Анне чрезмерным, абсурдным упрощением, и она рассердилась.

– Все не так просто, – возразила она. – Говорить легко, а иметь с этим дело – совсем другое! Думаю, если бы ваша мать решила покончить с собой, вы бы иначе к этому относились.

Наступила тишина, потому что Хильди перестала резать.

– Моя мама была не такая, как твоя, – не такая умная, не такая красивая. Крупная женщина с большим еврейским носом, любила выращивать «циммерлинден» – комнатные липы. Одна росла у нее на подоконнике в гостиной. Мама называла ее «зеленой принцессой». В 1934 году, когда мы с Эрвином уезжали из Германии, она отказалась с нами поехать – сказала: а кто же будет ухаживать за «принцессой»?

– О, Хильди! – воскликнула Анна, догадываясь, чем это закончилось.

Но та продолжила излагать факты:

– Мы думаем, она погибла в Терезине[25]. Хотя это не точно, вариантов было множество, как ты понимаешь. И возможно, ты права: то, что я сказала, слишком просто. Но, мне кажется, твоей маме повезло, что она сама может выбирать между жизнью и смертью.

Хильди снова принялась резать морковь. Анна следила за движениями блестящего ножа, из-под которого появлялись тонкие ломтики.

– Что ты тут можешь сделать? – спросила Хильди. – Каждое утро приходить к ней и просить: «Мамочка, пожалуйста, проживи еще один день»? Думаешь, я не говорила себе, что мы должны были увезти мою маму из Германии? В конце концов, она могла бы выращивать «циммерлинден» и в Финчли. Но мы не могли предположить, чем все закончится. Кроме того, нельзя принуждать людей к чему бы то ни было: они сами должны за себя решать.

– Не знаю, – ответила Анна. – Я не знаю…

– Я на несколько лет моложе твоей мамы, – сказала Хильди. – Но и она, и Конрад, и я – все мы принадлежим к одному поколению. С тех пор, как к власти пришли нацисты, у нас уже не было своего места под солнцем. Мы стали беженцами среди других таких же беженцев. А сейчас каждый делает, что умеет. Я варю суп и пеку пирожки. Твоя мама играет в бридж и считает, сколько миль проехала машина Конрада. А Конрад… Ему нравится помогать людям и чувствовать, что они его любят. Нельзя сказать, что у нас прекрасная жизнь, но эта жизнь лучше, чем в Финчли, и намного лучше, чем в Терезине.

– Да, наверное.

– Не наверное, а точно. Сама посуди, чем ты можешь нам помочь? Отменить нацистов? Вернуть нас в 1932 год? Если твоя мама, с ее темпераментом, говорит, что ей не хочется жить, ты будешь заставлять ее жить дальше независимо от того, хочет она или нет?

– Не знаю, – повторила Анна.

– Она «не знает»! – обратилась Хильди к морковке. – Послушай, знаешь ты или нет, это не твое дело. – Она смахнула овощи в кастрюлю и уселась за стол. – Хочешь есть?

– Нет, – ответила Анна. – Спасибо! Я еще не проголодалась.

Хильди покачала головой:

– Ты какая-то бледно-зеленая. – Она взяла бутылку и налила Анне коньяку. – Вот, выпей! А потом – домой и в кровать!

Анна попробовала сосчитать, сколько бокалов коньяку она уже выпила, но это было так сложно, что она без раздумий выпила еще один.

– Мне бы только хотелось… – сказала Анна. – Мне бы только хотелось знать, что с мамой все будет в порядке.

– Ну, это ты знаешь. Конрад – хороший человек. И они вместе уже достаточно долго. И Конрад непременно останется с ней, по крайней мере – на какое-то время.

– А потом?

– Потом? – Хильди воздела руки в традиционном еврейском жесте. – Что об этом печалиться? Нам известно лишь, что потом, возможно, все будет иначе.

Анна ехала на такси в гостиницу. Снегопад усилился. Откинувшись на спинку сиденья, Анна в полудреме видела, как за окном проносится мерцающая белизна. Попав в луч света, она сияла, распадалась на хлопья, а те кружились, исчезали из виду или липли к окну и быстро таяли. Кроме этой белизны ничего не было видно. «Непонятно, где вообще ты находишься», – подумала Анна.

В голове у нее все плыло от выпитого коньяка, и она прижалась лбом к стеклу, чтобы остудить лицо.

Возможно, снаружи совсем другой мир, думала она. Возможно, где-то существует иная реальность, в которой, как сказала Хильди, ничего этого не произошло. Где-то папа по-прежнему сидит в третьем ряду партера, а улыбающаяся мама – на пляже. А Макс и маленькая девочка, которой когда-то была Анна, взбегают по ступенькам с криками: «А мама дома?»

Там товарные поезда никогда не перевозили ничего, кроме товаров. Там не было факельных шествий и коричневой униформы.

А Хеймпи, возможно, все еще вышивает новый черный глаз ее розовому кролику. А мать Хильди ухаживает за своими липами. А Рахиль Бирнбаум шести лет спокойно спит в своей кроватке…