Вторник начался с того, что позвонил Конрад. Анна была еще в постели, когда ее разбудил стук в дверь. Она накинула пальто прямо на ночную рубашку и помчалась вниз, к телефону.

– Алло? Конрад? Привет! – сказала Анна в трубку. Голыми ногами она чувствовала холод растрескавшегося линолеума.

– Извини, что разбудил, – голос Конрада звучал гораздо более жизнерадостно, чем раньше. – Но я подумал, ты должна поскорее узнать: я только что разговаривал с доктором. Он уверен, что твоя мама поправится.

– О! Я так рада! – Хотя Анна не сомневалась, что так и будет, она испытала огромное облегчение и сама удивилась своему чувству.

– Да, я тоже. – Конрад слегка усмехнулся. – Как ты догадываешься.

– Да.

– Просто хотел поскорее тебе сказать. Чтобы ты завтракала со спокойной душой. Встретимся в больнице в половине десятого.

– Договорились. – У Анны возникло ощущение праздника, торжества. – Конрад, спасибо! Спасибо, что позвонил.

Анна поспешила в свою комнату и едва успела одеться, как ее снова позвали к телефону. На этот раз звонил Макс, из аэропорта.

– Макс! – закричала Анна. – Все хорошо! Мама поправится!

– Знаю. – Чувствовалось, что Макс, как обычно, держит ситуацию под контролем. – Я только что звонил в больницу.

– Тебе рассказали?..

– Да. Передозировка. – Возникла пауза. – Смешно, – проговорил Макс. – Двое суток я провел в самолетах и аэропортах и думал только о маме. Но такое мне даже в голову не могло прийти. Я только гадал, застану ли ее в живых, когда наконец доберусь сюда.

– Понимаю, – ответила Анна. Ей было слышно, как Макс дышит в трубку – судорожно и быстро. Видимо, он страшно устал.

– Ты знаешь, почему она это сделала?

– Из-за Конрада. У него был роман.

– У Конрада? Боже. – Макс удивился так же, как до этого она сама. – А я думал, из-за нас. Я какое-то время не писал маме.

– Да, и я тоже.

– Боже мой, – повторил Макс. А потом снова заговорил о насущном: – Пока непонятно, как выбираться из аэропорта, но я постараюсь попасть в больницу как можно быстрее. Встретимся там.

– Отлично! – К Анне вернулось странное ощущение праздника. – До встречи!

– Да, увидимся, – ответил Макс и повесил трубку.

Анна проглотила свой завтрак, бросая краткие ответы хозяйке: той хотелось поболтать, как и накануне. И все равно, когда она приехала в больницу, Макс был уже там – разговаривал с медсестрой, сидевшей за регистрационным столом. Анна сразу узнала не только спину Макса, но и выражение на лице медсестры – ту особенную улыбку, означавшую и удовольствие, и готовность помочь, которую Макс с семнадцатилетнего возраста вызывал почти у всех, с кем встречался.

– Макс! – позвала Анна.

Макс обернулся и шагнул ей навстречу. В деловом костюме, уставший, но собранный, он тут же привлек внимание большей части посетителей и пациентов.

– Привет, Малыш! – сказал Макс.

В ответ на это ласковое приветствие, которым они пользовались еще в детстве, у Анны внутри разлилось тепло, и она улыбнулась Максу еще шире, чем медсестра.

– Сколько суеты из-за нашей бедной мамы! – сказал Макс, целуя Анну.

Она кивнула, не переставая улыбаться:

– Ты разговаривал с Конрадом?

– Совсем коротко. Он дал мне твой номер телефона. Сказал, что берет на себя полную ответственность за происходящее. Я не очень понял, что он имеет в виду.

– Он очень переживает.

– Еще бы. Хотя, конечно… с мамой нелегко, – вздохнул Макс. – Ну, не знаю. Конрад сказал, что собирается делать?

– Не совсем. Но он сказал, что его роман ничего для него не значил и что все закончилось.

– Хоть что-то…

– Да.

Оба умолкли. Анна чувствовала, что на них смотрят и посетители, и медсестра за регистрационным столом.

– Конрад придет в половине десятого, – сказал Макс.

– Хочешь его дождаться, или сначала сходим к маме?

– Пойдем к маме, – ответил Макс.

Насколько все-таки легче идти туда сейчас, подумала Анна, когда маме лучше и рядом Макс.

Они шли по коридору, где, как обычно, пахло дезинфекцией и мастикой, но Анна не чувствовала ни малейших признаков тошноты.

– Сегодня со мной всё в порядке, – сказала она. – А до сих пор, как только я сюда приходила, меня начинало тошнить.

Макс улыбнулся:

– Нужно было положить на живот чистый носовой платок.

Анну слова Макса и удивили, и тронули: обычно он плохо помнил такие подробности об их прошлом.

– Думаю, это срабатывало только потому, что платок из комода доставал ты, – заметила она.

Они дошли до лестницы, и Анна уже хотела подниматься по ступенькам, но Макс повел ее мимо, по другому коридору:

– Семнадцатая палата. Мне медсестра сказала.

– Семнадцатая палата? – И тут Анна поняла! Наверное, маму перевели в палату, потому что она вне опасности. Значит, врачи в этом уверены.

Макс кивнул:

– Медсестра сказала, что у мамы сильная сонливость и чтобы мы общались не дольше нескольких минут.

– До сих пор она лежала на лестничной площадке. – Анне почему-то казалось важным сообщить об этом. – На всеобщем обозрении. Она металась и стонала, а я старалась до нее докричаться. Это было так ужасно!

Но они уже были у двери в палату, и Макс почти не слушал Анну:

– Заходим? – Он взялся за дверную ручку, и они вошли.

Первое, что поразило Анну, – как красиво в палате: много света, стены пастельного оттенка, большое окно с видом на парк, а еще – занавески в цветочек, и кресло, и мохнатый коврик на полу. Мама лежала на опрятной белой кровати, непривязанная и без трубок: одна рука – под подушкой, другая, расслабленная, на покрывале (такой Анна часто видела маму в гостинице в Патни), и, казалось, мирно спала.

Макс уже подошел к кровати.

– Мама! – позвал он.

Мамины веки дрогнули, снова сомкнулись – и вот она открыла глаза, словно и не спала.

– Макс, – прошептала мама. – Ох, Макс… – Она улыбнулась, прикрыла голубые, как у Макса, глаза, а когда снова открыла, они блестели от слез. – Извини меня, Макс. Твой отпуск… Я не хотела… – сказала она своим обычным голосом.

