Макс тоже плохо спал ночью, и за завтраком они оба были в дурном настроении. Кофе пришлось ждать: в небольшой комнате для завтраков было тесно из-за прибывших накануне шести или семи постояльцев, и нерасторопная хозяйка не могла обслужить всех должным образом даже с помощью девочки-подростка.

– Когда ты собираешься уезжать? – холодно спросила Анна Макса.

Тот раздраженно взмахнул рукой:

– Не знаю. Но мне нужно как можно скорее вернуться в Грецию. Господи, там никто ни слова не знает по-английски, а Венди – ни слова по-гречески, и у нее на руках десятимесячный младенец.

Анна немного помолчала. Но постепенно ее охватило непреодолимое возмущение, и она сказала:

– Только непонятно, почему всегда я должна все расхлебывать!

– Не всегда ты. – Макс попытался привлечь внимание хозяйки, но безуспешно. – Ты прекрасно знаешь, что даже во время войны, когда я был летчиком, и потом, когда до надрыва работал в Кембридже, я всегда приезжал домой. Приезжал, когда возникали проблемы, при первой возможности, даже когда это прямо меня не касалось. Только для того, чтобы морально поддержать.

– Да, приезжал, – согласилась Анна. – Но не оставался.

– Ну да! Конечно! Как я мог оставаться? Я должен был летать на этом чертовом самолете. Должен был из кожи вон лезть, чтобы получить высший балл по праву, сделать карьеру и начать помогать семье.

– Помню-помню… – Анна вдруг устала спорить. – Но только… ты даже не представляешь, что значит жить с этим постоянно, когда нет возможности хоть что-то сделать для папы, хоть как-то облегчить мамину депрессию. Она ведь уже тогда постоянно говорила о самоубийстве.

– Но она же говорила не всерьез, так? – спросил Макс. – Все-таки есть разница…

Анна тут же представила себе маму в голубой шляпе, с мокрым от слез лицом, и как она говорит:

– Я больше не могу! Просто не могу больше!

Где-то на улице… В Патни, наверное… Почему Анна это запомнила? Тогда действительно что-то случилось, или это лишь плод ее фантазии?

– Так или иначе, – заметил Макс, – если тебе действительно надо вернуться в Лондон, поезжай – и всё. Не думаю, что несколько дней здесь что-то сильно изменят.

– Давай подождем немного, – вяло возразила Анна. – Узнаем, как будет чувствовать себя мама. Тогда и будет видно…

Максу наконец удалось поймать взгляд хозяйки, и та с недовольным видом заторопилась к их столику.

– Ладно-ладно, – заявила она. – Не война же!

Макс заказал кофе и булочку – на особом берлинском диалекте, отметила про себя Анна, который даже Хеймпи не освоила. Услышав это, немец за соседним столиком усмехнулся, улыбнулся Анне и ткнул в свою газету:

– «Правь, Британия»[16], да?

Анна взглянула на переднюю полосу и прочла заголовок: «Наступление англичан в Суэце».

– Боже мой, Макс! – воскликнула она. – Ты только взгляни! Мы вступили в войну.

– Что?!

– Пожалуйста, – откликнулся немец и передал им газету.

И правда! Британский десант оказывал поддержку израильтянам в Египте. Собственно, в заголовке было все сказано – никаких подробностей, очевидно, пока не было. Но автор другой, более объемной, статьи рассуждал о том, как развитие событий в Суэце повлияет на ситуацию в Венгрии. Тут заголовок был длиннее: «Русские готовы вывести войска из Венгрии, Румынии и Польши».

– Что это значит? – спросила Анна, пытаясь справиться с нарастающей внутри ее паникой.

На лице Макса появилось профессионально-сосредоточенное выражение, словно, бегло проглядев статью, он уже успел оценить ситуацию:

– Одно не подлежит сомнению: я должен увезти Венди домой.

– А я? Что будет здесь, в Берлине?

– Я думаю, на здешней ситуации это не скажется. По крайней мере, не в данный момент. Но лучше все-таки позвонить вечером Ричарду. У него может быть более ясное представление о том, что происходит.

– Русские?..

Макс указал на газету:

– Пока они ведут себя довольно миролюбиво. Видимо, у них полно других забот. Слушай, дождись кофе, а я пойду и постараюсь дозвониться до авиакомпании. Кто знает, сколько потребуется времени, чтобы добраться до Афин.

Анне оставалось сидеть в одиночестве за грязноватым столиком и нервно потягивать кофе.

– Можно? – попросил немец, указывая на газету.

Анна отдала ее обратно.

Вернулся Макс, энергичный и деловитый:

– Сказали позвонить перед обедом. Возможно, утром будет стыковочный рейс. Если я смогу попасть на этот рейс и свяжусь с моим судовладельцем, надеюсь, он поможет организовать транспорт в Греции.

– Макс, – спросила Анна, – может, мне попробовать дозвониться до Ричарда сейчас?

Макс сел за столик.

– Боюсь, не получится. Я проверил: все звонки в Лондон отложены на три часа.

– Понятно…

– Послушай, конечно, не надо оставаться тут в случае опасности. При малейшем намеке на осложнения ты сядешь на самолет и улетишь домой. И Конрад непременно за этим проследит. Но, если честно, я думаю, что ты здесь в полной безопасности.

Анна неуверенно кивнула.

– Однако непременно поговори вечером с Ричардом. И с Конрадом тоже. Если мы поспешим, то застанем его в больнице.

Конрад между тем оставил им записку, что у него срочная встреча и он придет навестить маму в обеденный перерыв.

Маму они нашли значительно окрепшей, но в крайне напряженном состоянии.

Медсестра как раз убирала поднос с ее завтраком (по крайней мере, мама все съела, отметила про себя Анна), и та, не дожидаясь, пока дверь за медсестрой закроется, тут же стала спрашивать:

– Ну как? Что он сказал?

– Кто что сказал? – Макс, безусловно, прекрасно знал, о чем спрашивает мама, но пытался притормозить разговор.

– Конрад. Что он вчера тебе сказал? Что он говорил обо мне? – Мамины голубые глаза неотрывно глядели на Макса, ее пальцы нервно теребили простыню. Всю палату пронизывало ее напряжение.

Макс попытался ответить как можно более спокойным тоном:

– Мама, Конрад сказал именно то, что я ожидал и что он уже говорил тебе. Его роман закончился. Он хочет, чтобы ты к нему вернулась. Он хочет забыть все, что случилось, и начать жить заново – с той точки, на которой вы остановились.

– О! – Мама немного расслабилась. – Но почему тогда он не пришел сегодня утром?

– Он предупреждал тебя об этом. У него назначена встреча. Возможно, это связано с делами в Суэце.

– В Суэце? Ах, вот что!.. – Медсестра, должно быть, рассказала ей новости, решила Анна. – Но какое отношение это имеет к Конраду?

Макс уже с трудом сдерживал раздражение:

– К Конраду это, может, и не имеет отношения, но ко мне имеет. Я должен как можно скорее вернуться в Грецию и увезти Венди с малышкой домой. Возможно, завтра. Поэтому лучше не тратить сегодняшний день на сожаления по поводу Конрада, по поводу каждого его слова и жеста. Лучше поговорить серьезно.

– Венди с малышкой? Но почему везти их домой должен ты? Разве они не могут сами улететь на самолете?

«Сейчас разразится скандал», – подумала Анна.

