Анна проснулась рано и, едва успев открыть глаза, вскочила с кровати и сразу взглянула в окно: какая там погода? Всю ночь она просыпалась от тревожных мыслей: вдруг вылет отменят из-за сильного снегопада? Но, выглянув из окна в сад, увидела: снег уже почти растаял. На траве осталось всего несколько жалких пятен, белевших в раннем утреннем свете. Серое, в розовых полосках, небо почти полностью расчистилось, и, кажется, дул слабый ветерок.

«Значит, я улечу», – подумала Анна. Она обхватила себя руками, чтобы согреться, и внезапно почувствовала нечто странное: «Запах стекла! Оконное стекло пахнет!» Тут желудок у нее скрутило, и все его содержимое рванулось вверх, так что Анна едва успела добежать до туалетной комнаты: ее стошнило.

Это случилось так внезапно, что, пока до Анны дошло, что к чему, все уже закончилось. Несколько минут ее знобило, из крана лила вода, а она полоскала рот, набирая воду из стаканчика для чистки зубов. «Нет, это не результат перенапряжения… – пришло ей в голову. – Господи, я подхватила инфекцию от Эрвина!.. Ну и пусть! Я в любом случае еду домой!»

Анна испугалась, что если опять ляжет в кровать, то не сможет подняться. Поэтому она медленно и методично оделась, открыла чемодан, побросала туда вещи, а потом опустилась на стул. Комната вокруг нее то вздымалась, то опускалась, и Анне потребовалось совершить над собой усилие, чтобы качка прекратилась.

«А может, это всего лишь действие коньяка», – подумала она. Занавески сегодня, к счастью, не шевелились, и Анна сосредоточилась на их замысловатом геометрическом рисунке. Она вглядывалась в переплетающиеся, замкнутые линии на темном фоне, и тошнота постепенно отступала. Вниз, поперек, вниз. Поперек, вниз, поперек… Еще минута, и она сможет спуститься и позавтракать…

И тут Анна поняла, что она видит: рисунок складывался из множества правильных, развернутых вправо перекрещивающихся углов – из множества крошечных свастик!

Анна была так поражена, что встала и подошла поближе. Сомнений не осталось: на шторах были вытканы свастики. Она забыла о тошноте. Теперь ее переполняло отвращение, смешанное с изумлением. «Я с самого начала знала, что хозяйка – нацистка», – подумала Анна. Конечно, ей и раньше во время приездов в Германию доводилось натыкаться на свастики – выгравированные на столовых приборах в ресторанах, вырезанные на спинках стульев или на газетных стойках в кафе. Но сейчас при мысли о том, что ей невольно пришлось жить в этой комнате, что, глядя на свастики, она думала о маме и папе, у нее возникло чувство гадливости.

«Хорошо, что я уезжаю», – подумала Анна. Она оторвала взгляд от штор и осторожно повернулась. Потом спустилась в комнату для завтраков и выпила две чашки черного кофе. От этого полегчало.

Стол, как обычно, был грязный, в кухне громко говорили по-немецки, и у Анны возникло острое чувство, что ей больше не под силу тут находиться.

Она пошла за чемоданом и пальто. Хозяйка, к счастью, не показывалась, и Анне не пришлось с ней прощаться. Но девочке Анна улыбнулась. Судя по всему, во времена тысячелетнего рейха той было не больше трех-четырех лет, и вряд ли можно было возложить на нее какую-то ответственность. Было еще очень рано и холодно, но Анна вышла на улицу и там присела на чемодан в ожидании Конрада.

– Ужасно выглядишь, – сказал Конрад, когда они стояли в очереди в аэропорту. – Что с тобой?

– Видимо, вчера вечером выпила слишком много коньяка. Мне было нехорошо, когда я проснулась. Но сейчас всё в порядке.

Это было не совсем так. Анну еще преследовали приступы тошноты – из-за ее обострившегося обоняния. Ее раздражал даже запах кожаных сидений в машине Конрада, и большую часть пути она проехала, уткнувшись носом в окно.

– Для перелета я чувствую себя совершенно нормально, – сказала Анна, неожиданно испугавшись, что Конрад может ей возразить.

– Мне бы и в голову не пришло отговаривать тебя, – отозвался тот. – Тем более что я уже телеграфировал Ричарду.