– Всё нормально, мама, – ответил Макс. – Ничего страшного.

Мамина рука поползла по покрывалу к руке Макса, и он взял ее в свою.

– Макс, – бормотала она, – дорогой мой… – Ее веки сомкнулись, и мама снова погрузилась в сон.

С минуту Анна не знала, что делать. Потом подошла к Максу, стоявшему у кровати.

– Здравствуй, мама, – сказала она мягко, приблизившись губами к самой подушке.

Сонная мама едва отреагировала:

– Анна… – Мамин голос теперь был едва слышен. – Ты тоже здесь?

– Я здесь с субботы, – сказала Анна, но засыпающая мама не услышала ее. Мамины глаза так и остались закрытыми. Через какое-то время Макс отпустил ее руку, и они вышли из палаты.

– С ней все хорошо? – спросил Макс. – До этого было по-другому?

– Три дня мама была в коме, – ответила Анна. – Она очнулась только вчера вечером, когда я была с ней. – Анна понимала, что это ребячество, но ее расстраивало, что мама ее не запомнила: – Мне сказали, что надо ее звать. Я так и делала, и в конце концов она ответила.

– Ох, сочувствую. Страшно было?

– Да. Как в каком-нибудь дурацком, пошлом сериале.

Макс коротко рассмеялся.

– Вот уж не думал, что этот способ еще применяют. Я считал, что теперь всё лечат с помощью таблеток… Похоже, ты спасла ей жизнь.

Анна не произносила это вслух, но в глубине души считала, что так и есть.

– Возможно, это природное пристрастие немцев к театральности, – заметила она. – Не могу представить себе такое в Англии, а ты? Думаю, в Англии даже в палату не позволили бы войти…

Они шли обратно по коридору и у лестницы встретили медсестру с кислым лицом, запомнившуюся Анне по первому дню. В руках она несла судно. При взгляде на них – точнее, на Макса – губы медсестры тут же растянулись в улыбке.

– Итак, – сказала она по-немецки, – ваша уважаемая мать вернулась из царства теней.

Анна за проведенное здесь время успела адаптироваться к немецкой фразеологии и смогла сохранить серьезное выражение лица. Но для Макса, в сочетании с судном, это было слишком! Он пробормотал что-то вроде «здрассте» и поспешил свернуть за ближайший угол. Анна лишь надеялась, что медсестра сочтет это проявлением «повышенной эмоциональности».

– Они все здесь так говорят, – хихикнула Анна, догоняя Макса. – Ты забыл?

Макс только покачал головой:

– «…из царства теней»… И как мама это выносит?

Анна взглянула на него, и ее тоже разобрал смех.

– «Ваша уважаемая мать…» – задохнулась она от смеха, и, хотя знала, что ничего особенно смешного в этом нет, остановиться уже не могла – прислонилась для устойчивости к стене и ухватила Макса за руку. Когда медсестра вернулась – уже без судна, – они все еще хохотали: притворились на минуту, будто ищут что-то у Анны в сумке, а когда медсестра ушла, снова взорвались от хохота.

– Ох, Макс, – наконец воскликнула Анна, не совсем понимая, что имеет в виду, – ты единственный и неповторимый!

За ее словами стояло их общее детство, разговоры сразу на трех языках, и тревоги за маму и папу, и трехъязычные шутки, которых больше никто не понимал.

– И ты, Малыш, – ответил Макс, ласково коснувшись ее руки. – Ты тоже!

Все еще посмеиваясь, они вернулись в приемный покой, где теперь было гораздо больше народу. Конрад и доктор уже беседовали в углу, а медсестра за регистрационным столом улыбнулась и указала на них Максу – вдруг он не заметил. Но Конрад, который, видимо, ждал их, тут же пошел навстречу и тепло пожал Максу руку.

– Рад тебя видеть, Макс. Жаль, что пришлось выдернуть тебя из Греции, но вплоть до сегодняшнего утра ситуация с твоей мамой оставалась неясной.

– Ну что ты, – ответил Макс. – Спасибо за все, что ты делаешь.

– Знаешь, – сказал Конрад тоном, напоминающим супругов Голдблатт, – в моем возрасте обучаешься справляться с разными обстоятельствами. – Оба почувствовали неловкость, и Конрад с видимым облегчением повернулся к Анне: – Вижу, сегодня у тебя совсем другое настроение.

– Я говорила тебе, что с мамой все будет хорошо, – ответила счастливая Анна.

Они подошли к доктору, Конрад представил ему Макса, а тот поблагодарил доктора за все, что тот сделал для мамы.

– Полагаю, вы проделали дальний путь, – заметил доктор, и Макс коротко рассказал ему о своем путешествии, но быстро вернулся к маме.

– Нам повезло, – ответил доктор. – Я объяснял вашей сестре… – Он растопырил пальцы, как накануне: – Пятьдесят на пятьдесят, так?

Анна кивнула. Казалось, это было давным-давно.

– Именно так: пятьдесят на пятьдесят, – повторил доктор. – Правда, при такой дозе не всегда понятно, чего именно хотел добиться пациент. Приходится строить догадки… надеяться… – Он некоторое время поизучал свои пальцы и опустил руки.

Анна увидела, как за спиной врача, опираясь на палку, осторожно передвигается пожилая женщина; увидела мальчика с рукой на перевязи; почувствовала запах шерстяного пальто Конрада и тепло ближайшей батареи. Вокруг бормотали немецкие голоса, и на Анну внезапно накатили усталость и равнодушие. С мамой все будет в порядке, подумала она, остальное не имеет значения. Почему-то ей снова вспомнилась мама в голубой шляпке с вуалью – и как она плакала. Вуаль совершенно промокла и сминалась все больше и больше, потому что мама то и дело терла глаза. «Когда же это было?» – гадала Анна.

Конрад кашлянул и переступил с ноги на ногу.

– …не знаю, как вас отблагодарить… – произнес Макс на своем превосходном немецком.

А Конрад кивнул и добавил:

– …глубоко признателен…

– …через несколько дней она поправится… – Доктор взмахнул рукой.

В воздухе повис вопрос. И Конрад сказал громко и твердо:

– Я, конечно, возьму на себя все заботы.

Анна быстро взглянула на Конрада: правда ли он готов это сделать? Судя по выражению лица, он был настроен серьезно.

Доктор, очевидно, почувствовал облегчение. Макс тоже, но, как обратила внимание Анна, он был очень бледен и неожиданно проговорил:

– Последний раз я ел вчера, в обед. Не подскажете, где тут можно позавтракать?