– Ради бога, мама! Они находятся на маленьком острове. Венди ни слова не говорит по-гречески. Она ничего не сможет сделать.

– Не сможет? – К маминому гневу примешивалось нечто вроде торжества. – А я вот смогла! Вы с Анной были совсем детьми, а я вывезла вас из Германии безо всякой помощи. И в течение двух недель, когда папа уже уехал, я сумела сохранить предстоящий отъезд в тайне. И вам велела. Тебе тогда было двенадцать лет, а Анне девять. Я упаковала все вещи, закрыла наш дом и вывела вас оттуда за двадцать четыре часа до того, как нацисты пришли отбирать у нас паспорта.

– Мама, я знаю! Ты вела себя просто героически! Но Венди совсем другая.

– Другая? Мне бы тоже хотелось быть другой. Мне нравится быть другой и чтобы меня опекали. А вместо этого мне приходится все время кого-то опекать.

– Мама… – Но все было бесполезно.

– Когда мы жили в Париже, я готовила и убирала. Когда папа больше не мог зарабатывать деньги, я нашла работу и всех нас содержала. Я устроила тебя в престижную английскую школу…

– Не совсем так, мама. Все-таки я тоже что-то для этого сделал.

– Ты знаешь, что я имею в виду. А потом, когда нам стало нечем платить за школу, я пошла к директору…

– И мне дали стипендию. Я знаю, мама. Но нам тоже было нелегко. Папе было совсем не до шуток. И даже у нас с Анной были сложности.

Мамины пальцы сжали простыню.

– Но вы тогда были юными! – закричала она. – Так что это не в счет! У вас вся жизнь была впереди. А я… Все эти годы… Они могли стать лучшими годами моей жизни! А я маялась в тоскливых гостиницах и думала лишь о том, где достать деньги. Я считала каждую копейку, из последних сил заботилась о папе и о вас с Анной – и старела! И вот, когда я наконец нашла кого-то, кто может позаботиться обо мне, с кем я могу компенсировать то, что упустила в жизни, этот кто-то уходит! Уходит и заводит интрижку с ничтожной, глупой молоденькой немецкой машинисткой!.. – Мамин голос сорвался, и она опять заплакала.

Анна раздумывала, сказать что-нибудь или нет, и решила: не стоит. Все равно ее никто не услышит.

– Все не совсем так, мама. Не так просто. – Макс произнес это так, словно готовился высказать в течение долгих лет. – Ты склонна все упрощать.

– Но я действительно все это совершила. Я всем вас обеспечила! Когда мы приехали в Англию и у нас еще были деньги… Это я предложила отправить тебя в ту школу, и оказалась права: ты никогда не достиг бы успеха, если бы не попал туда.

– Да, мне было бы гораздо сложнее.

– И твой директор говорил мне… Я очень хорошо это помню: «У него отличная голова, он трудолюбивый и не лишен обаяния. Нет ничего, с чем он не мог бы справиться. Он станет премьер-министром, если захочет».

– Он не мог такого сказать. – Макс едва удержался, чтобы не усмехнуться. – Я имею в виду, что старик Четуин… Это не в его стиле.

– Но он так говорил! Говорил! И сказал, что я очень хорошая мать. А когда у меня еще была хорошая работа у леди Паркер, она спросила меня, какой подарок я хочу к Рождеству. И я ответила: мне бы хотелось радио, для сына. Она спросила: «Может, вы хотите что-нибудь для себя – платье или пальто?» А я ответила: «Сын так мечтает о радио! Если я смогу подарить ему радио, это будет лучше всего». И тогда она сказала…

– Я знаю, мама, знаю…

– А во время войны, когда тебя интернировали, папа готов был опустить руки. Но я заставила его написать письмо в газету. Это благодаря мне тебя выпустили из лагеря. Если б не я, ты просидел бы там намного дольше. И это я нашла курсы секретарей для Анны. И потом, когда ты служил в авиации и у тебя возникли неприятности с той девушкой, я вмешалась: отправилась к ней…

– Знаю, мама: все это так…

Мама покраснела и стала похожа на маленького заплаканного ребенка.

– Я была хорошей матерью! – вскричала она. – Я знаю! Каждый скажет, что я была хорошей матерью!

– Конечно, ты была хорошей матерью, – сказал Макс.

Тут все внезапно умолкли.

– Но тогда почему, – спросила мама, – почему сейчас все так ужасно?

– Не знаю, – отозвался Макс. – Возможно, потому что мы уже выросли.

Мама и Макс смотрели друг на друга одинаковыми голубыми глазами, и Анне пришло в голову, что и в Патни, и в Блумсбери, и даже в Париже она не раз наблюдала подобные сцены. Спорили каждый раз о разном, но всегда, несмотря на крики и гнев, от таких споров возникало ощущение невероятной близости между мамой и Максом, и внутри этих отношений не было места ни для кого другого. Тогда, как и сейчас, она сидела где-нибудь с краю, наблюдала за выражением маминого лица и слушала, как мама бросает свои обвинения, а Макс ей отвечает. Правда, в те дни был папа, и благодаря ему Анна вовсе не ощущала себя ненужной.

– Да, все было именно так, как ты говоришь. И в то же время – иначе, – сказал Макс.

– Как это? – закричала мама. – Как иначе? Как это может быть?

Макс нахмурился, подыскивая подходящие слова:

– Да, это правда: добиться успеха без твоей помощи мне было бы гораздо сложнее.

– Намного сложнее! – настаивала мама.

Но Макс не слушал ее:

– Но в то же время ты все это делала не только ради меня. Возможно, тебе было так тяжело, что ты и сама нуждалась в моих достижениях.

Мама нервно барабанила по простыне:

– И что в этом такого? Ради бога, да вспомни, как мы жили! Для папы, для его успешности я в те дни ничего не могла сделать – даже самую малость!

– Нет, ты не понимаешь. Мне кажется, ты так нуждалась в моих достижениях, что даже мои самые незначительные успехи воспринимала как победу. Я помню, как ты о них рассказывала. Ты, например, говорила: «У него есть друзья, которые живут в собственном поместье». Но это было неправдой! Был только один мальчик, который жил в Эшере[17], и мы дружили. Только жил этот мальчик не в поместье, а в двухквартирном доме. А в тот единственный раз в школе, когда я отправился «к благородным», у меня там порвался чемоданчик, когда дворецкий собрался распаковать мои вещи. И тогда отцу семейства, сэру что-то там, пришлось отдать мне один из нелюбимых чемоданов своего сына. Мне было ужасно неловко. Но ты рассказывала об этом так: «…лорд проникся к Максу необыкновенной симпатией и настоял на том, чтобы подарить ему один из собственных саквояжей».

Мама выглядела озадаченной и расстроенной:

– Какое это имеет значение? Это какие-то мелочи! И ты наверняка понравился лорду! Ты всегда всем нравишься.

Макс нетерпеливо вздохнул:

– Это еще не все. Ты могла сказать: «Он, безусловно, получит стипендию! Конечно же, он будет первым!» Я получал стипендию, да, но ведь не было никаких гарантий. Мне приходилось тяжело, и я не был уверен, что справлюсь.

– Хорошо. Допустим, это так. – В уголках маминых губ появились упрямые складки. – Но мне все равно непонятно, какое это имеет значение?