Анна улыбнулась и кивнула. Возникла пауза. Она ощущала запах пальто Конрада, мастики для пола, чипсов, которые ел кто-то рядом, деревянного покрытия сидений – но ее больше не тошнило.

– Знаешь, – сказал Конрад, – с момента твоего приезда все изменилось. По крайней мере, мы вытащили твою маму.

– Да. – Анна колебалась. – Я очень надеюсь, что тебе будет не слишком сложно с… с твоей секретаршей и вообще.

– Справлюсь. Очевидно, нельзя просто так взять и оставить кого-то. Но я справлюсь.

– И вы, я надеюсь, хорошо проведете время в Альпах.

– Да. Я тоже надеюсь.

– А когда вы вернетесь обратно… ты ведь будешь заботиться о маме, правда? – Анне непременно, до отчаяния, нужно было услышать это от Конрада.

Он вздохнул и улыбнулся своей усталой асимметричной улыбкой:

– Ты ведь уже поняла: я всегда обо всех забочусь.

Ей больше нечего было сказать.

Запах чипсов вдруг стал нестерпимым, тошнота вернулась, но Анна ее подавила.

– Удачи тебе с работой, – сказал Конрад. – Буду с нетерпением ждать, когда твое имя появится в телевизионных титрах. И передавай от меня привет Ричарду.

– Обязательно.

– Возможно, мы увидимся на Рождество. Я приеду в Лондон навестить свою семью.

– Было бы замечательно.

Какая-то часть Анны, не втянутая в борьбу с запахом чипсов, отметила, что со стороны Конрада было довольно нелепо упоминать сейчас о своей семье. Но ее ответ был не менее нелепым:

– И мама тоже приедет.

Они посмотрели друг на друга, но тут, к облегчению Анны, объявили посадку на ее самолет.

– До встречи! – воскликнула Анна и в порыве чувств обняла Конрада. – Береги себя. И спасибо тебе!

– За что? – крикнул он вдогонку.

Анна и правда не знала. За то, что мама была счастлива с ним в прошлом? За обещание, не слишком уверенное, заботиться о маме в будущем? Или за то, что Анна наконец отправляется домой?

У паспортного контроля она обернулась и помахала Конраду. Он помахал в ответ и побрел со своей палкой сквозь толпу в зале – высокий, грузный, стареющий человек с поредевшими волосами. «Великий покоритель сердец», – подумала Анна, и ей стало грустно.

Когда самолет взлетал, ее опять чуть не стошнило. «Но здесь, по крайней мере, все решат, что меня укачало», – утешила себя Анна. Она взяла было в руку бумажный пакет, на всякий случай, но когда самолет поднялся в небо – улетая от разрушенных и восстановленных зданий; от товарных поездов с чудовищным грузом и людей-чудовищ, делавших вид, что ничего о нем не знают; от опасных русских и от бывших нацистов, столь похожих друг на друга; от Грюневальда и от немецкого языка; от мамы с ее ворохом проблем, – Анне показалось, что и тошнота осталась где-то там, внизу.

Она смотрела на сияющее небо и чувствовала огромное облегчение. «Да, у меня получилось, – сказала она себе. – Я спаслась!» На нее напал голод, и, когда стюардесса принесла завтрак, она проглотила двойную порцию, все до последней крошки. Потом Анна написала маме письмо, чтобы отправить его сразу, в лондонском аэропорту. «Так мама получит письмо уже завтра. И это хоть как-то поможет ей не поддаваться депрессии». Заклеив конверт, Анна откинулась на спинку сиденья и стала смотреть на небо.

– В настоящий момент мы покидаем Восточную зону Германии и продолжим полет над Западной зоной, – объявила стюардесса в микрофон. – Через несколько минут слева от вас будет город Бремен.

Пассажир, сидевший рядом с Анной, американец средних лет, обратился к ней с улыбкой:

– Понимаю, что это глупо, но я всегда радуюсь, когда мы достигаем этой черты.

Анна улыбнулась в ответ:

– Я тоже.