На этом все распрощались.

Они все вместе еще раз поблагодарили доктора, и Анна с Максом пошли за Конрадом вниз по лестнице.

По пути к машине Конрад сказал:

– Не забывайте здороваться с немцами за руку. Иначе они решат, будто вы презираете их за проигранную войну.

Это прозвучало настолько нелепо, что Анна решила, что ослышалась. Но тут же поймала взгляд Макса и поскорей отвернулась, чтобы снова не рассмеяться.

Конрад вел машину и обсуждал с Максом разные неотложные дела, а Анна смотрела в окно. Она заметила, что день стоял хоть и холодный, но ясный, и отключилась – до тех пор, пока не оказалась в кафе за столиком. Пахло сосисками с кофе, и Макс, обращаясь к ней, повторял уже второй или третий раз:

– Ты уверена, что не хочешь поесть?

Сам он опустошал огромную тарелку с франкфуртскими сосисками и жареным картофелем. А перед Анной стояла чашка кофе. Она отпила немного, улыбнулась и покачала головой.

– Конрад позвонит в театр с работы, – сообщил Макс, – там будут нас ждать.

– Какой театр?

– Там, где выставка, посвященная папе.

– Конечно! – Анна совсем забыла об этом.

– Вообще-то, выставка уже закончилась. Конрад предполагает, что ее, скорее всего, уже начали демонтировать. Но папины вещи еще должны быть там, и Конрад позвонит смотрителю, чтобы нас впустили.

Макс снова выглядел как обычно, и Анна спросила:

– Ты уже нормально себя чувствуешь?

Он кивнул и ответил с набитым ртом:

– Это была реакция на недосып и недоедание.

Анну обрадовало, что они пойдут на выставку вместе. Это внезапно оказалось единственно правильным решением.

– Мне бы хотелось увидеть что-то, связанное с папой, – сказала она.

До театра нужно было ехать на U-Bahn, метро. Но Конрад все подробно объяснил Максу и дал ему карту. Если долго ехать на поезде, то попадешь из Западного сектора в Русскую зону. Анна очень этого боялась и, стоя у дверей вагона, напряженно следила за остановками, готовая выскочить из вагона, как только они доедут до нужной станции.

– О приближении к Русской зоне предупреждают заранее, – заметил Макс, когда они поднимались по лестнице, ведущей из метро на улицу. – На последней станции перед зоной висят большие плакаты, и по громкоговорителю это объявляют. Попасть туда случайно просто невозможно.

Анна кивала, но слова Макса ее не убедили. Когда-то, спустя несколько месяцев после бегства из Германии, они с папой ехали в Париж и должны были сделать пересадку в Базеле. И лишь в последнюю минуту обнаружили, что сели не на тот поезд.

– Помнишь, как в Базеле мы чуть не сели на поезд, идущий в Германию? – спросила Анна. – У нас даже не было времени выгрузить багаж, и ты закричал, чтобы кто-нибудь выкинул из вагона наши вещи!

– Правда? – Макс был очень доволен, что проявил тогда инициативу, но сам, как обычно, ничего не помнил.

Театр находился на незнакомой оживленной улице. Но теперь все улицы, кроме тех, что прилегали к ее старому дому и школе, казались Анне незнакомыми. Вокруг много домов пострадало от бомбежек. Однако само здание театра, видимо, сохранилось, или его уже успели восстановить в прежнем виде.

Анна и Макс поднялись по каменным ступеням и постучали в дверь. Довольно долго им не отвечали. Потом сквозь стеклянную панель в двери они увидели пожилого человека, который медленно шел через темное фойе. Ключ в замке повернулся, дверь открылась, и в свете уличных фонарей стало отчетливо видно, что человек этот очень старый, сгорбленный, что у него серое осунувшееся лицо, будто он никогда не выходил наружу.

– Заходите, заходите внутрь! – сказал он с нетерпением.

«Прямо как ведьма, заманивающая Гензеля и Гретель в пряничный домик», – подумала Анна. Старик медленно повел их по толстому красному ковру через фойе к винтовой лестнице. Ковыляя впереди них, он непрерывно говорил.

– Нельзя включать свет, – произнес он с сильным берлинским акцентом. – Утром – нельзя. Правила не позволяют.

Он вдруг остановился и указал на люстру у них над головой:

– Вот, взгляните-ка! Чуть отодвиньтесь, чтобы видно было сияние. Видите? Настоящее золото, так-то!

Старик зашаркал дальше, медленно-медленно, ступенька за ступенькой, взбираясь по лестнице и бормоча что-то о правилах распорядка. Выполнение этих правил, видимо, представлялось ему главной задачей, и он, к своему удовлетворению, с ней справлялся.

– На лестнице свет может гореть, – сообщил он. – Правила не запрещают.

На полпути, на маленькой лестничной площадке, старик снова остановился, чтобы перевести дыхание. Анна поймала Максов взгляд, но им ничего не оставалось, как только ждать.

– Я проверял билеты, – сказал старик. – В прежние времена. До того как нас захватили те, коричневые. – Он повернулся к Максу и сверкнул глазами: – Вы понимаете, кого я имею в виду?

Макс ответил, что – да, понимает.

Старик удовлетворенно кивнул.

– Стоял возле кассы, у входа, и смотрел, как они входят. Джентльмены в вечерних костюмах, дамы в вечерних платьях… Истинное великолепие, скажу я вам!

Он вздохнул и возобновил свой неспешный подъем, бормоча что-то под нос, пока они не дошли в полутьме до плаката с папиным именем. Под ним была надпись «Выставка», а еще ниже – «Выдающийся писатель и критик».

– Мне довелось его видеть, – сказал старик, тыча пальцем в сторону плаката. – Довольно часто сюда приходил, так-то вот.

Анна и Макс переглянулись.

– Правда? – спросила Анна.

Старик, видимо, усмотрел в словах Анны сомнение.

– Конечно! – сказал он. – Я билет у него проверял. Середина третьего ряда, вот где он всегда сидел. Только там! А на следующий день писал свою статейку в газету. А другие – они всегда боялись, что он напишет. Однажды я вызвал ему такси после спектакля, такси отъехало, а директор… он как раз вышел из театра и говорит мне: «Герр Клаубе, этот человек может прославить или погубить спектакль!» А я думал: какой замечательный джентльмен! Всегда меня благодарил, на чай давал.

По лицу Макса в полутьме Анна видела: им обоим хотелось, чтобы старик продолжил рассказывать о папе – о том времени, которое они не помнили, потому что были еще слишком маленькими. Анна пыталась придумать, о чем бы еще спросить старика.