– А вот какое. Из-за этого мне сложно представить, какой на самом деле была тогда моя жизнь. Да и по отношению к себе ты поступаешь точно так же. Перетолковываешь происходящее, если оно по каким-то причинам тебя не устраивает. Для тебя существует только белое и черное. Никаких сомнений. Ошибки невозможны! Неудачи недопустимы!

– Ерунда, – не согласилась мама. – Ничего подобного. – Она начала уставать и повысила голос. – Ты не знаешь, как я здесь живу! Меня все любят, все хотят со мной общаться и даже обращаются за советом. И никто не считает, что для меня существует только белое и черное. У меня репутация женщины, способной найти выход из сложной ситуации, которая знает толк в любовных коллизиях и других подобного рода вещах… Ты ничего обо мне не знаешь! – Она вдруг разрыдалась.

«Рано или поздно этим должно было закончиться», – подумала Анна и с облегчением увидела, что в палату входит медсестра с тарелкой супа.

– Поправляйтесь скорее, – сказала она, когда все на нее посмотрели.

Мама шмыгнула носом и высморкалась. А медсестра прошла через палату, поставила суп на прикроватную тумбочку и удалилась.

– Я в любом случае права, – заявила мама, как только медсестра вышла. – Все обстояло именно так, как я говорю. Ты познакомился с лордами и другими благородными людьми, и ты делаешь блестящую карьеру.

– Да, мама… – устало ответил Макс и погладил маму по руке. – Мне скоро нужно идти. Я еще должен как-то достать билет.

Мама ухватила Макса за руку:

– Ох, Макс!

– По́лно, по́лно, мама. Ты очень хорошая мать. И все будет хорошо.

Они посмотрели друг на друга одинаковыми голубыми глазами и осторожно улыбнулись.

Анна тоже улыбнулась, за компанию. Она не совсем понимала, уходить ли ей с Максом или остаться и дождаться Конрада. «И как теперь с ней разговаривать?» – размышляла она. После эмоциональной беседы с Максом, что бы ни сказала Анна, все будет неинтересно… С другой стороны, если она останется, то сможет поговорить с Конрадом о своем возвращении домой.

Мама все держала Макса за руку.

– Как там, в Греции? – спросила она.

– Просто замечательно! – Макс стал рассказывать о деле, которое он ведет, и о приморском доме судовладельца: – …прямо на берегу этого крошечного острова. В доме есть повар и какое-то невероятное количество прислуги. Ему принадлежит весь остров. У него там оливковая роща и виноградник – совершенно восхитительные. Там можно гулять. Правда, Венди немного беспокоится, что местная пища слишком жирная для ребенка. Но это единственная проблема.

– Вы купаетесь?

– Три раза в день. Море такое чистое и теплое…

Тут мамины глаза неожиданно наполнились слезами.

– Ох, Макс! – воскликнула она. – Мне так жаль! Я совсем не хотела портить тебе отпуск. И вынуждать тащиться в Берлин!

Анна вдруг по-детски рассердилась:

– А как же я? Ты хотела, чтобы я тащилась в Берлин из Лондона?

Она так долго молчала, что все вздрогнули, включая ее саму.

– Ты? – Мама выглядела расстроенной и в то же время озадаченной. – Мне казалось, что для тебя это будет удовольствие.

– Удовольствие?.. – Анна не находила слов.

– Ну ты же ничем особенным не занимаешься! И я знала, что летом ты никуда не ездила.

В маминых словах сквозила вопросительная интонация, и Анна, вопреки своему желанию, начала рассказывать: «У меня новая работа. А Ричард работает над сценарием сериала…» Это прозвучало так жалко, что Анну охватила ярость. «И это после всего, что я сделала! – думала она. – После того как я сидела у ее кровати и всеми силами вытаскивала ее из комы!» Но даже сейчас, когда Анна была занята этими мыслями, другая часть ее существа с хладнокровной точностью фиксировала мамины слова и беседу в целом. «Если бы я решила это описать, можно было бы сделать отличный диалог», – виновато думала она.

В результате Анна все-таки ушла из палаты вместе с Максом и осталась дожидаться Конрада в приемном покое. В окно ей было видно, как Конрад припарковал машину, поколебался, брать или не брать трость, и все же направился к больничному входу без нее. Его грузное тело ловко протиснулось сквозь задвигающиеся двери, и, увидев Анну, он улыбнулся:

– Привет! Как мама?

– Не знаю. Мы повздорили.

– Ну, если она в состоянии с кем-то повздорить, значит, ей точно лучше. – Конрад взглянул на Анну: – Серьезно повздорили?

– Надеюсь, нет. Спорили в основном они с Максом, и не думаю, что маму это так уж расстроило. Я вмешалась только в конце.

– Понятно. Поэтому ты ждешь меня здесь?

– Нет. – Анна решила сразу взять быка за рога. – Из-за Суэцкого кризиса. Макс беспокоится за Венди и малышку. Он хочет как можно скорее улететь в Афины. И я подумала…

– О чем?

– Простите… – их потеснила женщина с загипсованной рукой, давая Анне возможность подыскать правильные слова.

– Как ты считаешь, может ли в Берлине что-то случиться? Я имею в виду, может ли ситуация в Суэце спровоцировать русских? – спросила Анна и быстро добавила, не дожидаясь ответа Конрада: – Вчера вечером мне звонил Ричард. Но я пропустила звонок. Наверное, он беспокоится.

– Да, – согласился Конрад. – Наверное, беспокоится.

– Конечно, я не предполагаю все бросить и умчаться. Только… Днем в Лондон невозможно дозвониться. Как ты думаешь, смогу я позвонить Ричарду сегодня во время вечеринки? Только чтобы узнать его мнение?

– Конечно, – ответил Конрад. – Это несложно.

– О! Хорошо!

Повисла пауза.

– Не думаю, что Суэцкий кризис в данный момент как-то скажется на положении дел в Берлине, – сказал наконец Конрад. – Но у тебя могут быть другие соображения.

– Это из-за Ричарда. Не хочу, чтобы он волновался.

Конрад устало кивнул:

– Пойду-ка я к твоей маме. Вечером ты позвонишь Ричарду, а потом поговорим.

Анну мучило чувство вины, когда она ехала на автобусе к Курфюрстендамм обедать с Максом.

«Но я не сказала, что уезжаю, – убеждала она себя. – Я просто спросила совета…»

Тем не менее усталое лицо Конрада стояло у нее перед глазами. В ожидании Макса Анна остановилась у витрины недавно построенного магазина: там лежали ткани в красочную клетку. «Настоящие шотландские ткани!» – гласила вывеска на немецком, и у каждого вида было название – «виндзор», «итон», «дувр». Один вид ткани даже назывался «шеффилд». «Ричарду бы понравилось», – подумала Анна. Но вместо приятного удивления она почувствовала тревогу за Конрада. «Посмотрим, – сказала она себе. – Посмотрим, как пройдет вечер».

Появился Макс – как обычно, уверенный и энергичный – и решительно повел ее в ближайшее кафе.

– Я купил билет на самолет, – сообщил он еще до того, как они уселись за столик. – Надо будет пересесть на рейс из Парижа в Афины. Мне удалось воспользоваться их телефоном, и я связался с моим судовладельцем. Он пришлет кого-нибудь встретить меня в аэропорту.

– Рада за тебя, – отозвалась Анна.

– Да, – кивнул Макс, словно размышляя. – Он тоже считает, что надо срочно увозить оттуда Венди и малышку.

Анна кивнула в ответ:

– И когда ты уезжаешь?