Проведенное в Берлине время уже стало превращаться в прошлое. «Никакой особой пользы от меня не было», – думала она, но отстраненно, будто обсуждала кого-то постороннего. Отрывочные образы мелькали у нее в голове: мама, которая ищет носовой платок под подушкой; интонация, с которой Конрад произносит: «Роман, конечно, закончился»… «Возможно, когда-нибудь я и впрямь напишу об этом, – подумала Анна, и теперь эта мысль не вызвала у нее отторжения. – Если бы я смогла описать все, как было… Если бы я могла по-настоящему описать маму…»

Но когда она стала перебирать в уме все случившееся, у нее возникло чувство, будто что-то упущено. Будто она о чем-то забыла или не придала значения – чему-то заурядному и в то же время важному, что должно было произойти, но не произошло. «Вот бы вспомнить…» – думала Анна. Но она устала и радовалась, что ее больше не тошнит, – так что просто выбросила эти мысли из головы.

«А что бы сказал на все это папа?» – гадала Анна. В последние годы, когда немецкий язык Анны канул в небытие, а папин английский так и не улучшился, они шутливо обращались друг к другу по-французски…«Qu’en penzes-vous, mon pere?..»[26], – подумала Анна и только по удивленному взгляду соседа поняла, что произнесла это вслух.

– Извините, – спохватилась она. – Кажется, я задремала.

Чтобы объяснение выглядело более убедительным, Анна прикрыла глаза, отрешившись от всего, кроме рокота двигателя. «Если писать – то обо всем, – думала она. – О разных странах и разных языках. О чемоданах. Как их то и дело упаковывали и распаковывали. Как они хранились на чердаках и в подвалах обшарпанных гостиниц, как их считали и пересчитывали в поездах во время переездов из одного временного убежища в другое…»

«Wir fahren mit der Eisenbahn»[27], – говорит мама.

Жжж-еле-ззз-ная до-ррр-ога… Даже слова напоминают грохот и лязг поезда, который мчит их через Германию. В купе было грязно, и Макс извозил коленки до черноты, когда доставал из-под сиденья футбольный мяч.

– Сейчас придут проверять паспорта, – говорит мама, прижимает палец к губам, и Анна понимает, что паспорта нельзя отдавать русским. Те бесконечными рядами стоят вдоль границы.

– Вы будете что-нибудь декларировать? – спрашивает Конрад, и Анна все забывает и рассказывает ему о таблетках профессора.

Тут мама кричит:

– Мне пятьдесят шесть лет!

А поезд мчится через границу, прямо в центр Парижа, к Патни-Хай-стрит.

– Я вывезла детей из Германии, – говорит мама папе.

А тот сидит в обшарпанной комнате за пишущей машинкой и улыбается с мягкой иронией, безо всякой жалости к себе:

– Главное, что мы четверо – вместе. Остальное неважно!

– Папа! – вскрикивает Анна и видит совсем близко чье-то незнакомое лицо – с аккуратным макияжем, в обрамлении светлых кудряшек. Строгий пиджак, накрахмаленная голубая блузка…

– Мы прибываем в аэропорт Лондона. Пожалуйста, пристегните ремни безопасности, – говорит стюардесса и внимательно смотрит на Анну: – С вами все в порядке? Вы очень бледны.

– Все хорошо, спасибо, – отвечает Анна автоматически.

Она еще не до конца проснулась и не до конца осознаёт, что́ надо говорить…

– Вас кто-нибудь будет встречать в аэропорту?

– Да-да!

Какой-то бесконечно долгий миг, вызвавший у Анны панику, она не может вспомнить, кто именно должен ее встретить. Папа? Макс? Конрад?..

– Все в порядке, меня встретит муж.

– Хорошо. Но если вам что-нибудь понадобится… – Стюардесса улыбается и отходит.

Самолет нырнул под облака. Внизу шел дождь. Всюду было мокро, а на полу аэровокзала – множество следов грязных ботинок.

Пассажиры с британскими паспортами – направо, остальные – налево. Анна прошла через правый выход с острым чувством, что хочет кого-то обхитрить. Но служащий улыбнулся ей как «своей».

– Не слишком приятная погода для возвращения домой, – заметил он.

Офицеры таможенного контроля в синей форме держались, как обычно, спокойно, безо всяких подозрений:

– Как? Ничего? Даже бутылки шнапса для приятеля?

– Ничего, – ответила Анна – и тут же увидела за заграждением Ричарда!