– А как… Как он выглядел?

Старик, видимо, счел вопрос глупым.

– Ну… Он выглядел так же, как все они тогда выглядели. Ходил в такой накидке, с тростью, и цилиндр на нем был. – И, возможно, почувствовав, что Анна разочарована, добавил: – Сами увидите: тут много его фотографий.

Они подошли к двери с другим плакатом, побольше. Макс вложил старику в руку монету, а тот отпер дверь и зажег свет.

– Спасибо вам, сэр. Выпью за ваше здоровье! – сказал он, как, видимо, говорил тридцать с лишним лет назад папе, и поковылял обратно в полутьму лестницы.

Зал, который открыл для них старик, оказался буфетом. И теперь, при включенном свете, Анна увидела, что все стены (не только в буфете, но и в прилегающем к нему коридорчике) увешаны фотографиями и репродукциями: папа с Эйнштейном, папа с Бернардом Шоу; папа произносит речь; папа и мама в Америке на фоне небоскребов; папа и мама на палубе океанского лайнера. Мама совершенно узнаваемая, только моложе и счастливее, а папа – какой-то незнакомый, видимо, из-за своей привычки (Анна сейчас об этом вспомнила) фотографироваться с особым выражением лица.

В рамках висели газетные вырезки, а под ними – комментарии: «Статья, вызвавшая острую полемику в 1927 году», «Последняя статья, опубликованная перед отъездом из Германии в 1933 году». Тут же были рисунки и карикатуры, журнал, который папа редактировал («Я даже не знала, что он этим занимался!» – сказала Анна), вставленные в рамки страницы рукописи, написанные таким знакомым изящным почерком, с бесконечными исправлениями.

Анна смотрела на экспонаты и чувствовала, как это ее трогает, волнует:

– Он столько всего делал, а мы почти ничего не знали… Правда, странно?

– Помню, меня спрашивали о нем в школе, – отозвался Макс.

– И гости к нам домой приходили. Кто-то принес нам марципановых свинок. Я помню, мама сказала, что это очень известный человек. Может быть, Эйнштейн?

– Думаю, я бы запомнил Эйнштейна, – заявил Макс, который не помнил даже про марципановых свинок.

Напротив стены, уже наполовину демонтированная, стояла стеклянная витрина с папиными сочинениями. Тома казались новыми, почти нетронутыми – чем сильно отличались от истрепанных папиных книг в Патни. Он получал их частями, от друзей, умудрявшихся вывозить их из Германии.

– А полного собрания сочинений у него ведь так и не было, да? – спросил Макс.

– Не было. – Анна нежно коснулась рукой стеклянной витрины. – Никогда.

Ступеньки в дальнем конце буфета вели в другой коридорчик. Здесь экспозицию тоже почти разобрали: фотографии в рамках сняли и поставили в угол, лицом к стене. Анна развернула к себе одну, наугад. Это была увеличенная копия недавно вышедшей статьи, посвященной папиной работе.

«…один из самых блестящих умов своего времени. Его ставшие классикой книги есть в каждой университетской библиотеке», – прочла она. Неподалеку обнаружились два недавно вышедших толстых тома с избранными работами папы, которые за год до этого мама с таким усердием готовила к публикации.

– Взгляни-ка! – позвал Анну Макс.

Он нашел фотографию, на которой они вчетвером были запечатлены в саду, в Берлине: папа, как обычно, «с лицом писателя», мама с лучезарной улыбкой и Анна с Максом в одинаковых шерстяных полосатых костюмчиках – Макс на велосипеде, со стрижкой под Кристофера Робина, Анна – тоже на велосипеде, трехколесном.

– Я помню, как это снимали, – сказала Анна. – Мне только что купили этот велосипед, и я страшно хотела доказать всем, что уже научилась поворачивать.

Макс присмотрелся:

– А по тебе не скажешь, – и добавил: – Знаешь, ты здесь очень похожа на папу.

Вдруг оказалось, что смотреть больше не на что: они обошли всю выставку.

– Вот и всё, – заметил Макс. – Не такая уж и большая, правда?

Они дошли до конца коридора, и, пройдя через дверь, оказались в амфитеатре: по обе стороны от прохода рядами спускались вниз пустые красные кресла. В полутемном пространстве под потолком ощущался обычный для театра запах клея и штукатурки, а из глубины зрительного зала доносилось гудение пылесоса. Посмотрев вниз, Анна увидела маленькую фигурку, которая двигалась по проходу между сиденьями. Она вгляделась в середину третьего ряда и постаралась представить там папу, но у нее не получилось.

– На самом деле ее устроили, чтобы публике было на что поглазеть в антракте, – заметил Макс. – Но, конечно, до того как ее наполовину разобрали, впечатление она производила.

Анна кивнула и повернулась, чтобы уйти тем же путем, каким они пришли, – и вдруг в нише между двумя выходами увидела улыбающегося папу. Он стоял, словно святой, в старой серой шляпе и поношенном зимнем пальто, которое он носил столько, сколько Анна себя помнила. Папа как будто произносил речь, а глаза его с интересом рассматривали кого-то или что-то позади камеры. И весь он был полон жизни и энергии.

Анна, конечно, знала эту фотографию, но никогда не видела увеличенной почти в полный рост. Фотожурналист сделал снимок в тот момент, когда папа сошел с самолета в Гамбурге, – это последняя папина фотография незадолго до смерти. Папа не знал, что его снимают, и поэтому не придал лицу «особое выражение». Он выглядел именно таким, каким Анна его помнила.

– Папа… – сказала она.

Макс, проследив за ее взглядом, остановился на полпути: они стояли и вместе смотрели.

– Прекрасное место для фотографии, – заметила Анна. – Как будто папа оглядывает театр.

Повисла пауза. Из зрительного зала по-прежнему доносилось гудение пылесоса.

– Знаешь, – сказал Макс, – что поразило меня особенно сильно? Конечно, тут все интересно. Но самое удивительное, что для других папа был одним человеком, а для нас – совершенно другим. Правда, странно?

Анна кивнула:

– Я даже не прочла всего, что он написал.

– И я.

– Дело в том, что папа… – Анна на мгновение потеряла нить рассуждений.

А надо было сказать о любви к папе в то время, когда он уже был старым и неуспешным, но интереснее, чем кто бы то ни было.

– Он никогда себя не жалел, – проговорила Анна, но выразить ей хотелось совсем другое…

– Дело даже не в том, что он написал, а каким человеком был, – сказал Макс.