– В час ночи.

– Как – прямо сегодня?

– Да. И, по правде говоря, особой разницы нет. Утром я в любом случае не смог бы увидеться с мамой – даже если бы остался до полудня: не хватит времени. Думаю, я навещу ее чуть позже сегодня и посижу с ней подольше – сколько позволят, пока она не уснет. А потом… Ну да! Я могу пойти на вечеринку и поехать в аэропорт прямо оттуда.

– Да, понимаю… – Как это часто бывало, Анна отставала от Макса: она все еще обдумывала ситуацию, а Макс давно решил, что делать. – Ты говорил с Конрадом?

– Еще нет. Но он знает от мамы, что я, возможно, уеду. А у тебя была возможность с ним переговорить?

– Очень коротко. – Анна не хотела вдаваться в детали. – Он обещал, что мы поговорим вечером.

– Отлично. Ты собираешься звонить Ричарду?

– Да.

Макс улыбнулся уверенной, теплой, заразительной улыбкой:

– Что ж! Тогда я пойду собирать вещи.

Последний вечер Макса и мамы прошел в полном согласии. Мама выглядела порозовевшей, умиротворенной. Обеденный визит Конрада ее успокоил: тот просидел у нее почти два часа, они многое обсудили, и после этого мама заснула. Когда пришли Анна с Максом, она как раз проснулась: лежала, утопая в подушках, и смотрела на них из-под пухлого белого одеяла, как младенец из колыбельки.

– Привет, – сказала она улыбаясь.

Мамина улыбка была такая же теплая, как у Макса, только менее уверенная. «Взрослый человек просто не должен выглядеть столь уязвимым», – подумала Анна.

Мама расстроилась из-за новости об отъезде Макса совсем не так сильно, как они ожидали, зато была в восторге от драматичности происходящего.

– Значит, ты сначала пойдешь на вечеринку? – спросила она восхищенно.

А когда появилась медсестра, чтобы забрать грязные полотенца, мама настояла на том, чтобы представить ей Макса, и сообщила:

– Сегодня вечером он улетает в Афины!

– А как Конрад? – спросил Макс, когда медсестра ушла.

– О… – Мамина улыбка стала еще мягче. – Я правда думаю, что все будет хорошо. Мы проговорили целую вечность! Он снова мне все объяснил – о той девчонке. Для него это действительно было несерьезно: просто я была далеко, а он по мне скучал. Если честно, я думаю, это в большей степени устроила она сама. Есть в ней какая-то хищность!

– Я рад, что все уладилось.

– Да… Хотя, конечно, время покажет, что к чему. – Но мамины глаза блестели. – Конрад хочет, чтобы мы вместе поехали в отпуск. Как только мне станет лучше… Доктор считает, что я пробуду здесь еще несколько дней. А потом для полного восстановления мне нужно будет недельку провести в реабилитационном центре… – Мама состроила гримаску: – Бог знает сколько это будет стоить! Но потом… Мы подумали, что Италия в это время года – не вариант. Возможно, лучше поехать куда-нибудь в Альпы.

– Прекрасная идея.

– Да. Думаю, мне это нужно. – На мгновение мамины губы дрогнули. – Всё это стало для меня потрясением.

– Конечно.

– Доктор считает, что мне повезло. Он сказал, я была при смерти. – Мама передернула плечами. – Я все еще думаю: может, лучше было умереть…

– Ерунда, мама! – возразил Макс.

Мама неожиданно взбодрилась:

– Думаю, кто-нибудь менее сильный, чем я, наверняка бы умер.

Затем беседа перешла в русло воспоминаний.

– Ты помнишь?.. – спрашивала мама.

Как в Париже она купила мятую клубнику почти за бесценок и, отрезав битые бочка, сделала вкуснейший воскресный пудинг. Как бомба разрушила гостиницу в Блумсбери, где они жили. И последние несколько лет в Патни.

– У тебя была шляпа с голубой вуалью, – напомнила Анна.

– Да. Я купила ее в C&A, а все думали, что она из магазина на Бонд-стрит[18].

– Та женщина, хозяйка гостиницы… Когда я приезжал, она ставила для меня раскладушку и никогда не брала за это денег, – заметил Макс. – Добрая душа была.

– В конце концов она вышла замуж за одного из постояльцев – Пола. Помнишь человека с носом как у птицы? Мы еще звали его Дятлом?

– Это было довольно забавно, – вставила Анна, но мама не согласилась.

– Это было ужасно! – сказала она. – Самое ужасное время в моей жизни!

Медсестра принесла ужин, и мама съела его в присутствии Макса и Анны, то и дело предлагая им то одно, то другое.

– Не хотите маленький кусочек мяса? – говорила она. – Или хотя бы морковку?

Оба уверяли маму, что у них будет возможность поесть на вечеринке, и мама, казалось, жалела, что не может туда пойти:

– Там будет много интересных людей. И почти все – из британского консульства.

Но когда наступило время прощаться, все мамино вновь обретенное самообладание улетучилось. Она прижалась к Максу, и по ее щекам побежали слезы.

– Я подожду в вестибюле, у выхода, – сказала Анна.

Она поцеловала маму.

– Увидимся утром, – попрощалась она как можно более жизнерадостным тоном.

Мама взглянула на нее сквозь слезы.

– Да-да, – пробормотала она рассеянно, – ты ведь еще побудешь здесь, Анна, правда? – и снова повернулась к Максу.

Последнее, что услышала Анна, покидая палату, были горестные слова мамы:

– Ох, Макс… Не знаю, как мне жить дальше…

За пределами палаты, в коридорах, свет уже притушили, и Анне не встретилось ни единой души. Хотя еще не было и девяти, казалось, что наступила ночь. В вестибюле горела единственная лампа – на столе, за которым сидел вахтер и записывал в книгу какие-то цифры. Он даже не взглянул на Анну, когда та вошла. Отопление, как и свет, видимо, тоже выключили, решила Анна: ей стало холодно.

Она нашла стул, сидела, прислушиваясь, как ручка вахтера царапает бумагу, и размышляла о маме: вот она плачет, вот говорит: «Я не могу больше жить», вот мама в голубой шляпе…

Снаружи, шурша гравием, проехала машина. В вестибюле по стене запрыгали тени стульев, а в стеклянной витрине киоска, где днем продавали цветы и шоколад, на мгновение сверкнула блестящая птичка на конфетной коробке…

И тут Анна вдруг вспомнила! Вспомнила, когда мама плакала в голубой шляпе с вуалью. Не отдельные детали, а все разом, как будто это произошло вчера. И как она могла такое забыть?

Это произошло – если и впрямь произошло – на первом году учебы Анны в школе искусств. Война закончилась, и все считали, что дела должны пойти на лад. Но для мамы с папой все оказалось иначе. Папино здоровье ухудшилось. А так как с фронта вернулось много молодых людей, мама не могла теперь получить даже должность третьеразрядной секретарши, благодаря которой семье удавалось держаться на плаву.

Анна по-прежнему жила в одной комнате с мамой и невероятно ей сочувствовала. Но в то время она впервые за свою сознательную жизнь занималась тем, чем ей хочется. На это Анне было отпущено три года, и она исполнилась решимости преодолеть все препятствия. Она все еще вела долгие разговоры с папой о сути художественного и писательского творчества. Но когда мама начинала жаловаться на нехватку денег и безнадежное будущее, Анна словно отключалась. Для вида она согласно кивала, но мысли ее были заняты работой и друзьями. Мама, конечно же, всегда это понимала и обвиняла ее в холодности и равнодушии.