Он высматривал ее среди прибывших пассажиров, и несколько мгновений Анна смотрела на него как на незнакомца: худощавый, темноволосый, небрежно одетый, с умным подвижным лицом. Англичанин… Хорошо-хорошо: пусть в нем больше ирландской крови. Но он не эмигрант. Независимый, самодостаточный. Он прожил в Англии всю свою жизнь. И говорит исключительно по-английски…

Анна вдруг ощутила, как давят на нее слова, места, люди из прошлого. Неужели она и правда может быть близка с кем-то, кто ничем таким не обременен?

Служащий таможенного контроля сделал пометку белым мелком на чемодане Анны, и в этот момент Ричард обернулся и увидел ее:

– Анна!

Она схватила чемодан и побежала к нему. Вблизи Ричард выглядел усталым и встревоженным. Анна опустила чемодан и бросилась к нему в объятия. От него пахло кофе, бумагой и лентой для пишущей машинки.

– Дорогой…

– Слава богу, ты вернулась.

Впервые с момента отъезда Анна чувствовала себя в целости и сохранности. Никаких сомнений: вот место, где она своя! Здесь она дома.

– То, что происходит, немного пугает, – сказал Ричард, когда они сели в автобус, в город.

– События в Суэце?

– И в Венгрии.

– Но, я думала, в Венгрии все хорошо.

Ричард удивился:

– Хорошо?

– Там все устроилось.

– Разве ты не слышала? Это во всех газетах. Ты должна была слышать…

– Нет… – Но по лицу Ричарда Анна уже поняла, что произошло: – Русские?..

– Да. Они заявили, что уходят, а на самом деле ждали подкрепления. И внезапно нанесли удар. В Будапеште танки. Вождей восстания схватили. Границу закрыли и вышвырнули из страны западную прессу.

Анне внезапно стало плохо.

– Значит, все те люди…

– Да. Бог знает, что теперь с ними будет. Думаю, многие уедут при первой возможности.

«Опять!» – подумала Анна, и ее охватил гнев.

– Нужно что-то делать! Нельзя это так оставлять!

Ричард не ответил.

– Ведь правда?..

Ричард криво усмехнулся:

– Лейбористская партия проводит большой протестный митинг на Трафальгарской площади.

– За венгров?

– Речь о нас. Как ужасно мы поступили, вмешавшись в дела в Суэце, – ни дать ни взять гнусные империалисты. А пока мы заняты своим маленьким поражением, настоящие империалисты делают, что хотят.

За окном автобуса мелькали и оставались позади мокнувшие под дождем однотипные домики из красного кирпича.

– Люди напуганы, – сказал Ричард. – Это видно по выражению лиц. Все того и гляди может взорваться.

Еще домики, фабрика, лошадь в грязном поле… «Что будет с мамой?» – подумала Анна.

– Как ты думаешь, в Берлине может стать опасно?

Ричард поморщился:

– Если все вдруг взорвется, не имеет значения, кто где находится. Но я очень рад, что ты вернулась.

– И я! Я так рада!

Пальто Ричарда намокло, и Анна чувствовала запах твида, перемешанного с резиновым запахом чужих плащей.

– У твоей мамы все хорошо? – спросил Ричард. – Я имею в виду – с Конрадом?

– Не знаю. – Анне хотелось поговорить об этом с Ричардом, но она внезапно почувствовала сильную усталость. – Все сложно.

– Конрад всегда казался таким ответственным!

– Да, смешно, – ответила Анна. – Но он и правда ответственный.

Они вышли из автобуса в терминале на Кенсингтон-Хай-стрит и стояли на обочине, пытаясь поймать такси. Как обычно, во время дождя все такси были заняты. Промокшая Анна глядела на машины и автобусы, поднимавшие брызги из луж, и чувствовала себя совершенно измотанной.

Ричард взглянул на нее с беспокойством:

– Все нормально?

Она кивнула.

– Кажется, я вчера выпила слишком много коньяка. И спала очень мало… Смотри!

Из-за угла появилось свободное такси, и Анна замахала рукой.

– Бедная моя, – отозвался Ричард. – А у тебя, наверное, еще и месячные были.

Такси направилось к ним, и Анна следила за тем, как оно приближается – медленно, бесконечно долго… Так вот что она упустила! Вот что должно было произойти в Берлине – и не произошло!

Анна видела лицо водителя, его шерстяную шапочку, мокрый блеск металла, брызги, вылетавшие из-под колес, – все, как в замедленной съемке: «Неужели?.. Случилось!..»