Спускаясь вниз по винтовой лестнице, они увидели: в фойе что-то происходит. Двери на улицу были распахнуты, за окошком билетной кассы сидел человек, а пожилой мужчина покупал билеты. Анна и Макс уже были внизу, когда неизвестно откуда появилась усталая молодая женщина, сказала по-немецки что-то о «культурных связях» и тепло поздоровалась с ними.

– Вам понравилось? – воскликнула она. – Жаль, что я сама не смогла вас встретить. Пришлось доверить это вахтеру: он ведь помнит вашего отца, представляете? Ваша мама приходила сюда, когда выставка только открылась. Было видно, что ей понравилось. Но все равно беспокоишься! Помещение такое маленькое, пришлось отбирать материалы.

– Мне кажется, выставка превосходная, – заверил ее Макс, и женщина просияла (как всегда случалось с людьми, которым Макс улыбался) и уже не казалась такой измотанной.

– Правда? – переспросила она. – Вам правда понравилось? Всегда живешь надеждой, что тебя поймут правильно!

– Жаль, что папа не видел этой выставки, – сказала Анна.

Позже, после обеда в маленьком баре, они беседовали о маме.

– Все-таки это поразительно, – сказал Макс. – Особенно – после того, что мы видели. Каким человеком был папа, какую жизнь они с мамой вели! А тут она пытается покончить с собой из-за какого-то Конрада.

– С Конрадом мама чувствовала себя в безопасности, – заметила Анна.

– О! Знаю, знаю.

– Мне нравится Конрад, – сказала Анна. – Но удивительно, как мама рассказывает об их совместных делах. Что-то вроде: «Мы выиграли три доллара в бридж и за полтора часа проехали на машине восемьдесят миль…» Все так обыденно, так скучно!

Макс вздохнул:

– Я думаю, именно это ей и нравится. Раньше-то у нее в жизни ничего подобного не было.

– Наверное.

Макс снова вздохнул:

– Папа был великим человеком. И ему требовалось соответствовать. Быть замужем за папой, да еще и беженкой, – это кого угодно заставило бы мечтать о самом прозаическом в жизни. Думаю, все мы через это прошли.

Анна вспомнила, как училась в английской школе-интернате и мечтала о том, чтобы ее звали Пэм и чтобы она хорошо играла в лакросс[14]. Правда, это длилось недолго.

– Тебя, возможно, это коснулось в меньшей степени, – заметил Макс. – Когда человек рисует или пишет, ему не так важно, что он «не такой». Но я…

– Какая ерунда! – воскликнула Анна. – Ты всегда был особенным.

Макс покачал головой:

– Только степенью достигнутого. Ну да: лучший студент, стипендиат, блестящий молодой адвокат, который того и гляди станет самым молодым королевским адвокатом…

– Правда?..

Макс хмыкнул:

– Вероятно. Но все это – довольно стандартно, так ведь? На самом деле я из кожи вон лезу лишь для того, черт возьми, чтобы в конце концов стать одним из тысяч «лучших представителей страны». Иногда я думаю: не будь мы беженцами…

– Ты бы все равно занимался правом. У тебя к этому настоящий талант!

– Возможно. Только я стал бы этим заниматься по каким-нибудь другим соображениям. – Он поморщился: – В общем, я понимаю, почему маме так хотелось обыденной жизни.

Некоторое время они сидели молча.

Наконец Анна спросила:

– Что будет дальше, как ты думаешь?

Макс пожал плечами:

– Конрад утверждает, что полностью возьмет на себя ответственность за маму. Не знаю, что именно он имеет в виду. Возможно, хочет начать отношения с той точки, на которой они прервались, – как будто ничего не произошло. Думаю, он объяснит нам что-нибудь вечером, за ужином.

– Да. – Анна вдруг представила себе маму – с беспокойным взглядом голубых глаз, с решительно сжатым ртом и детским курносым носиком. – Мама будет в отчаянии, если Конрад этого не сделает.

– Думаю, он так и поступит. С искренним желанием. Но боюсь, ему может казаться, что мы воспринимаем его усилия как должное, и это его удручает. А ему нужна поддержка.

– Но ведь мы поддержим его, правда?

Макс немного помолчал, а потом взглянул на Анну и сказал:

– Я оставил Венди и малыша на маленьком греческом острове. Я не могу задерживаться надолго.

– Понимаю. – Анне не приходило это в голову, и она внезапно ощутила подавленность. – Наверное, я могла бы остаться на несколько дней… – Но даже мысль об этом ужасала ее.

– Если ты останешься, это сыграет большую роль.

– Мне нужно подумать. Понимаешь, у меня новая работа. И это очень важно.

Мысли о новой работе и маме спутались, и Анна не знала, как быть… «Вернись к маме!» – настаивала одна часть ее существа с чувством уже привычной паники. А другая ее часть думала о Ричарде. Но тот был далеко.

– Сначала мне нужно обсудить это с Ричардом.

– Да, конечно, – согласился Макс.

Он опять был совсем бледный и, когда официантка принесла счет, сказал:

– Не возражаешь, если мы вернемся в гостиницу? Я двое суток практически не спал. Устал. Конрад снял для меня номер.

Пока Макс спал, Анна лежала у себя в номере на кровати и смотрела, как узорчатые занавески легко колышутся от сквозняка. Ей не хочется, чтобы на нее рассчитывали! А теперь, понимая всю значимость происходящего, трудно будет взять и уехать. «Ну почему всегда я?» – думала Анна. Правда, она еще не брала на себя никаких обязательств. И в худшем случае это продлится всего несколько дней. «Я просто не могу остаться надолго», – говорила она себе. Надо попробовать дозвониться до Ричарда… Нет, сначала все-таки следует поговорить с Конрадом. В конце концов, мама теперь вне опасности, и, может, они с Максом ему здесь не нужны.

Узорчатые занавески вздымались и ниспадали. Анна вдруг ярко представила и себя в этой захудалой немецкой гостинице, и Макса, отдыхавшего в соседней комнате; представила Конрада с секретаршей в их конторе – как та провожает его взглядом; маму, которая наконец полностью отошла от длительной анестезии; Ричарда, который пишет свой текст и ждет ее в Лондоне. И еще папу – в прошлом…

«Так вот как это бывает…» – подумала Анна. Она словно видела все происходящее в целом, видела события в связи друг с другом. Ей были известны чужие мысли и чувства, она фиксировала их с виртуозной точностью. «Я могу это описать», – подумала Анна. Но бесстрастность мысли настолько ее шокировала, что она постаралась сразу же ее позабыть.