А потом однажды – видимо, в субботу, потому что Анна, как обычно, ходила по магазинам на Патни-Хай-стрит, – случилось нечто неожиданное.

Она садилась на автобус, идущий в сторону дома, и, оказавшись на подножке, услышала, как ее зовет по имени невнятный голос. Анна устала и нервничала: накануне вечером она допоздна притворялась, что слушала маму. И в первый момент мамин голос ее действительно испугал. Потом она разглядела мамино лицо – бледное и напряженное. Мама стояла на тротуаре и смотрела на Анну, на отъезжающий автобус. Анна спрыгнула с подножки у светофора и бросилась к маме:

– Что случилось?

Даже сейчас она ясно видела, как мама стоит на улице, перед универмагом «Вулвортс», и кричит:

– Не хочу больше жить! Не могу!

Анна чувствовала и гнев, и беспомощность, но она не успела ничего сказать, так как мама выкрикнула:

– Они не действуют! Я пыталась! Но они не действуют!

– Что не действует? – спросила Анна.

– Профессорские таблетки, – ответила мама. Затем посмотрела Анне прямо в глаза и сказала: – Я приняла их.

Сначала, вспоминала Анна, она не поняла, что мама имеет в виду, – просто стояла, уставившись на маму в ее голубой шляпе на фоне витрины «Вулвортс» с пасхальными цыплятами. А потом до Анны вдруг дошло! Папин друг, профессор, в 1940 году дал папе таблетки на случай, если их с мамой арестуют нацисты. Таблетки с ядом.

– Когда ты их приняла? – закричала Анна, в ужасе глядя на маму.

– Прошлой ночью, когда ты спала. Сначала одну, но ничего не случилось. Потом другую. И снова ничего. Я подумала: может, они замедленного действия – и надо подождать. Но ничего, ничего не произошло!

Мама заплакала, а потом, увидев испуганное лицо Анны, сказала:

– Я приняла их в ванной, чтобы ты не обнаружила меня мертвой в кровати.

Анна тогда почему-то почувствовала себя очень старой (возможно, в тот момент все и началось! – подумалось ей) и рассердилась, что мама вынуждает ее на подобные переживания. А еще она страшно жалела маму, жалость просто переполняла ее. Анна отчетливо ощущала тротуар под ногами, как ее то и дело толкают покупатели, выходящие из «Вулвортс»… А вот – плачущая мама на фоне пасхальных цыплят.

– Ну да, это ведь все меняет – если б я нашла тебя в ванной, – наконец выдавила Анна.

Мама шмыгнула носом:

– Я надеялась, что меня обнаружит горничная.

– Побойся бога! – закричала Анна. – Я, горничная, папа – какая разница?

И мама ответила жалобным голоском:

– Ну да… Я понимала, что это тебя расстроит…

Мама, с ее курносым носиком, в голубой шляпе с вуалью, произносившая эти слова, выглядела настолько нелепо, что Анна неожиданно рассмеялась.

– Что тут смешного? – спросила мама.

Но потом тоже засмеялась. Тут они обе почувствовали, что стоят на ледяном ветру, продувающем улицу насквозь, и зашли в «Вулвортс» погреться.

Что было дальше, Анна точно не помнила. Они обошли весь «Вулвортс» (кажется, мама купила штопальные нитки), обсуждая этот невероятный факт: профессорские таблетки оказались абсолютно безвредными! «Я всегда считала его шарлатаном!» – заявила мама. Она гадала, что сделал бы профессор, если б нацисты и правда вторглись в Англию: заменил бы таблетки на другие? Хотя возможно, таблетки были настоящие, но срок годности истек и они утратили свое действие. Судя по тому, что мама вынесла из уроков химии в школе, это было вполне вероятно.

В конце концов они сели пить чай в «Лайонс». Мама сидела напротив Анны – бодрая и благодушная. Казалось, что ничего не произошло…

«Так было это или не было?» – гадала Анна в больничной полутьме, а вдали таял звук проехавшей машины; где-то хлопнула дверь, и все так же скрипел перьевой ручкой вахтер.

В те дни они много беседовали о суициде. Для мамы даже разговоры на эту тему играли спасительную роль. «Может, она и не принимала таблетки, – думала Анна. – А может, давно знала, что они не подействуют. Если бы мама действительно пыталась покончить с собой, я бы точно не забыла об этом». Анна не могла припомнить, чтобы обсуждала случившееся с Максом или папой. Но, возможно, она просто гнала эти мысли, потому что хотела жить своей жизнью.

Она еще находилась в раздумьях, как вдруг подскочила от неожиданного прикосновения. Это был Конрад, успокаивающе большой и терпеливый.

– Твой брат сейчас придет, – сказал он. – Давайте поедем на этот дурацкий вечер, и ты сможешь позвонить оттуда Ричарду.

Кен Хэтэуэй жил в старомодной квартире, заставленной тяжелой немецкой мебелью. Невероятно довольный появлением Конрада, Макса и Анны, он приветствовал их радостной кроличьей улыбкой.

– Как приятно видеть новые лица! – воскликнул он. – В таком небольшом сообществе прежние знакомые уже примелькались. Ты согласен со мной, Конрад?

В огромной серебряной чаше, наполненной бледной жидкостью, плавали кусочки фруктов, и молодой немец-блондин разливал напиток по стаканам.

– Холодный немецкий пунш, – с гордостью сообщил Кен, – Гюнтер сам приготовил. Только богу известно, что он туда кладет!

«Судя по веселым голосам, гостей довольно много», – решила Анна.

Кен уже было повлек их всех за собой, чтобы представить, но Конрад придержал его за руку:

– До того как мы присоединимся к гостям, могла бы Анна позвонить мужу в Лондон, как ты считаешь?

– Совсем короткий звонок! – добавила Анна.

Кен великодушно взмахнул рукой:

– Пожалуйста, дорогая! Телефон в спальне. Но вам очень повезет, если вы дозвонитесь. Весь день звонки откладывали – видимо, из-за неприятностей в Суэцком бассейне.

Анна отыскала спальню, заваленную верхней одеждой, и уселась на краешке кровати между пальто. Оператор долго не отвечал, а когда она попросила соединить ее с Лондоном, неодобрительно фыркнул:

– Ждать не менее двух часов.

Анна с трудом уговорила его принять заказ на звонок.

Когда она вернулась из спальни, Конрад и Макс уже освоились среди гостей. Конрад беседовал с лысым человеком в темном костюме, а Макс заполучил себе в компанию блондинку среднего возраста. Та взирала на Макса с хорошо знакомым Анне восторженным ошеломлением, будто неожиданно обнаружила на дне своей сумочки большой золотой слиток. К Анне устремились Кен, держа в руке стакан, и серьезного вида господин, оказавшийся какими-то академиком.

– Предмет моих интересов – история Средне-вековья, – кричал академик, стараясь перекрыть звучавшие вперемешку английские и немецкие голоса, – хотя здесь я работаю над…

Но Анна так и не узнала, над чем он работает: седовласая женщина рядом с ней воскликнула:

– Суэц! Венгрия! Какой шум они подняли вокруг этого! Здесь, в Берлине, нас не удивишь разного рода кризисами. Вы были здесь во время «Воздушного моста»[19]?