– Нет, – ответила она Ричарду. – Не было.

Он уставился на нее:

– Не было?

– Нет. – Лицо Анны засветилось от разраставшегося внутри ее счастья, и этот свет отразился на лице Ричарда.

– Господи боже мой!

Водитель взглянул на них поверх руля.

– Так вы едете или нет? – спросил он с грубоватой усмешкой.

– Конечно! – Ричард назвал адрес, и они с Анной забрались в машину.

– Ты уверена? – спросил ее Ричард. – Может, это от перенапряжения?

– Нет. Сегодня утром меня еще и тошнило. И, знаешь, забавно: я стала остро чувствовать запахи. – Анна наконец решилась произнести: – У меня будет ребенок.

Она засмеялась от радости, и Ричард тоже засмеялся. Они сидели, прижавшись друг к другу, и думали только об одном, а такси ползло в веренице машин. Неподалеку от Кенсингтон-Черч-стрит их остановил полицейский, чтобы пропустить через дорогу небольшую группу людей. Люди среднего возраста, некоторые с зонтиками, несли плакаты с надписью «Спасите Венгрию!». Но их было немного, и они быстро прошли.

Машина проехала Черч-стрит, а потом понеслась по переулку, обсаженному деревьями, теперь уже совсем голыми, размокшие листья сбились в кучи в канавах.

– Интересно, кто это будет, – сказал Ричард. – Ты кого хочешь?

– Неважно. – Но Анна представляла себе дочку. Маленькую девочку – как та бегает, смеется, болтает… – Надеюсь, наш ребенок ни слова не будет знать по-немецки.

– Если захочешь, можешь его научить.

– Не знаю… Нет! – ответила Анна. – И в любом случае у него все будет по-другому…

Позже, когда совсем стемнело, Анна сидела в маленькой гостиной на новой полосатой софе и слушала новости. Она уже распаковала чемодан, позвонила Джеймсу Диллону (хотя, видимо, заниматься новой работой она сможет только до рождения малыша), рассказала Ричарду о маме и убедилась, что новый коврик хорошо смотрится в гостиной, но не подходит для детской. И еще они решили, что мальчика будут звать Томас, но так и не выбрали имя для девочки.

Шторы были задернуты, на кухне готовился ужин, и, несмотря на то, что стопка напечатанных страниц рядом с пишущей машинкой заметно выросла, Анне казалось, что она никуда не уезжала. Она почти не вспоминала Берлин и вообще то время, когда не знала о беременности. Сдержанный голос диктора, читавшего новости, заполнил комнату: египетская армия разгромлена, британский крейсер потопил фрегат, британские и французские пехотинцы готовы выступить в любой момент.

– Ты уверена, что хочешь это слушать? – озабоченно спросил Ричард.

Он принес из кухни бокалы и налил ей выпить.

Анна кивнула; осторожный голос продолжал:

– В Венгрии русские прибегли к силе[28]…

Ричард протянул Анне бокал и сел рядом с ней.

– …никто не знает, что будет теперь с мужественными жителями Будапешта… Тайная полиция, мстя за свое поражение… Беженцы, среди которых много детей… повалили через границу…

Анна выпила, но это не помогло.

– …никогда Запад больше не сможет доверять…

Она почувствовала, что по щекам у нее бегут слезы. Ричард встал, раздался щелчок, голос прервался.

– Я стала плаксивой, – заметила Анна. – Все беременные плаксивые.

– Есть о чем поплакать, – ответил Ричард. Он поднял стакан и с чувством сказал: – За нашего ребенка!

– За нашего ребенка! – Анна вытерла глаза и шмыгнула носом. – Только… Сейчас не лучшее время заводить детей, как ты считаешь?

– Вряд ли такое время вообще бывает.

– Да, наверное.

Ричард обнял ее:

– Ты будешь замечательной мамой.

Эти слова ошеломили Анну.

– Мамой? – переспросила она растерянно.

Ричард улыбнулся:

– Замечательной, любящей мамой.

Анна улыбнулась в ответ.

Где-то далеко-далеко отсюда маленькая девочка в ботиночках в нетерпении взбегала по ступенькам крыльца:

– А мама дома?

«Но у меня ведь получится? – подумала Анна. – У меня, ей-богу, получится!..»