В больницу Анна и Макс пришли после полудня и обнаружили в маминой палате Конрада. Он сидел на кровати, а мама, напряженная и готовая расплакаться, держала его за руку. Мамины глаза были устремлены на Конрада, накрашенные губы странно смотрелись на изможденном лице.

– Ну, – сказал Конрад, – пришли твои дети. Приехали с разных концов земли, чтобы тебя увидеть. Так что я вас оставлю.

– Не уходи, – мамин голос был все еще слабым. – Это обязательно?

– Да, мэм, – подтвердил Конрад, отрывая свое массивное тело от кровати и улыбаясь асимметричной улыбкой. – Я пойду прогуляюсь. Это для меня полезно, а я редко себя балую. Вернусь через какое-то время, чтобы покормить детей обедом. А ты между тем веди себя хорошо.

– Не уходи далеко!

– Да, мэм, – согласился Конрад и вышел из комнаты.

Анна заметила, что у мамы задрожали губы.

– Он всегда обращается ко мне «мэм», – робко сказала мама, будто это все объясняло.

Они принесли маме цветы, и Анна поставила их в вазу, в которой уже стоял букет – гораздо красивее – от Конрада. А Макс занял освободившееся место на кровати.

– Мама, – сказал он с теплой улыбкой. – Я рад, что тебе лучше.

– И я, – сказала Анна из-за вазы.

Оба боялись, что мама расплачется.

Мама казалась еще довольно сонной.

– Правда? – спросила мама и добавила со свойственной ей энергичностью: – А я – нет! Я бы хотела, чтобы меня оставили в покое. Всем было бы легче.

– Какая ерунда, мама! – ответил Макс, и мамины голубые глаза наполнились слезами.

– Я переживаю только о том, что тебе пришлось прервать отпуск, – сказала она. – Я этого не хотела… Честное слово, не хотела! Но все было так ужасно… – Мама сморщила свой носик и стала искать под подушкой носовой платок. – Я пыталась! – воскликнула она. – Хотела дождаться момента, когда ты, по крайней мере, вернешься в Лондон. Но с каждым днем… Я просто не могла этого больше выносить. – Мама отыскала носовой платок и с силой высморкалась. – Лучше бы мне дали умереть! Тогда тебе пришлось бы приехать только на похороны. И возможно, уже после отпуска.

– Да, мама. Но я вряд ли получил бы от этого удовольствие.

– Правда? – Мама взглянула Максу в глаза, и ее голос потеплел настолько, что в нем можно было различить смешливые нотки. – В конце концов, что такое престарелая мать?

– Если честно, я к своей очень привязан. И Анна тоже.

– Да, – подтвердила Анна, глядя сквозь цветы.

– Ну, не знаю, не знаю…

Мама откинулась на подушку, прикрыла глаза – и из-под век по ее щекам потекли слезы.

– Я так устала, – сказала она.

Макс погладил ее по руке:

– Тебе скоро станет лучше.

Но мама, казалось, не слышит Макса:

– Он рассказал тебе, что учинил? Завел себе другую девушку.

– Но это было несерьезно, – заметила Анна.

Она присела на корточки у кровати, и мамино заплаканное лицо оказалось прямо напротив ее – именно так Анна, лежа на своей кровати в Патни, часто смотрела на маму. И знакомое чувство поднялось в ней: Анна не выносила, когда мама была несчастной. Это нужно как-то исправить!

Мама взглянула на Анну:

– Она моложе, чем я.

– Но, мама…

– Ты не знаешь, каково это! – вскричала мама. – Ты тоже молодая, и у тебя есть Ричард. – Она отвернулась к стене и заплакала. – И почему мне не дали умереть? Папе позволили уйти с миром – я об этом позаботилась. Почему мне не дали этого сделать?

Анна и Макс переглянулись.

– Мама… – начал Макс.

У Анны затекли ноги, поэтому она поднялась. Она не осмелилась их растирать (вдруг это бестактно?), отошла к окну и стояла там, сгибая и разгибая колени.

– Мама, послушай: у тебя был тяжелый период. Но я уверен: все наладится. В конце концов, вы с Конрадом столько лет вместе! – Макс старался говорить убедительно, по-адвокатски.

– Семь лет, – отозвалась мама.

– Вот именно. А эта интрижка – она для него ровным счетом ничего не значит. Он сам так сказал. Когда люди так долго находились в добрых отношениях, они способны преодолеть и более серьезные неприятности.

– У нас были добрые отношения, – согласилась мама. – Мы были прекрасной парой. Все так говорили.

– Ну вот!

– Ты знаешь, что мы заняли второе место в турнире по бриджу? А там принимали участие пары из Англии и Америки, очень опытные. И мы могли бы сыграть вничью с той парой, которая победила. Но там было глупое правило…

– Вам всегда было хорошо вместе!

– Да, – повторила мама. – В течение семи лет. – Она взглянула на Макса. – Как он мог все испортить? Как он мог?

– Такое случается.

Но мама не слушала.

– А как мы проводили отпуска! Когда у нас появилась машина, мы поехали в Италию. Он вел, я сверялась с картой. И мы нашли такое чудесное местечко у моря… Я посылала вам фотографии, помните? Мы были так счастливы! И не только я, но и он. Не меньше, чем я! Он мне так и сказал: «Никогда в жизни я не был так счастлив, как сейчас». Его жена была очень скучной, понимаете? У них ничего такого не было, они никуда не ездили. Все, что ей было нужно, – это прикупить еще мебели.

Макс согласно кивнул. Мама, погрузившаяся в воспоминания, вдруг повернулась к нему:

– Эта девчонка… с которой у него был роман. Ты знаешь, что она немка?

– Нет, – ответил Макс.

– Да, немка. Молодая немецкая секретарша. Малообразованная, плохо говорит по-английски, и даже не очень хорошенькая. Только… – Мамины глаза снова увлажнились. – Только молоденькая!

– Мама, это не стоит внимания, честное слово!

– А что тогда стоит внимания? Что-то за всем этим стоит. Нельзя взять и разрушить счастье семи лет без всякой на то причины!

Макс взял маму за руку.

– Послушай, мама: не надо искать тут особых причин. Оно просто случилось – и всё. Но для Конрада в этом не было ничего серьезного – кроме твоей реакции на случившееся. А потом он постоянно был рядом с тобой. Разве он тебе не говорил?

– Говорил, – отозвалась мама слабым голоском. – Но как я могу ему верить?

– Думаю, можешь, – заметила Анна. – Я провела с ним два дня, и, думаю, он говорит правду.