Спутник седовласой женщины, маленький человечек, по виду типичный клерк, витал мыслями где-то в облаках, и она с презрением от него отвернулась. Но толстый немец со стаканом в руке выразил ей улыбкой свое полное согласие.

– Берлин с этим справится! – закричал он, с трудом подбирая английские слова, – Как справился с бомбами Лондон, nicht wahr?[20]

Анна не нашлась что ответить, смотрела рассеянно и думала о Ричарде, а голоса между тем зазвучали с новой силой.

– …спусковой крючок третьей мировой войны! – кричал невидимый стратег.

Но размеренная речь академика заглушала все остальные звуки:

– …старая империя и новая империя… Каждая борется за свои завоеванные территории…

– Еще пунша? – предлагал Гюнтер, наполняя стаканы.

Кто-то захлопнул дверь в спальню, и Анна забеспокоилась, будет ли теперь слышен телефонный звонок. Краешком глаза она увидела, что Кен увел Макса от блондинки, следившей за ним полными печали глазами, и представил высокому человеку с трубкой.

– Они могут захватить Берлин за десять минут, – заявила седовласая женщина.

А кто-то ответил:

– Но Соединенные Штаты Америки…

Подоспевший в этот момент Кен отвел Анну в другую часть комнаты. Тут разные люди стали расспрашивать ее про маму и ее пневмонию и желать ей скорейшего выздоровления. Конрад, очевидно, постарался представить мамину болезнь в правильном свете.

– Мы так скучаем по ней, – сказал американский полковник. – В таком маленьком тесном кругу, как наш…

А женщина с челкой добавила:

– Она одна из лучших наших переводчиков!

– Ее присутствие всегда так ощутимо, – вставила веснушчатая девушка с конским хвостом.

– Еще пунша? – Кен наполнил стаканы.

Внезапный взрыв хохота в компании неподалеку, последовавший за ним звон… Анна даже подумала, что это звонит телефон, но это было всего лишь чоканье бокалов.

– Простите, – сказала она, протиснулась сквозь толпу, отправилась к спальне и вернулась, оставив дверь открытой. На обратном пути Анна прошла мимо Макса, к которому вновь пристроились блондинка и еще несколько гостей. Один из них восхищенно спрашивал:

– Правда? В Афины? Сегодня ночью?

Конрад, увидев ее, помахал рукой. Анна задумалась, не пробраться ли к нему, и тут вдруг услышала, что к ней обратились по-немецки: рядом стоял Гюнтер.

– Я хотел сказать вам, что читал работы вашего отца, – сообщил он.

– Правда? («Что ему от меня надо?») – изумилась Анна.

– Да. – Гюнтер взирал на нее страстным взглядом поверх полупустого кувшина с пуншем. – Я думаю, его работы… – он подыскивал нужное слово, – страшно актуальны! – заявил он наконец с восторгом.

– Вы так думаете?

Юное лицо Гюнтера прямо-таки светилось под шапкой светлых волос. «Ему, должно быть, не больше восемнадцати», – решила Анна.

– Я рада, что вам понравилось.

Гюнтер поставил кувшин на стол, чтобы лучше сосредоточиться.

– Я думаю, все должны их прочитать, – сказал он.

Анна была тронута:

– Вам нравятся его стихи?

– Стихи? О да! И стихи тоже. Но его политические заметки того времени… Их я считаю действительно потрясающими.

– К этому его вынудили обстоятельства, – сказала Анна. – По-настоящему он любил театр и путешествия…

Но Гюнтер ее не услышал. В порыве чувств он придвинулся слишком близко, и Анна обнаружила, что зажата между ним и столом с кувшином.

– Случилась ужасная ошибка! – кричал Гюнтер. – Ее допустили наши родители, к стыду всех немцев! Исправить ошибку – дело нашего поколения!

Анна оглянулась в поисках пути к спасению, но его не было.

– Как? – спросила она, думая про себя: «Если сейчас зазвонит телефон, мне придется нырять под стол».

– Очень просто, – ответил Гюнтер. – Нам нужны публичные дискуссии. Я и мои товарищи – мы обо всем дискутируем.

– Дискутируете?

Гюнтер кивнул, улыбаясь:

– Каждый вторник. Вчера у нас была дискуссия о нацистской этике. На следующей неделе мы будем дискутировать на тему преследования евреев.

– Надо же! Каждый вторник! – отозвалась Анна.

Гюнтер просиял:

– Не хотите ли к нам прийти?

В этот момент, к своему облегчению, прямо за спиной Гюнтера Анна увидела Хильди Голдблатт. Хильди оглядывала комнату, Анна поймала ее взгляд и помахала. Хильди помахала в ответ и направилась прямо к Анне.

– Простите, – сказала Анна, и Гюнтер неохотно отступил.

– Дорогая моя! – воскликнула Хильди, коротко кивнув Гюнтеру. – Ну не ужас ли? Я видела в соседней комнате стол с едой. Пойдем туда и спокойно потолкуем.

Анна отправилась за Хильди, оставляя все двери позади себя открытыми настежь, чтобы не пропустить звонок. Они уселись у почти опустошенного стола.

– Ну, – сказала Хильди, положив сосиску на кусок хлеба, – твоей маме значительно лучше. Я же говорила: все будет хорошо. Но твой муж, наверное, очень волнуется: к венгерским событиям теперь добавился кризис в Суэцком канале. Когда ты собираешься домой?

Анна взглянула на Хильди, на ее умное, выразительное лицо в обрамлении непослушных кудряшек и подумала: как она догадалась?

– Не знаю, – осторожно ответила Анна. – Я жду от него звонка.

Жующая Хильди кивнула.

– Мне хочется домой. Только вот сегодня ночью улетает Макс. И я не уверена…

– …сможет ли мама обойтись без вас обоих?

– Да.

– Понятно. – Хильди в два счета расправилась с сосиской. – Я зашла ненадолго. Мой Эрвин плохо себя чувствует: у него что-то с желудком. В любом случае лучше не давать советов. Хотя иногда… – Она колебалась. – Это только мое мнение. Но, думаю, Конрад… Он сделает все, что нужно. Думаю, ему можно доверять. Ты понимаешь, что я имею в виду?

– Да, – ответила Анна.

– Он добрый человек. И в любом случае, – сказала Хильди, – тебе сейчас нужно домой, к мужу. Конечно, нас пугали уже не раз, и в последнюю минуту политики давали задний ход. Но в такие времена близким людям лучше быть вместе. – Она с усилием поднялась с кресла. – Мне правда нужно идти. Бедный мой Эрвин! У него была рвота, что для него совершенно нехарактерно.

Когда они перешли в другую комнату, оказалось, что вечер близится к завершению. Часть гостей разошлась. Почти все оставшиеся сидели, кто-то – прямо на полу, и негромко беседовали.

– Всегда одни и те же лица, – заметила Хильди. – И как они находят темы для разговора?

К ним быстрым шагом подошел Конрад:

– Собираешься уходить, Хильди? Нам тоже пора – нужно подбросить Макса в аэропорт.

– Но Ричард еще не звонил! – сказала Анна.

И в этот момент раздался телефонный звонок.

– Это, наверное, он! – воскликнула Анна, порывисто обняла Хильди и побежала в спальню.

Кто-то снова закрыл дверь. Анна толкнула ее – и оказалась лицом к лицу с девушкой в расстегнутом платье, наполовину сползшем с плеч. Прямо за ней стоял мужчина с лихо закрученными усами и пытался приладить галстук на расстегнутую рубашку.

