1985 г. Витебск

Николай Игнатович не поехал на задержание маньяка по разным причинам. Главной из которых было то, что он не верил до конца в случившееся. Тогда еще не было понятно, что Геннадий Михасевич именно тот, кого все так искали. Он был просто очередным подозреваемым из списка. Пусть на него все и возлагали такие надежды, но Игнатович за эти полтора года слишком много раз понапрасну надеялся. Даже когда ему кто-то доложил, что Михасевич по дороге раз десять просил остановиться, чтобы подышать и сходить в туалет. Он не пытался сбежать. Казалось, что он прощается с вечно пугающим его шелестом листвы. Осень уже сорвала большую часть листвы с деревьев, но лес под Витебском все еще казался живым. Кое-где над деревьями летали вороны и тревожно каркали над головой. По земле стелилось месиво из пожелтевших и почерневших листьев.

Через несколько дней Геннадий Михасевич дал свои первые признательные показания. Только сейчас следователь прокуратуры начал понимать, что, похоже, они все же поймали того, кого искали. В те дни вся прокуратура как будто замолкла в тревожном напряжении. Сплетни рассказывали полушепотом, а по коридорам старались пробегать как можно быстрее, не заглядывая друг другу в глаза. Дел об удушениях девушек за эти годы было очень много. Почти каждый сотрудник постарше работал хотя бы по одному из этих дел и сейчас в ужасе искал ошибки в собственной работе. Мечислав Гриб распорядился, чтобы все допросы Михасевича записывали на видеокамеру. Это очень осложнило всем работу. Ни Михасевич, ни следователь не могли забыть о том, что ведется съемка.

– Ненавижу женщин. От них в моей жизни были все проблемы, – неожиданно сказал Михасевич.

– Как же так? У вас же дочь? – слишком фальшиво, как будто разговаривал с ребенком, спросил следователь.

– Она не женщина. Она Лена, – искренне удивился Геннадий, и впервые за все время допросов в его глазах появились слезы.

Больше всего поражало, что он в деталях помнил каждый свой шаг, независимо от того, сколько лет прошло с момента преступления. Он детально помнил о том, где и как закапывал тела своих жертв, даже если речь шла о девушке, которую он убил больше десяти лет назад. Кажется, он даже гордился тем, насколько важен и нужен сейчас. Часто бывало, что он шутил на следственных экспериментах. Отвечал искренно, иногда смущался интимных деталей, но никак не демонстрировал вины или раскаяния. <…> Полагаю, он считал, что смог устроить некоторый тест нашей системе. Проверку мы не прошли… И ничего не исправили.

День за днем он рассказывал о все новых эпизодах с девушками, а затем согласился показать места захоронения так и не найденных трупов. Он помнил их очень отчетливо. На следственные эксперименты было решено взять манекен, на котором можно было показать, что Геннадий делал с девушками, но Михасевича он пугал. Поначалу он не показывал этого, но когда его посадили в фургон для перевозки заключенных вместе с этим манекеном, тот с ужасом и раздражением выкинул его на землю и попросил больше не использовать его. Показывать пришлось на людях. Убийца рассказывал обо всем охотно, только иногда стеснительно опуская глаза, вспоминая о каком-то случае, который казался ему унизительным. Во всем остальном он вел себя очень свободно, часто улыбался и шутил, а вскоре даже полюбил сниматься на камеру, которая фиксировала сейчас каждый его шаг.

Впервые в жизни Геннадия Михасевича слышали и слушали, и сейчас он чувствовал, что в его власти сделать действительно что-то важное. Впервые на него обратили внимание.

* * *

Михаил Кузьмич Жавнерович пришел в прокуратуру в последний раз в начале 1986 года. Его отстранили от дел, отправили на пенсию и даже возбудили уголовное дело о превышении должностных полномочий. Через пару месяцев, правда, дело закрыли, так как Михаил Кузьмич подлежал амнистии как ветеран Великой Отечественной войны.

Очень жаль, что выяснились такие досадные обстоятельства этих дел, но спросите у меня, мог бы я поступить как-то иначе, и я бы ответил, что нет. Сами подумайте, человек признает свою вину, рассказывает все подробности совершенного преступления, более того, показывает место убийства, где во всех деталях описывает произошедшее. В этой ситуации я вижу своим долгом обеспечить заслуженное наказание для такого человека. Мне даже в голову не могло прийти, что невиновный человек может себя оговорить. Это ж надо испугаться следователя настолько, чтобы согласиться подписать себе смертный приговор! Мне и сейчас в такое сложно поверить.

Сейчас он пришел сюда на правах обычного пенсионера, который еще не смирился с тем, что больше не нужен обществу. Никто не посмел не пустить мэтра в изгнании. Пожилой мужчина с безжизненными водянистыми глазами и немного неуклюжей походкой в последний раз прошелся по коридорам здания прокуратуры и зашел в кабинет Николая Игнатовича. Никто из них не знал, что нужно говорить. Действующий следователь с неприятным, как будто бы вырубленным из камня лицом с нависшими надбровными дугами и скорбными морщинами вокруг рта не испытывал ненависти к Михаилу Кузьмичу. Следователь был одним из длинного списка тех, кому насолил Игнатович, одним из еще более длинного списка тех, кто пытался уничтожить его карьеру. Ему всегда было плевать на карьеру, ему было важно, чтобы на консультации к адвокату не приходили родственники невинно осужденных. Он слишком хорошо знал, что адвокат не может им никак помочь, кроме как выслушать.

– Вы оказались правы. Убийца был рядом. Я каждую неделю видел его на собраниях дружинников, – сказал вдруг Николай Игнатович. Эта новость заметно обрадовала безобидного и уже никому не нужного старика, который всю свою жизнь отдал на служение системе, которая теперь всеми силами пыталась от него откреститься.

– Я одного не могу понять: зачем тебе нужно было защищать всех этих колхозников? Они ж тебе не родственники, не друзья, насильники и убийцы в основном, – спросил Михаил Кузьмич под конец разговора.

– Потому что все должно быть по закону, – ответил следователь то, что говорил в любой непонятной для себя ситуации. Михаил Кузьмич замолчал, а потом повернулся к двери. Уже уходя, он бросил следователю:

– Не пропусти свое время, Игнатович, оно не продлится долго. Оно у всех слишком быстро заканчивается.