Мама коротко взглянула на Анну и снова перевела взгляд на Макса.

– Я тоже так думаю, – сказал Макс. – Вечером мы с ним встретимся. Я поговорю с ним и узнаю, что он действительно думает. Обещаю, что в точности передам тебе его слова. Но я уверен: все будет хорошо.

Мама откинулась на подушках, уже не сдерживая слез:

– Ох, Макс, как я рада, что ты здесь!

Позже, в машине, Анна глядела в окно на развалины и на строящиеся дома, пролетавшие мимо в свете уличных фонарей, и думала: чем же все это закончится? Конрад, как обычно, вел машину умело и осторожно. И ей пришло в голову: а ведь она не представляет, о чем Конрад думает. Видимо, он решил показать им город. Макс сидел рядом с Конрадом на переднем сиденье, а тот сообщал, мимо каких достопримечательностей они проезжают: Курфюрстендамм… Лейбницштрассе… Церковь кайзера Вильгельма… Потсдамская площадь…

Анна увидела солдат, нечто похожее на заграждение, а над заграждением – хорошо освещенную вывеску: «Вы покидаете зону американского сектора». Было холодно и темно. Несколько молодых людей, разбившихся на группки, хлопали в ладоши и топали ногами. Многие держали плакаты. Анна увидела, как они разом приблизились к заграждению и стали скандировать:

– Russen raus! Russen raus! Русские, вон!

Конрад, взглянув в зеркало заднего вида, перехватил взгляд Анны:

– Они за венгров. Вряд ли они чего-то добьются, но хорошо, что люди пытаются помочь.

Анна кивнула:

– В Лондоне таких тоже много.

Потсдамская площадь осталась позади.

– Русские как-то на это ответят?

– Не криками и не лозунгами. Существует множество более эффективных способов – например, ужесточение проверок на дорогах к Берлину. Это значит, что поездка из русской зоны и обратно будет занимать в два раза больше времени.

Вдалеке еще слышались выкрики протестующих. Группа марширующих американских солдат, вооруженных, в касках, мелькнула перед глазами и исчезла во тьме.

– Неужели ты не боишься жить вот так, в осаде? – спросила Анна. – А вдруг русские нападут? – Она пыталась говорить равнодушно – но у нее не вышло.

Макс хмыкнул через плечо:

– Не волнуйся, Малыш! Обещаю: до тебя они не доберутся.

– Если бы русские захотели напасть, – сказал Конрад, – им бы хватило десяти минут, чтобы захватить Берлин. Всем, кто здесь живет, это известно. Русские не делают этого, потому что понимают: это означает войну с Америкой.

– Да.

– Они не станут рисковать и начинать третью мировую войну даже ради того, чтобы добраться до тебя, – заметил Макс.

Анна рассмеялась – не совсем искренне. На заднем сиденье машины было холодно. А когда Конрад резко свернул за угол, Анна вдруг почувствовала, что ее тошнит. «Только не это!» – подумала она.

Конрад взглянул на нее в зеркало переднего вида.

– Мы едем ужинать, – сообщил он. – Это всего через три улицы. Я заказал столик в ресторане, где ты уже была. Надеюсь, ты не возражаешь: в прошлый раз тебе там понравилось.

Оказалось, это то самое место, где они отмечали их с Ричардом решение пожениться. И, как только Анна узнала этот теплый, прокуренный зал и столики с красными скатертями, отделенные друг от друга деревянными лавочками с высокими спинками, ей сразу стало лучше.

– Что будете пить? – спросила хозяйка.

(В тот раз, когда мама сообщила ей, что́ они отмечают, та принесла им шнапс за счет заведения.)

Конрад заказал виски. Хозяйка принесла заказ и спросила по-немецки:

– Воссоединение семьи?

– Можно и так сказать, – ответил Конрад.

Как бы нелепо это ни звучало, именно это они и ощущали.

Конрад сидел между ними и, как обожаемый и великодушный дядюшка, давал Максу советы по поводу вина, заботился о том, чтобы им было удобно, и то и дело наполнял их бокалы. Говорил он между тем только на общие темы: о сомнительном обещании русских покинуть Венгрию, если восставшие сложат оружие; о проблемах в Суэцком регионе, где Израиль атаковал египтян. («Надеюсь, Венди это не коснется, – заметил Макс. – Хотя Греция и недалеко…») Потом, когда они покончили с горячим, Конрад откинулся настолько, насколько ему, полному человеку, позволила узкая деревянная лавочка, и повернулся к Максу.

– Твоя сестра наверняка рассказала тебе в общих чертах, что именно произошло, – сказал он. – Но, думаю, тебе хотелось бы знать подробности.

– Да, – согласился Макс, – хотелось бы.

– Конечно. – Конрад аккуратно положил нож и вилку с разных сторон тарелки. – Не знаю, упоминала ли ваша мама об этом в письмах, но не так давно она ездила на несколько дней в Ганновер. Ее отправили в важную командировку, она гордилась этим поручением. Пока ее не было, у меня… возникла связь… с другой женщиной.

Оба – и Макс, и Анна – посмотрели на Конрада. Казалось, тут нечего комментировать.

– Эти… временные отношения не были серьезными. С ними покончено. Я рассказал об этом вашей маме: не хотел, чтобы она узнала от кого-то другого. Я думал, она достаточно зрелый человек, чтобы увидеть случившееся в правильном свете…

(«Однако!» – подумала Анна. До сих пор она сочувствовала ему, но… Неужели он мог верить, что мама воспримет это спокойно?)

– …мы все-таки давно не дети…

Анна взглянула на Конрада. На его добром, постаревшем лице возникло забавное упрямое выражение. «Как у маленького мальчика, который утверждает, что часы не работают совсем не потому, что он разобрал их», – пришло Анне на ум.

– Но, Конрад…

Конрад утратил свою обычную невозмутимость.

– Да… Она должна была понять! За этим ничего не стояло! Я сказал ей: ни-че-го! Подумайте: ваша мать – умная, энергичная женщина. Она невероятно жизнелюбива. За проведенные вместе годы она научила этому и меня. Все, что мы делали вместе – встречи с друзьями, отпуска, даже рабочие дела, – я никогда не осилил бы без нее. А та другая девушка… она молоденькая секретарша. Она нигде не была, ничего толком не умеет, живет с матерью, готовит, чинит одежду, с трудом связывает слова…

– Но тогда – почему? – спросил Макс.

– Не знаю. – Конрад нахмурился, пытаясь найти разгадку. – Думаю… – сказал он наконец, – думаю, это была небольшая передышка.