Телефон все звонил.

– Прошу прощения, – пробормотала Анна, проскочила мимо них и сняла трубку.

Сначала казалось, что на другом конце провода полная тишина. Потом раздалось жужжание, и невнятный голос забормотал где-то вдалеке.

Мужчина и девушка, уже успевшая привести платье в порядок, растерянно следили за Анной.

– Алло? – проговорила Анна. – Алло?

Голос исчез, но жужжание продолжалось.

– Алло! – повторила Анна громче. – Алло! Алло!

Ничего не происходило. Тут усы вдруг придвинулись совсем близко к лицу Анны, обдав ее алкогольными парами.

– Просто-искали-ее-сумочку, – объяснил их обладатель, старательно выговаривая каждый слог и приподняв одно из пальто, чтобы продемонстрировать правдивость своих слов.

Анна нетерпеливо кивнула и жестом показала мужчине, чтобы он ушел.

– Алло! – закричала она в трубку. – Алло! Ричард, это ты?

Откуда-то из бесконечного далека послышался голос Ричарда:

– Алло! Это ты, дорогая? У тебя всё в порядке?

И тут же все ее тревоги и все напряжение отступили.

– Да! – закричала она. – А у тебя?

Ричард что-то ответил, но Анна не расслышала и снова закричала:

– Мама вне опасности!

Голос Ричарда вдруг стал громким и внятным.

– Что? – переспросил он.

– Мама вне опасности. С ней все будет хорошо.

– О! Я рад!

Краешком глаза Анна заметила, что девушка застенчиво пригладила волосы и вышла из комнаты следом за мужчиной. «Слава богу!» – подумала Анна.

– Ричард, я так счастлива тебя слышать!

– Я тоже! Когда ты вернешься домой?

– Что ты думаешь о Суэцком кризисе?

– Трудно ска… – Слова утонули в снова возникшем жужжании.

– Я тебя не слышу! – закричала Анна.

Ричард повторил – точнее, прокричал – то, что уже сказал, но Анна расслышала только: «…если возможно…»

– Ты думаешь, мне нужно вернуться домой? Ричард? Думаешь, мне нужно вернуться как можно скорее? – прокричала Анна изо всех сил.

Послышался щелчок. Жужжание прекратилось, оператор сказал по-немецки громко и внятно:

– Телефонная станция Шарлоттенбурга. Чем могу вам помочь?

– Вы меня отсоединили! – возмутилась Анна. – Я разговаривала с Лондоном, а вы меня отсоединили! Пожалуйста, сейчас же соедините меня с Лондоном!

– Сожалею, – ответил голос, – срок ожидания звонка в Лондон составит три часа. Мы больше не принимаем звонков.

– Но я разговаривала с Лондоном. Я разговаривала, а вы меня отсоединили прямо в середине разговора!

– Сожалею, но ничем не могу помочь.

– Пожалуйста! – вскричала Анна. – Я целый день ждала этого звонка. Это действительно важно.

Но все было совершенно бесполезно.

Она положила трубку и какое-то время так и сидела на куче пальто, чувствуя тошноту, с трудом сдерживая переполнявшее ее желание что-нибудь разбить, разрыдаться и помчаться прямо в аэропорт, чтобы улететь в Лондон ближайшим рейсом. Потом она поднялась и вернулась к гостям.

– Всё в порядке? – спросил Конрад. Он поджидал Анну с кожаным чемоданчиком Макса в руке. – Скорее, Макс! – позвал он, не дожидаясь, пока она ответит. – Нам уже пора.

Макс пытался освободиться от блондинки, которая, кажется, предлагала отправиться с ним в Афины. За его спиной кто-то раскатал ковер и некоторые из присутствовавших, в основном среднего возраста, танцевали под радио.

– Иду, – откликнулся Макс, отцепив наконец от себя блондинку.

Кен подал им пальто, и они поспешили к выходу.

«Как жаль, что вы уходите… Передайте привет вашей маме…» – зубы обнажились в улыбке, все обменялись рукопожатиями, auf Wiedersehen[21] – и они наконец оказались на темной улице.

Конрад быстро вел машину по направлению к аэропорту Темпельхоф, сквозь скачущие тени деревьев и уличных фонарей.

– Удалось связаться с Ричардом? – спросил Макс, откинувшись на сиденье.

Анна покачала головой:

– Было плохо слышно, и нас разъединили.

«Если я перестану себя контролировать, то залью всю машину слезами», – подумала она.

– Не волнуйся. Если обстановка осложнится, сразу отправляйся домой. Хорошо?

– Хорошо.

Конрад наклонился вперед, нависнув над рулем.

– Надеюсь, успеем, – сказал он, не отрывая глаз от дороги.

Макс взглянул на часы:

– Боже! Я и не предполагал, что уже так поздно.

Барабаня пальцами, он напряженно всматривался в темноту впереди.

Анна одиноко сидела сзади, подобрав под себя пальто, чтобы было теплее. Уткнув подбородок в воротник, засунув руки поглубже в карманы, она старалась ни о чем не думать и тут вдруг нащупала что-то пальцами, что-то тонкое и шуршащее – клочок бумаги. Анна вытащила бумажку и, поднеся поближе к глазам, смогла различить напечатанное наверху слово «Хилз». Видимо, это была квитанция из магазина за коврик для гостиной – нечто из другого мира, из бесконечно далекого прошлого, которое минуло и уже никогда не вернется…

Анна стиснула замерзшие руки, и ее неожиданно охватило отчаяние. «Что я тут делаю, – думала она, – в окружении русских, когда вот-вот начнется третья мировая война? Меня ничто здесь не держит. Я должна быть дома, с Ричардом. А вдруг я никогда не смогу вернуться домой? Вдруг больше никогда его не увижу?» Она смотрела в окно на проносившиеся мимо темные незнакомые пейзажи и в ужасе повторяла про себя: «А вдруг я останусь тут навсегда?»

Наконец показались огни аэропорта. Машина вильнула к тротуару и затормозила.

– Увидимся в Лондоне, Малыш! – сказал Макс и выскочил из машины почти на ходу.

Анна смотрела, как он бежит ко входу в аэропорт, а впереди дикими скачками – его тень. Макс открыл дверь, выпустив наружу поток света, и скрылся.

– Думаю, успеет, – проговорил Конрад.

Они еще немного подождали – на случай, если Макс все-таки опоздает и ему придется вернуться. Но этого не случилось. Дверь больше не открылась. Через какое-то время (казалось, прошла вечность) Анна пересела на переднее сиденье, и они медленно поехали обратно, в центр города. Было час ночи, на улице стоял холод.

– Жаль, что тебе не удалось поговорить с Ричардом, – сказал Конрад, когда они проехали несколько километров.

Анна была слишком подавлена, чтобы отвечать, но кивнула. Как знакомо ей было это чувство! Ну да, думала она. Так каждый раз случалось в Патни, когда Макс уезжал в армию или в Кембридж. Именно такие чувства она тогда испытывала. Кажется, это было не так уж давно. «Я снова с мамой, – подумала она. – В ловушке.» Анна почти физически ощущала присутствие окружавших ее русских.

– Знаешь, я полностью согласен с Максом, – заметил Конрад. – Первый признак беды – и ты сядешь на самолет.

Анна видела лицо Конрада в серо-зеленых бликах от приборной панели. Сквозь его отражение в зеркале проплывали неясные темные тени.

– Мне бы хотелось… – сказала Анна.

– Быть дома с Ричардом вместо того, чтобы спозаранку колесить по Берлину.

– Не только. Мне бы хотелось, чтобы мама жила в своем доме. Чтобы она с удовольствием готовила огромные блюда, которые никому не под силу доесть. Чтобы ее волновал аппетит гостей и чистота в доме. – На мгновение Анна почти убедила себя, что это возможно.

– Где? – спросил Конрад.

– Где-нибудь. – Анна понимала, что говорит ерунду. – Не в Берлине.

Они уже съехали с главного шоссе на освещенную боковую улочку: начинался пригород.

– Она никогда не увлекалась домашним хозяйством, – ответил Конрад. – И слава богу, – одобрительно добавил он.

– Ладно… Но пусть бы она принимала жизнь такой, какая есть! Как-то считалась с реальностью, не требуя совершенства. Этот ее безумный романтизм, отрицание всего, что не в точности соответствует ее мечтам! В конце концов, существует много способов решать свои проблемы помимо самоубийства.

Конрад на мгновение оторвал глаза от дороги и быстро взглянул на Анну:

– Не слишком ли жестко ты ее судишь?

– Не знаю… В конце концов, я жила с ней несколько дольше, чем ты. – Гнев и подавленность, кипевшие в Анне целый день, выплеснулись наружу. – Ты не знаешь, каково это, – сказала она и сама удивилась, как громко звучит ее голос.

Они уже ехали мимо знакомых магазинчиков и домов. Машина свернула за угол, на улицу, где находилась гостиница Анны.

– Мне кажется, я могу представить, – произнес Конрад. – Она часто рассказывала мне об этом. «Худшее время жизни», как она говорила. Я знаю, как она может высказываться. Но ей, видимо, было несколько тяжелее, чем тебе.

Конрад остановил машину у гостиницы, выключил двигатель, и они какое-то время сидели молча. В тишине Анна услышала слабый, отдаленный удар. «Гром», – поняла она, и все внутри ее сжалось.

– Знаешь, кое-что сильно меня беспокоит, – сказал Конрад.

– Что же?

Он колебался.

– Ну… Взгляни на меня. Я мало напоминаю кинозвезду – с моим брюхом, лысиной и лицом как… у автобуса. Едва ли меня можно отнести к тому сорту мужчин, ради которых женщины совершают самоубийства. И тем не менее я довел твою маму…

Гром прогремел ближе. В свете блеклых уличных фонарей Анна видела бледное лицо Конрада – совершенно опустошенное.

– …я довел твою маму до того, что она не пыталась сделать даже в худший период своей жизни.

– Откуда ты знаешь?

– Что я довел ее?

– Нет. – С одной стороны, Анны была слишком сердита, чтобы остановиться. Но, с другой стороны, прекрасно знала, что́ говорит. – Что она никогда не пыталась сделать это раньше?

Они уставились друг на друга в полутьме машины. Прогремел еще один раскат грома. «Странно для ноября», – подумала Анна. И тут внезапно поняла, что это вовсе не гром.

– Послушай… – выдавила она с трудом, – это же стрельба!

Мысли Конрада все еще были заняты тем, что сказала ему Анна, и он не сразу понял.

– Русские! – Анну словно окатили холодной водой.

А потом на нее снизошло спокойствие. Прощай, прощай, Ричард, подумала она. Прощай все ее планы. Берлин и мама – навсегда! Наконец ловушка захлопнулась – чего она всегда и боялась.

– Русские? – Конрад удивился.

Анна после некоторых усилий наконец открыла окно:

– Ты не слышишь?

– Дорогая моя, – сказал Конрад, – не стоит так пугаться. Это не русские. Это американцы.

– Американцы?

Конрад кивнул:

– Артиллерийские учения. Каждый четверг. Хотя обычно не так рано.

– Американцы… – Некоторое время Анна не могла сделать вздох, как будто у нее слиплись легкие. Теперь она открыла рот, чтобы вобрать как можно больше воздуха. – Извини… – Она покраснела от стыда. – Вообще я не паникерша.

– Все нормально. – Лицо Конрада словно осунулось еще больше. – Нужно было предупредить тебя. Но, живя здесь постоянно, о таком забываешь.

– В любом случае я уже в норме. Пойду спать. – Анна предприняла попытку вылезти из машины, но Конрад сделал жест рукой.

– Я кое о чем подумал.

– О чем?

– О разном. Самое главное, я думаю, что тебе надо ехать домой.

Сердце Анны подпрыгнуло.

– А как же мама?

– Ну, ее состояние уже не столь критично. Конечно, я был бы рад, если бы ты побыла здесь подольше – для поддержки. Но я не осознавал, насколько это для тебя трудно. Ты не могла бы задержаться до послезавтра?

– Конечно!

– Хорошо. Тогда забронируем тебе билет на пятницу, и я отправлю Ричарду телеграмму, что ты прилетаешь.

Анна вдруг перестала чувствовать холод. Горячая кровь прилила к пальцам ног и рук. Все ее тело расслабилось и наполнилось теплом. Она смотрела на бледное, озабоченное лицо Конрада и чуть не бросилась ему на шею.

– Ты уверен? – спросила она, уже зная ответ.

– Абсолютно.

Послезавтра, думала она. То есть завтра – потому что уже наступил четверг…

И тут она осознала, что Конрад продолжает говорить:

– Думаю, ты не станешь возражать, если я кое о чем спрошу. Ты понимаешь, что мне важно это знать. В конце концов, я очень тревожусь.

Знать – что?

Конрад обдумывал, как лучше выразиться.

– Твоя мама когда-нибудь раньше… Когда-нибудь раньше она пыталась покончить с собой?

Это как-то связано с тем, что Анна уезжает домой? Она жалела, что сболтнула лишнее.

– Не знаю. Я правда не знаю.

– Но чуть раньше ты оговорилась…

Я могу все отрицать, подумала Анна. Однако Конрад с такой тревогой смотрел на нее, что ей стало стыдно. Анне не хотелось, чтобы он чувствовал себя кругом виноватым.

– Кое-что было, – медленно проговорила она наконец. – Но я, честно, не знаю, насколько серьезно можно к этому относиться. До сегодняшнего дня я вообще об этом не вспоминала.

– Что произошло?

И Анна, не вдаваясь в подробности, рассказала Конраду о таблетках профессора.

– Думаю, мама знала, что они не подействуют. Думаю, ей тогда нужно было что-нибудь предпринять – и она сделала вид, что хочет умереть. Но если бы она тогда действительно хотела покончить с собой, я бы об этом не забыла.

– Не забыла бы?

– Конечно нет. Это слишком страшно, чтобы забыть.

– Или слишком страшно, чтобы помнить.

«Ерунда», – подумала Анна.

– Видишь ли, – сказал Конрад, – я, как и ты, видел много психологических срывов. Не хочу рассуждать как мозгоправ-самоучка – кажется, так их называют? Но таблетки должны были содержать яд, и твоя мама их приняла.

– В этом я тоже не уверена.

– А я думаю, что приняла, – сказал Конрад.

Анне всего лишь хотелось, чтобы Конрад не чувствовал себя таким виноватым, но он почти ликовал. В его голосе появилась интонация, которой она до сих пор не слышала. И Анна внезапно подумала: что же она натворила!