Его слова прозвучали настолько нелепо, что Анна рассмеялась. Взглянув на Макса, она увидела, что и он смеется. Их насмешили не только слова Конрада, но и то, что он подразумевал.

Мамина неуемная энергия утомляла. Ты ни на мгновение не мог забыть о ее присутствии, даже если у нее все было хорошо.

– Ну разве не прелесть? – восклицала она, и только попробуй с ней не согласиться. – Не правда ли, чудесный день?

Или «чудесное место», «чудесное блюдо» – если оно ей понравилось. Она с завидной страстью добивалась того, что казалось ей благом, – места на пляже, работы, дополнительного выходного – и сражалась за это с такой решимостью, которой большинство людей просто не могли противостоять.

– Ваша мама в этом не виновата, – сказал Конрад. – Она так устроена. – Он слегка улыбнулся. – Immer mit dem Kopf durch die Wand[15].

– Так и папа про нее говорил, – заметила Анна.

Анна как-то пыталась перевести Ричарду это выражение. Оно означало не «стоять и биться лбом о стену» – а именно «пробивать стену головой» как принцип жизни.

– В самом деле? – уточнил Конрад. – Ваша мама не рассказывала мне об этом. Но ее вынуждали к этому обстоятельства: дать вам обоим образование, не имея на это денег; найти работу, не имея должной квалификации. Полагаю, без ее способности пробивать лбом преграды вы не сумели бы пережить эмиграцию более-менее благополучно.

– Да, конечно. – И Анна, и Макс это знали, и не было нужды об этом напоминать.

Возникла небольшая пауза.

– А эта другая девушка, секретарша… – сказал наконец Макс. – Что она думает? Она тоже знает, что все кончено?

На лице Конрада опять появилось упрямое выражение, как у маленького мальчика.

– Я сказал ей. Дал ясно понять.

Тут из облака сигаретного дыма и гула немецких голосов возникла хозяйка и поставила перед ними кофе и три маленькие рюмочки:

– Немного шнапса. За воссоединение семьи!

Они поблагодарили хозяйку, а Конрад отпустил шутку о тяжком бремени семейного человека. Хозяйка рассмеялась и исчезла в клубах дыма. Конрад снова повернулся к Максу.

– А дальше? – спросил Макс. – Что будет дальше?

– Дальше? – Маленький мальчик исчез, и Конрад снова стал самим собой – некрасивым, престарелым, много повидавшим евреем. – Мы соберем осколки и сложим их заново. – Он поднял маленькую рюмочку и поднес к губам: – За воссоединение семьи!

Вечер того дня оставил в Анне праздничное ощущение. Она чувствовала счастливое смущение, потому что опьянела – не столько от шнапса, сколько от мысли, что все снова будет хорошо. Мама преодолеет свои переживания. Конрад позаботится о ней, как делал это всегда. Если бы все они вместе (в первую очередь – Анна) не спасли маму от глупой, нелепой смерти в состоянии отчаяния, это было бы непростительно!

Напряжение между Максом и Конрадом тоже спало. Они безо всякой неловкости обменивались анекдотами из юридической практики, как это между ними водилось. А когда Анна вернулась из дамской комнаты (это жизненно важное помещение почти полностью заняла крупная женщина, заправлявшая свои жесткие седые волосы под фетровую шляпу), Конрад и Макс покатывались от хохота, как и подобает старым друзьям.

Настроение у Анны стало портиться только тогда, когда Конрад повез их в гостиницу. Возможно, из-за холодной погоды или из-за невеселого вида недостроенных зданий на улицах, которые патрулировали солдаты. Но, скорее всего, поняла Анна, все дело в том, что было уже слишком поздно звонить Ричарду. Ее вдруг охватила тоска по дому, она чувствовала себя подавленной и ужаснулась, когда Конрад у входа в гостиницу неожиданно сказал:

– Я рад, что ты можешь какое-то время побыть в Берлине. Это много значит для нас.

Она не нашлась что ответить, и только когда Конрад ушел, сердито обратилась к Максу:

– Ты сказал Конраду, что я остаюсь?

Они стояли в маленькой столовой, которая служила и приемной; заспанная девочка-подросток, очевидно родственница хозяйки, собиралась выдать им ключи.

– Не знаю… Может, и я… – отозвался Макс. – Но ты же в любом случае собиралась остаться?

– Я всего лишь сказала: может быть! – Анну вдруг охватила паника. – Я не говорила ничего определенного. Я хотела сначала поговорить с Ричардом!

– Ну так ничто не мешает тебе объяснить это Конраду. Не понимаю, почему надо так реагировать.

Макса, очевидно, задели слова Анны, и они стояли у регистрационной стойки, вызывающе глядя друг на друга.

– Комнаты пять и шесть, – сказала девочка, протягивая им ключи и клочок бумажки. – И телефонограмма для дамы.

Телефонограмма была от Ричарда. Конечно! Он ей звонил и не дозвонился. В записке было только его имя, написанное с ошибкой. Ричард даже не мог оставить сообщение, потому что в гостинице никто не говорил по-английски.

– О черт! Черт-черт-черт! – вскричала Анна.

– Успокойся, ради бога, – сказал Макс. – Завтра вечером он непременно позвонит снова.

– Завтра я иду на эту дурацкую вечеринку, – продолжала кричать Анна. – Конрад все организовал! Каждый может решать, как мне тратить свое время! Нельзя ли хотя бы иногда советоваться со мной? Может, когда ты в следующий раз захочешь строить на мой счет долгосрочные планы, то сначала спросишь меня?

Макс казался пристыженным.

– Что еще за вечеринка? – спросил он.

– Это имеет значение? Какое-то сборище в британском консульстве.

– Послушай, – Макс старался говорить спокойно, – ты делаешь из мухи слона. Если хочешь, я сам все объясню Конраду. Тут не о чем переживать.

Но это, конечно, была неправда. Теперь, когда Конрад думал, что Анна остается, было гораздо сложнее сказать «нет» и разочаровать его.

Лежа в одиночестве в кровати, Анна стала думать о Лондоне – и о Ричарде. К своему ужасу, она обнаружила, что не может ясно представить себе лицо мужа. Внутри у нее все сжалось. К горлу подступила знакомая тошнота, и долгое время Анна лежала в темноте под тяжелым ватным одеялом и прислушивалась к отдаленному громыханию поездов. В какой-то момент она не выдержала: встала, вытащила из чемодана чистый носовой платок и, забравшись обратно в кровать, положила его на живот.